Они держали Мехитабель Типпет в тюрьме военной полиции, унылом здании в северо-западной части Боулинг-Грина. Я отправился туда прямо от мистера Таунли.

Часть здания была отведена для временного размещения беженцев, прибывавших в город без средств к существованию или друзей, которые могли бы за них поручиться. Эти несчастные вели жалкое существование. Их содержали в двух больших камерах: мужчин – в одной, женщин – в другой, и выводили на прогулку во двор между женским и мужским отделением.

Камеры располагались частично ниже уровня земли, так что летом там, по крайней мере, было прохладно. Перенаселенность стала проблемой для города, принявшего намного больше беженцев, чем он мог переварить, а те из них, кто не имел собственных средств, стали для правительства тяжким бременем.

В военной полиции меня хорошо знали, поскольку я нередко бывал там по служебным делам. Клерк провел меня по каменной лестнице вниз, в комнату, где ответственный чиновник выполнял роль старшего надзирателя, контролирующего прибытие и убытие беженцев. Старшим надзирателем был краснолицый виргинец, разжиревший на поборах, широкую возможность для которых открывала его должность.

И хотя я никогда не давал ему взяток, он встретил меня чрезвычайно любезно и, рассыпавшись в комплиментах, попытался ненавязчиво рекламировать себя, поскольку имел явно преувеличенное представление о моем влиянии в штаб-квартире и о тех привилегиях, которыми я обладал.

– Девочку привели или вчера, или сегодня рано утром, – сказал я. – Ее зовут Мехитабель Типпет, она из округа Уэстчестер.

– Я знаю, сэр. Она едва не прокусила мне руку, когда мы определяли ее сюда.

Боже правый, подумал я, у нее это уже вошло в привычку, она ведь и беднягу Грантфорда тогда укусила.

– Сейчас же приведите ее ко мне!

– Да, сэр, конечно. Хотите поговорить с ней здесь?

– Вы меня не поняли. Ее следует передать на мое попечение.

Надзиратель прищурил глаза. Интересно, какие грязные мысли на мой счет возникли у него в голове? Ходили слухи, что он не гнушался вымогательством сексуальных услуг у женщин, находившихся под его надзором. А ведь давно известно, что низкий человек склонен приписывать и другим самые низкие мотивы.

Впрочем, он хорошо понимал, что со мной лучше не связываться. Пыхтя от напряжения, он поспешил за надзирательницей, отвечавшей за женское отделение. Спустя десять минут эти двое вернулись с девочкой, зажатой между ними, как лесной орех в гигантских щипцах для орехов.

Если бы я столкнулся с Мехитабель на улице, то, скорее всего, не узнал бы ее, хотя с момента нашей встречи прошло менее двух месяцев. Она была тогда очень худой, это я хорошо помню, с копной темных волос. Но ребенком. Ее платье было залатанным и выцветшим, но чистым.

На ней было то же самое платье, но теперь не только залатанное и выцветшее, но и ужасно грязное и рваное. Она осталась такой же худой, а ее волосы казались еще более спутанными, чем тогда, когда мы застукали ее за ловлей рыбы в пруду в Маунт-Джордже. Лицо девочки уже не выглядело чистым, хотя кто-то явно попытался наспех вымыть его, отчего на платье остались грязные разводы.

Тем не менее самая разительная перемена состояла в том, что за восемь недель, прошедших после нашей встречи, она будто сразу резко повзрослела. В выражении ее лица чувствовалась настороженность. Крошечные грудки натягивали тонкую ткань платья. Да, она по-прежнему оставалась юной, но внезапно утратила все, что было в ней детского.

Потеряла? Или ее этого лишили?

– А как насчет вещей? – спросил я.

– Вот, ваша честь. – Надзирательница протянула мне потрепанную соломенную корзинку.

– Отдайте это ей.

Надзирательница беспрекословно повиновалась. Они со старшим надзирателем отошли подальше от девочки. Ну а та даже не смотрела на меня, ее лицо оставалось безучастным.

– Ты пойдешь со мной, – заявил я. – Я беру тебя на поруки.

Мехитабель не проронила ни слова, но пошла следом, держась в паре шагов от меня, точно побитая собака. Я вывел девочку на свежий воздух и остановился. Она озиралась вокруг, глядя на толпы народу и высокие дома. Возможно, впервые за свою короткую жизнь она видела большой город.

– Мехитабель… – произнес я.

Она облизала потрескавшиеся губы и провела рукой по бедру – жест, подходящий скорее для зрелой женщины и другого места.

– Что я должна сделать, сэр?

Лицо Мехитабель внезапно утратило все оставшиеся краски, и она начала раскачиваться. Я взял ее за руку. Девочку, похоже, передернуло от моего прикосновения, но она не сопротивлялась. Я подвел Мехитабель, легкую, как пушинка, к скамье неподалеку.

– Когда ты в последний раз ела?

Она пожала худенькими плечами:

– Думаю, вчера, сэр.

Я нашел на Бродвее кофейню между Барклай-стрит и Робинсон-стрит. В это время дня народу было немного. Я провел Мехитабель к одной из уединенных кабинок в глубине зала, сел за столик и жестом пригласил свою подопечную занять место напротив. Когда к нам подошел официант, я заказал для нее суп, хлеб и портер, чтобы запить еду, а для себя – хереса.

Меня поразило, что она, похоже, не нашла странным, что я позволил ей сесть со мной за столик. Неужели невзгоды лишили ее способности удивляться? Может, она, дочь фермера-арендатора, до войны знавала лучшие времена? А может, это всего-навсего американская манера не обращать внимания на классовые различия?

Когда принесли еду, я велел Мехитабель есть не спеша. Бесполезно. Все равно что бросать слова на ветер! Уже через секунду в миске и тарелке ничего не осталось. Мехитабель подобрала крошки, послюнив палец, и попросила добавки.

– Нет. Пусть сперва еда уляжется в животе. А потом получишь еще.

Секунду-другую мы пили в полном молчании. Она сидела, понурившись, черные волосы плотным занавесом падали ей на лицо. Между спутанными прядями деловито сновала серая вошь.

– Лучше расскажи мне, что произошло.

Она осталась сидеть с опущенной головой.

– Мистер Варден вернулся вскоре после вашего ухода, сэр.

– Варден? – Джек называл мне это имя. – Пресвитерианский священник? Глава местной милиции?

– Да, сэр. Должно быть, кто-то за нами шпионил и донес на нас. Варден велел пороть мою мать до тех пор, пока она не скажет, куда вы ушли, зачем появились на Спорных территориях и что делали в Маунт-Джордже.

– Но она ничего не знала.

Мехитабель пропустила мои слова мимо ушей:

– И у нее случился припадок, сэр. Может, от боли. И она померла прямо под плетью. У нее и раньше были приступы, хотя и не такие сильные. А мистер Варден сказал, это Господь свершил свой суд над грешницей и предательницей.

– А что потом было с тобой?

– Мистер Варден взял меня в свою семью, чтобы я работала судомойкой, сэр. Он сказал, это акт христианского милосердия. Платить добром за зло. И Бог его за это вознаградит.

Речь Мехитабель была гладкой, но монотонной, как будто она зачитывала скучный чужой отчет о ком-то, кто ее не слишком интересовал.

Кров и еда, подумал я. По крайней мере, она была в безопасности среди знакомых людей. Но тогда почему она убежала?

– А что слышно о твоем брате? Он по-прежнему в армии в Южной Каролине?

– Он умер от оспы, и я надеюсь, что он в раю.

– Так ты поэтому ушла от Варденов?

Ее голос оставался таким же монотонным:

– Они отправили меня спать в хлев, сэр. Миссис Варден сказала, если я захочу есть, то могу доесть остатки корма для свиней. А ночью пришел мистер Варден и прилег рядом со мной на солому.

– Что? Ты хочешь сказать…

Мехитабель наконец подняла голову, ее взгляд остановил меня на середине фразы.

– Он сказал, что он совсем как Элифаз, феманитянин, друг Иова, сэр. Он сказал, что пришел соединиться со мной и утолить мои печали, но если я пожалуюсь или обмолвлюсь об этом хоть словечком, то он велит высечь меня до крови за воровство, а потом выставит за дверь голышом.

Голышом. Внезапно Мехитабель снова стала ребенком. Я вспомнил, как моя дочь Лиззи радостно визжала, когда мы раздевали ее перед купанием возле кухонного очага, а потом кричала, что она совсем голышом, совсем как Адам и Ева в райском саду.

– И что ты сделала?

– Стащила немножко еды и сбежала. Я хотела попасть в Нью-Йорк и попросить капитана Винтура мне помочь.

– Ты добралась сюда самостоятельно, без чьей-либо помощи?

Она покачала головой:

– По дороге я связалась с тремя мужчинами. Они сказали, что тоже идут сюда. И я пошла с ними.

Мехитабель снова потупилась.

Ее слова прозвучали двусмысленно, хотя, вероятно, не намеренно. Я догадался, что случилось потом. Война делает из нас животных, особенно из сбившихся в шайку мужчин, сбросивших с себя оковы морали и дисциплины. Мехитабель заплатила за покровительство единственной имевшейся у нее монетой.

Через секунду она пошевелилась и сделала большой глоток портера.

– На Королевском мосту мне сказали, что капитана Винтура убили, – продолжила девочка. – Тогда я постаралась найти вас вместо него.

– И правильно сделала, – похвалил я Мехитабель. – Теперь тебе больше не нужно волноваться за свое будущее. Я поговорю с судьей Винтуром и миссис Арабеллой, ну а там мы что-нибудь придумаем.

– Но мисс Белле это может не понравиться, сэр.

– С чего вдруг? Она не будет винить тебя за смерть капитана Винтура, дитя. Ты здесь совершенно ни при чем.

– Нет, сэр, дело не в этом. Просто я буду напоминать ей о той ночи, когда убили сквайра. – Мехитабель посмотрела на меня большими карими глазами, бесхитростными, как у маленького зверька. – Понимаете, сэр, я там была.