Широкая улица Грильпарцера залита осенним солнцем. Яркие лучи играют на желтых стенах домов и на зеркальной глади окон. Деревянная мостовая напоминает твердый грунт лесных дорог.

В душной передней вяло топчутся люди в молочноголубых блузах. Наверху во втором этаже двери открыты настежь. Пахнет краской от дверей и кофе для прислуги.

Среди полного беспорядка в доме прислуга спокойно сидит на гнутых скамейках и ровно в пять часов пьет Яузенское кофе из толстых белых чашек.

И если от всего хозяйства когда-нибудь останутся покрытые пеплом обломки, то из-под них будет тихо подниматься кверху светлокоричневое маленькое облако дыма от кофе для прислуги.

Прислуга! С глубокой ненавистью в душе она оставляет весною город и с бессмысленной надеждой бежит в леса и горы — — —.

И с такою же ненавистью в душе она осенью покидает жалкие поля и с бессмысленной надеждой бежит в темницы города —.

Квартира спит, одетая в серые ковры и зеленый органтик, неумытая, непричесанная, спит тяжелым сном, опьяненная нафталином.

В октябре вдруг раскрываются белые ставни.

Хозяйка осматривает сонную квартиру враждебными глазами: „Тебя нужно разбудить, сибаритка, для новой уютной жизни — — —?!“

На всякий случай она обвязывает голову красным шелковым платком — — —.

Маргарита сидит в своей маленькой-комнатке с ее холодным октябрьским воздухом, темнокоричневыми коврами в золотых хризантемах и пыльной светло-коричневой изразцовой печью с золотыми линиями.

На ее лице лежат краски деревенского воздуха. Золотым ножичком она чистит изенбартскую грушу и кладет влажные сочные пластинки на белую тарелочку. Затем она их одну за другой кладет в рот, дает им растаять и устраивает благородную тихую оргию для своих вкусовых нервов.

А вокруг нее гремит бой.

Двери хлопают, скрипят, летают серые знамена, „молочноголубой“ полк, готовый на смертный бой с топотом занимает позиции — — —.

„Не сотрите краски с дверей — —“, кричит фельдмаршал в красном шелковом шлеме и, как говорят, бывает „везде и нигде“ — — —.

Необыкновенно тихо и спокойно сидит милое молодое создание в своей комнатке с ее холодным октябрьским воздухом, темнокоричневыми коврами в золотых хризантемах и пыльной светлокоричневой изразцовой печью с золотыми линиями.

Груша с белой тарелочки исчезла — — —. Молодая девушка медленно поднимается идет к окну, опирается локтями и кладет голову на руки — — —.

Сумерки.

На огромной коричневой стене дома видны яркоосвещенныя окна.

Белозеленый свет от ауеровской горелки, золотистожелтый от маленьких электрических рожков, матовый от печального газа, розово-красный и бутылочнозеленый от огромных шелковых абажуров английских столовых ламп — — —.

Из городского сада и с лугов доносится слабый аромат — —.

Как деревенская меланхолия, как последний привет летнего покоя — — —!

„Где моя постель, мое одеяло, мой матрац, моя подушка — — —?!“ говорит девушка, обращаясь к горничной.

„Я сегодня рано спать лягу, я утомлена — — —“.

У нее влажные глаза—  — —.

Понемногу гром орудий утихает и „молочноголубой“ полк уходит.

Вечером покой нисходит на поле битвы. Победоносный фельдмаршал снимает красный шелковый платок с головы и лагерные огни ламп и свечей мерцают сквозь тьму тихой ночи — — —.

Девушка грезит: „Прощай лето — — —!“