Происхождение: Падуя

B. 14 AD

D. 66 ГОД НАШЕЙ ЭРЫ

Грасеа Паэтус был человеком, который родился не в свое время. Он родился в Падуе примерно во время смерти Августа и принадлежал к богатой и знатной семье. Как это было принято в историях многих римских стоиков, он получил лучших и самых уважаемых наставников, которые привили ему талант к риторике, праву и, что самое главное, к принципиальной жизни.

Там, где другие стоики придумывали, как приспособиться к меняющимся временам, или ловко отстранялись, Тразея был сенатором старой закалки. Прошли десятилетия с тех пор, как мужество и самоотверженность Катона бросили тень на Рим, но Тразея так глубоко любил историю и философию, что фигуры далекого прошлого Республики были для него почти живыми и реальными. Как Зенону оракул сказал, что он может общаться с мертвыми посредством философии, так и Тразее.

Позднее Сенека напишет о том, что философам необходимо "выбрать себе Катона" — человека, который мог бы служить своего рода правителем, по которому они могли бы измерять и выпрямлять себя. Плутарх рассказывает, что Тразея с ранних лет выбрал Катона своим Катоном, а позже даже написал о нем книгу.

Скорее всего, Фразея вдохновлял и кружок Сципионов, который он видел в трудах Цицерона — ведь, как нам рассказывают, дом Фразея стал местом встреч поэтов, философов и политиков-единомышленников. За его обеденным столом, как и за столом Катона и Сципиона, велись долгие беседы о добродетели и долге и, к сожалению, о тревожном положении дел в их любимой стране. В любой вечер многие из стоиков, о которых пойдет речь на последующих страницах этой книги, могли оказаться в доме Тразеи — от Сенеки до Гельвидия Приска — и точно так же присутствовали призраки стоиков, живших до них.

Даже семья его жены привнесла свое собственное пьянящее наследие: Его жена, как и Порция, происходила из серьезного стоического рода. В 42 году нашей эры его теща покончила с собой по приказу императора Клавдия. Ее последними словами были "Видишь, это не больно", обращенные к мужу, который был вынужден последовать ее примеру.

При всем том, что творилось вокруг Фразеи — его раннее влияние, друзья-философы, глубокая приверженность общественному благу, — вряд ли он собирался идти на поводу у окружающих, независимо от того, кто был императором. Но Нерон? Все в жизни Тразеи не позволяло ему терпеть такого хозяина. Ничто в нем не могло просто смириться с тем, во что превратился Рим, и он был бы совершенно бесстрашен в этом неприятии статус-кво.

По мере роста сенаторской карьеры Тразея, подобно Рутилию Руфу и Катону, использовал свою власть для рассмотрения дел о вымогательстве. В 57 г. н. э. он энергично поддержал дело, возбужденное киликийскими посланниками, которые прибыли в Рим, чтобы обвинить своего бывшего губернатора Коссутиана Капито в вымогательстве. По словам Тацита, это был "человек, запятнанный большим количеством злодеяний", и, по сути, тот, кто открыто принимал свою коррупцию. На суде он не стал защищаться, был осужден и лишен сенаторского звания.

В нормальной политической обстановке это стало бы концом карьеры Капито, но Рим при Нероне не был нормальным. Всего через несколько лет звание Капито было восстановлено, и как-то увидел, что он ведет гражданские дела против других людей, в том числе против поэта, критиковавшего Нерона. Сенат приговорил поэта к смерти, но его остановило вмешательство Тразеи, который, как и Сенека в своем знаменитом труде "О милосердии", выступал за милосердие и сдержанность. Нерон согласился, но есть ощущение, что он не мог быть счастлив, оставив безнаказанной даже мелкую критику.

И все же, как ни досаждал Нерону Фрасея, Нерон не мог не уважать упорство своего противника. Когда кто-то однажды покритиковал Фрасею за несправедливое для Нерона решение по делу — видимо, ожидая благодарности от своего царя, — его упрекнули в подхалимстве. "Хотел бы я, — сказал Нерон, — чтобы Фрасея был мне таким же прекрасным другом, как и судьей".

Было неизбежно, что Катон и Цезарь, обладающие огромным притяжением, в конце концов столкнутся. Так случилось и с Тразеей и Нероном: один — сенатор, другой — Цезарь; один — сдержанный и принципиальный, другой — безвольный и поглощенный эго. Один требовал уступчивости, другой отказывался даже рассматривать такую возможность.

В 59 году нашей эры, когда Нерон убил свою мать, Тразея был потрясен. В то время как Сенека, казалось, готов был не замечать этого, коллеги Фразея по сенату поступили еще лучше: они не только приняли нелепое объяснение Нерона, отправленное в письме в сенат, что ему нужно было убить ее, потому что она была предательницей, которая планировала убить его, но и фактически решили наградить его почестями за совершение детоубийства. Тразея был настолько возмущен, что вышел и отказался голосовать.

В наше время сенаторы иногда воздерживаются от голосования в качестве политического прикрытия — если они не проголосуют, то не будут фигурировать в протоколе. Воздержание Тразеи было чем-то иным. Это была не трусость, а мужество. Он отказывался оправдывать наглую коррупцию и зло. Катон боролся с Цезарем и Помпеем с помощью филистеров, но это было тогда, когда Рим еще номинально был республикой. Все, что мог сделать Тразея сейчас, — это попытаться оказать моральное влияние, сказать людям: "Это ненормально". Так он и сделал, отказавшись от согласия, отказавшись от "резиновой печати", чего бы это ни стоило.

Он также не боялся, что кто-то может обидеться на это… или на любую другую его позицию.

Он отказался голосовать за божественные почести, которые Нерон пытался воздать своей новой жене Поппее — некоторые современники утверждали, что он убил свою мать за то, что она не одобряла их. На суде над Клавдием Тимархом — бароном-разбойником, "которого огромное богатство подтолкнуло к угнетению слабых", по словам Тацита, — Тразея агрессивно призывал к изгнанию. Его речь была "встречена с большим единодушием", как нам сообщают, только для того, чтобы быть отмененной императором, который, казалось, по конституции был неспособен сделать что-либо, что послужило бы общему благу. В течение трех долгих лет он открыто противостоял Нерону, который, в свою очередь, стал еще более открыто противостоять ему. В 63 году нашей эры Нерон отказался принять Фразея в своем доме, когда тот в сопровождении своих коллег-сенаторов пришел во дворец Нерона, чтобы поздравить его с рождением дочери.

Стоик должен научиться уходить, когда дело безнадежно. Сенека понял это слишком поздно, уже после того, как стал соучастником Нерона. На руках Фразея не было такой крови. Когда сенат позволил Нерону отвергнуть Фразея — одного из своих коллег, — он понял, что государству уже давно не помочь. Следующие три года он провел в полуотставке, работая над своими трудами о Катоне и изучая его философию, мало заботясь о смертном приговоре, который, как он полагал, вскоре его настигнет.

Тацит рассказывает, что Нерон просто искал подходящий предлог. Капито, человек, которого Тразея изгнал из сената за несколько лет до этого, помог ему его найти. Якобы Тразея отказался поддержать его на похоронах Поппеи в 65 году н. э., на что Нерон и Капито очень обиделись (иронично, учитывая вероятность того, что Нерон был причастен к ее смерти). В любом случае, по словам Тацита, обвинения Капито, с "сердцем, жаждущим худших злодеяний", были направлены на исполнение желания Нерона "предать смерти саму Добродетель", убив одного из немногих людей в Риме, не покорившихся тирании Нерона. "Страна в своем стремлении к раздору теперь говорит о тебе, Нерон, и о Фразее, как когда-то говорила о Гае Цезаре и Марке Катоне", — с коварным умыслом шептал Капито.

Это были злобные, недобрые слова и одновременно высшая похвала, которую Тразея только могла себе представить. Такова жизнь: Иногда наши враги, в силу своих страхов и замыслов, делают нам высший комплимент.

Фразея отказал Нерону в удовольствии подрывать его втайне. Он написал ему прямо: Назови свои обвинения и позволь мне защищаться. Нерон вскрыл письмо, ожидая от него преданности и предполагая, что Фрасея будет трусить и молить о пощаде. Вместо этого он обнаружил "вызывающую независимость невиновного человека". Для Тразеи не было другого выхода.

Для стоика, как и для нас, нет ничего другого, достойного быть.

Теперь, как и в случае с Цезарем и Катоном, роковой конфликт был запущен. Нерон перешел Рубикон, потребовав голову Тразеи, и сенат, разложившийся за последнее столетие пятью императорами, был готов встать на сторону тирании. Только Арулен Рустик, философ-стоик, не согласился и предложил заблокировать указ сената и спасти жизнь Фрасеи. Тразея попросила его не вмешиваться. "Ты только в начале своей карьеры на посту", — сказал он этому молодому человеку. "Хорошо подумай, какой путь ты выберешь в такие времена, занимаясь политикой". * Фрасея не нуждался ни в чьей защите. Он, как и Катон, решил вынести все, что принесет ему судьба.

Защита была намеренно не предложена, как и в случае с показательным процессом Рутилия Руфуса за много лет до этого.

Сенат принял решение убить его, а его зятя Гельвидия Приска отправить в изгнание.

Когда до него дошли первые слухи, Фрасея сидел со своими друзьями в саду, как они делали это уже много лет — поэтами, философами и магистратами. Эпиктет рассказывает, что Фрасея, погруженный в беседу о бессмертии души с киником Деметрием, встретил новость с сардонической покорностью: "Лучше я буду убит сегодня, чем изгнан завтра".

Нерон предложил Тразее ту же любезность, что и Сенеке: Он мог сам выбрать способ своей смерти. Для Тразеи это был еще один момент для беседы с великими мертвецами, которые были для него так реальны. Сократ. Цицерон. Катон. Даже недавно ушедший Сенека. "Нерон может убить меня, — сказал Тразея, повторяя последние слова Сократа, — но он не может причинить мне вреда".

Готовясь к смерти, Тразея первым делом призвал своих близких уйти, попрощавшись с ними и попросив позаботиться о себе. Затем он обратился к жене, которая хотела пойти по стопам матери и умереть вместе с мужем. Фрасея, в очередной раз доказав, что он более сочувствующий, чем Сенека, умолял жену упорствовать ради их дочери, поскольку с изгнанием Гельвидия она потеряет собственного мужа.

Когда прибыли чиновники с указом о смерти, Тразея удалился в свою спальню вместе с Деметрием Киником и Гельвидием Приском. Возможно, они несколько минут беседовали о философии, а может быть, Фрасея посоветовал Гельвидию вести бой на расстоянии. В конце концов, они перешли делу. Тразея попросил своих спутников вскрыть вены на обеих его руках.

Когда он лежал, истекая кровью, он — в знак уважения к знаменитому самоубийству Сенеки, совершенному всего за год до этого, — вознес молитву Юпитеру Избавителю и сказал юноше, вынесшему ему смертный приговор: "Ты родился в те времена, когда хорошо укреплять дух примерами мужества". Затем он повернулся к Деметрию и произнес свои последние слова, которые, подобно Фразее и всем остальным, были написаны на воде и исчезли в пучине истории.

Нерон устранил еще одного врага и потенциального противника своих излишеств. Но, как предупреждал Сенека, преступления возвращаются к тем, кто их совершает, и никто не может убить столько, чтобы стать неуязвимым.

Как и у всех деспотов и бандитов, поддержка Нерона ослабевала то постепенно, то сразу. Заговор против него, в который был втянут Сенека, показал, что народ начал ополчаться на своего безумного царя. Заговорщики, которым грозила смерть, начали рассказывать правду, которой Нерон долгое время пытался избежать: "Никто в армии не был предан тебе больше, чем я, — сказал ему Сабриус Флавий, — когда ты заслуживал нашей любви. Но я стал ненавидеть тебя, когда ты стал убийцей своей матери и жены, возницей, актером и поджигателем". Другой солдат, когда его спросили, почему он пытался убить императора, объяснил: "Это был единственный способ помочь тебе".

Даже готовность Рустика выступить на стороне Тразеи была признаком разногласий в сенате, который до сих пор единодушно поддерживал эксцессы Нерона. Но все же это были лишь проблески. Последние годы жизни Нерона были отмечены еще большим количеством убийств и еще большим количеством поблажек. Подстраивая певческие конкурсы, чтобы победить, он объезжал империю, принимая похвалы от все более измученных граждан.

В конце концов, именно армия первой ополчилась против него. Внезапно Нерон потерял балку, на которой покоилось его устрашение. Теперь он не мог даже бежать из Рима под защитой ранее верных приспешников.

Именно анонимный преторианец дал Нерону последний намек: "Так ли ужасна смерть?" — спросил он. Проснувшись однажды утром, Нерон обнаружил, что большинство его телохранителей покинули свои посты. Джеймс Ромм описывает, что ожидало бы его в случае пленения: "Нерона держали бы неподвижно, зажав его шею в развилке дерева, а затем забили бы до смерти крепкими камнями. Его растерзанный труп сбросили бы с Тарпейской скалы в подражание смерти, заслуженной худшими преступниками Рима".

Нерон, так долго игнорировавший уроки Сенеки о смерти, доведший Фразею до самоубийства и казнивший Плавта среди бесчисленных других, теперь испытывал два кинжала против своей плоти. Он заколебался и снова надел их, надеясь подождать еще немного. Он нашел время, чтобы попросить своих оставшихся товарищей проследить за тем, чтобы его не обезглавили после смерти — постыдное лицемерие со стороны человека, который поднял голову Плавта за волосы и насмехался над носом мертвеца.

Тогда, собравшись с силами, Неро схватил один из ножей и вонзил себе в горло.

Один из заговорщиков против Нерона в 65 году нашей эры пошутил, глядя на наспех вырытую могилу, которую подготовили головорезы Нерона: "Даже это не соответствует нормам". Злобная некомпетентность Нерона распространялась и на его собственное самоубийство: Он выбрал самый болезненный способ, который только можно было придумать… и все равно потерпел неудачу. Наконец Эпафродит, бывший раб и помощник Нерона, шагнул вперед и покачал кинжалом, который достаточно задел артерию, чтобы правление Нерона закончилось. Его предпоследние слова, когда кровь заполнила его горло, были типичной нероновской чепухой. "Это, — прорычал он, — и есть верность".

Как раз в это время вернулись солдаты, надеясь вынести публично смертный приговор, к которому Нерон приговорил многих других. Когда центурион попытался остановить кровотечение, Нерон рассмеялся и сказал: "Слишком поздно".

Он был мертв.

Многие философы-стоики были жестоко убиты до него — Рубеллий Плавт, Барей Соран, Сенека и, конечно же, Тразея — почти без всякой пользы, но с эфемерным удовлетворением Нерона. Однако никто из тех, кто слышал о смерти Нерона или видел его живым, не подумал бы, что ему достался лучший конец сделки.

Фразея сказала, что Нерон обладал властью убивать, но не причинять вреда, и это было правдой, за одним исключением. Нерон снова и снова причинял себе вред и наполнил свои тридцать лет своего правления своего рода живой смертью, которая и по сей день служит примером наихудшего вида руководства.

Катон. Тразея. Эти два имени — напутствие мужеству, мудрости, умеренности и справедливости.

Нерон? Олицетворение избытка, некомпетентности, заблуждения и зла. Подтверждение фразы Уильяма Блейка о том, что в лавровом венце Цезаря хранится самый сильный яд из всех известных.