Фортуна нам улыбалась, хотя и не слишком долго.

Оказывается, в ходе своих отчаянных поисков я добился того, на что, собственно, и не рассчитывал. Я набивал шляпу импровизированными снарядами возле небольшой ниши за кухонным очагом. Именно там некогда стояла металлическая печь, труба которой соединялась с основным дымоходом. Печь никуда не делась, как я и говорил, однако теперь она лежала на боку. Падая, печь раздавила маленький сундучок из красного дерева с латунными накладками. Сундучок находился или прямо под печкой, или между печкой и стеной.

Впрочем, времени на вопросы и объяснения у нас не было. Винтур хотел, чтобы я помог ему отодвинуть печь. Использовав стропило в качестве рычага, мы в два счета справились с задачей. После этого я остался сторожить дверь, а Джек принялся рыться в обломках. В сундучке имелось несколько ящичков, и Винтур особенно тщательно обследовал те, что были обиты бархатом.

Все это время я ждал нападения. Но ничего не случилось. Я знал, что противник должен готовиться к броску. Все мои чувства настолько обострились, что мне казалось, будто я слышу посторонние звуки в этой тяжелой тишине. Стоя на страже и напряженно прислушиваясь, я пытался собрать кое-что необходимое для бегства, однако не слишком преуспел в этом, поскольку постоянно отвлекался.

В какой-то части моего мозга, интенсивно работавшего в минуту опасности, мало-помалу сформировалась мысль: «Итак, значит, это и есть шкатулка с диковинками, о которых говорил Джек. Мешанина из разломанных деревяшек, металла и камня. И это все? Неужели ради этого Грантфорд и Абрахам отдали свою жизнь?»

Наконец Винтур закончил. Мы поднялись по лестнице, постоянно оглядываясь на дверь, пересекли мансарду и подошли к окну на фронтоне. Винтур беспрерывно улыбался глупой улыбкой. На плече у него висела кожаная сумка на ремешке. Пока я пытался открыть окно, он держал под прицелом пистолета забаррикадированный дверной проем. Сперва створка окна упорно отказывалась открываться: слишком сильно разбухло и покоробилось дерево. Но в конце концов створка все же поддалась осторожному давлению и открылась с таким жутким скрипом, что нервы мои затрепетали, как у кисейной барышни.

Мы пролезли через окно на покатую крышу доильного зала. И с этой выгодной точки обзора увидели почерневшие руины особняка менее чем в сотне ярдов от нас. Мимо нас поспешно проскользнула и скрылась в трещине в дранке ящерица.

Во время спуска никто из нас не проронил ни слова. У края ската крыши Винтур перевернулся на живот и, перевалившись через край, спрыгнул на землю ногами вперед. Я последовал его примеру, но приземлился не слишком удачно и, потеряв равновесие, свалился на землю. Джек помог мне подняться, и уже через секунду мы бежали по пастбищу, продираясь сквозь непролазные заросли сорняков и некошеной травы.

Наконец мы добрались до руин особняка, откуда открывался вид на неглубокую долину и поросший лесом склон дальнего холма. Схватив Винтура за руку, я ткнул пальцем в сторону пруда. Слева от нас, в противоположном от пруда конце долины, в сторону дома направлялся отряд всадников. Их было не меньше дюжины, но они находились слишком далеко, чтобы мы могли хоть что-то толком разглядеть. Похоже, они ехали по подъездной дорожке к особняку. Ветер дул нам в спину, и мы не слышали стука копыт.

– Подкрепление, – заметил я. – Милиция?

– Или солдаты регулярной армии. Жаль, что у нас нет бинокля. Быстро сюда!

Мы укрылись в бараке, расположенном за уборными для прислуги и прачечной. Фасад барака был обращен в противоположную сторону от особняка и выходил в маленький садик, за которым находился заросший огород. Огонь нанес строению минимальный ущерб, поскольку крыша была крыта просмоленной вагонкой, стены сложены из грубо отесанных бревен, а щели между ними были замазаны глиной. Когда мы вошли внутрь, Винтур непроизвольно брезгливо поморщился.

Я впервые попал в помещение, специально построенное для рабов на отдалении от господского дома. Мы не стали здесь надолго задерживаться: нам лишь требовалось перевести дух и обдумать следующий шаг. К счастью, Винтур знал эти места как свои пять пальцев. Он вывел меня через заднюю дверь и провел по тропе, петлявшей вверх по склону холма за руинами особняка. Деревья и нестриженые изгороди обеспечивали нам минимальное укрытие. По мере подъема склон становился все круче, переходя практически в отвесный утес. Сразу же за краем долины пастбище закончилось, не выдержав натиска деревьев и кустов.

Мы попали в девственный лес. Тропа исчезла. Высокие деревья, переплетавшиеся корнями и ветвями, плотной стеной преграждали нам путь. Между деревьями были разбросаны камни, поросшие мхом и лишайником.

Здесь даже пешком идти было трудно, а значит, ехать на лошади было бы невозможно, так как лес оказался слишком густым, а подъем – чересчур крутым. Вокруг царил призрачный полумрак, мертвая тишина давила на уши. Непроницаемый зеленый полог из ветвей накрывал нас точно плащом.

На меня вдруг навалилась ужасная усталость. Несколько дней кряду все мои органы чувств пребывали в состоянии предельного напряжения и сейчас отчаянно нуждались в передышке, несмотря на нависшую над нами смертельную угрозу.

– Может, нам стоит укрыться и дождаться ночи? – спросил я.

– Мы не можем останавливаться ни на секунду, – оглянувшись, ответил Винтур.

– Но ведь под покровом темноты мы наверняка…

– Нет. Скоро они пустят по нашему следу собак.

И мы продолжили путь. Преодолели лесной перевал и, проследовав по течению ручья, оказались на дне уже другой долины. Мы несколько раз переходили ручей, чтобы сбить со следа собак, а иногда шли прямо по воде. По мере того как мы продвигались вверх по долине, лес постепенно расступался, и в конце концов мы оказались на пастбище, кое-где поросшем кустами и чахлыми деревцами.

Мы шли на восток. Солнце приятно грело нам спину, перед нами скользили длинные черные тени.

Со временем усталость сменилась ноющей тупой болью. Я следовал за Джеком Винтуром, словно нас связывала невидимая нить и влекла за собой. Я передвигался как во сне, машинально переставляя одну ногу за другой, а мои мысли бесконтрольно витали где-то далеко, не в силах остановить свой полет, как пух чертополоха на ветру.

По пути мы не встретили ни одной живой души. Когда Винтур наконец решил сделать привал, мы утолили жажду из лужицы у подножия скалистого выступа. Я успел положить в сумку несколько персиков из тех, что бедняга Грантфорд собрал в том саду, где покоились Фруд и его внучка, и мы с Винтуром под покровом вечерних сумерек разделили их по-братски. Другой еды у нас не было.

– Мы скоро выйдем на дорогу, – сообщил Винтур.

– На какую дорогу?

– На ту, через которую переходили утром. Там мы выйдем к другому ручью, а затем – на пустошь.

– Вы полагаете, нам следует вернуться тем же путем, каким мы попали сюда? – спросил я.

– Мы проделаем по крайней мере часть того же пути.

– А вы доверяете Типпетам?

Он посмотрел на меня непонимающими глазами:

– Конечно. Это ведь наши люди.

– Джек, нам нужна еда. И информация. Они могут хоть что-то знать о перемещении противника.

Он выпрямился, изображая из себя благородного джентльмена, и уставился на меня, задрав свой длинный нос:

– Мы не можем рисковать их жизнями.

Я громко расхохотался, что было крайне невежливо с моей стороны. Но он ужасно нелепо выглядел: ну прямо-таки вылитый Дон Кихот. Одежда Винтура была до неприличия грязной; он уже больше недели не брился. Мы были парой бродяг, Джек и я, а он разговаривал со мной так, словно был пэром Англии с годовым доходом в шесть тысяч.

– Прошу прощения, – сказал я. – Я так устал, что плохо понимаю, что делаю или говорю.

Его лицо оставалось серьезным.

– Эдвард, я принимаю ваши извинения.

Я с трудом сдержал очередной приступ смеха.

– Благодарю. Но моя точка зрения остается неизменной: мы должны найти Типпетов.

– Нет! – отрезал он. – Не сейчас. Тем более что на нас ополчилась вся страна.

– Хорошо, – произнес я.