Избрание Юлия II Папой стало сокрушительным ударом по амбициям Людовика XII по установлению французского господства в Италии, но его последствия стали ощутимы лишь спустя несколько лет после 1503 года. Некоторое время Юлий II осторожничал и относился к французам благосклонно. Первой целью его изворотливого ума стал Чезаре Борджиа, чьи планы по созданию собственного королевства в Папской области угрожали лишить нового Папу базы, с помощью которой он мог бы изгнать иностранцев из Италии. Людовик и д'Амбуаз, со своей стороны, были разгневаны на Борджиа за его неспособность контролировать исход конклава, а лишившись отца на папском престоле он стал гораздо менее ценным союзником. Поэтому они почти не противодействовали новому Папе в его стремлении уничтожить Чезаре.

Юлий II быстро продемонстрировал свою проницательность, убедив Чезаре использовать подчинённые ему войска против Венеции, посягавшей на папские земли в Романье. Полагая, что Юлий II таким образом демонстрирует ему свою поддержку, Чезаре согласился. Когда армия Борджиа была достаточно истощена, Юлий II приказал его арестовать. Чезаре схватили в Остии, где он собирался сесть на галеру и отплыть в Геную, чтобы забрать из Банка Святого Георгия огромные суммы денег, которые там хранил. Его в цепях доставили в Рим. После долгих переговоров Юлий II разрешил Чезаре отправиться в Неаполь в обмен на сдачу крепостей, все ещё удерживаемых его войсками. По прибытии в город, Борджиа, несмотря на выданную ему охранную грамоту, был задержан Гонсальво де Кордова по приказу короля Фердинанда Арагонского. Его посадили на корабль, направлявшийся в Испанию, куда он и прибыл в сентябре 1504 года. Два года спустя Чезаре сбежал от своих похитителей и отправился к своему шурину, королю Иоанну III д'Альбре, в Наварру, где погиб в марте 1507 года в сражении против испанцев. Хотя Чезаре был союзником Людовика, его изгнание из Италии мало беспокоило короля, считавшего Борджиа слишком непостоянным, чтобы стать настоящим другом. Когда Чезаре, после побега от испанцев, потребовал доходы от своих французских владений, Людовик вместо этого конфисковал их и лишил его всех французских титулов. Вероятно, именно французский король приказал генуэзским банкирам не отдавать деньги Борджиа. Однако возможно и то, что это сделал Юлий II, поскольку, будучи уроженцем Савоны, расположенной к западу от Генуи и входящей в её контрадо, и родственником влиятельной семьи Фрегози, он обладал среди генуэзцев широким влиянием[591].

По той же причине, когда в Генуе в 1506 году вспыхнул мятеж против французского правления, практически все считали, что Папа приложил руку к его разжиганию. Мятеж в Генуе в начале 1506 года стал следствием французской оккупации в 1499 году, и дал городской аристократии возможность вернуть себе политическую власть утраченную 150 лет назад. Завладев Генуей Людовик ничего не сделал для смягчения ожесточенных социальных противоречий в городе[592]. Серия уличных столкновений между группами дворян и простолюдинов переросла в повсеместное нападение на знать и требования создания народного правительства. Когда начались беспорядки, французский губернатор Генуи Филипп Клевский находился во Франции, а его лейтенант Пьер де Рокбертен явно сочувствовал народной партии. Его обвинили в получении взятки в размере 10.000 экю, но, возможно, это было единственным объяснением его поддержки народной партии[593].

Обе генуэзские партии стремились привлечь внимание короля, отправляя к нему делегации. В письме к народной фракции он ответил, что крайне обеспокоен известиями о ссорах и насилии и хочет, чтобы жители его прекрасного города жили в мире и процветании, далее он сообщил, что приказал Филиппу Клевскому вернуться на свой пост, и пообещал восстановить справедливость для обеих сторон. Филипп прибыл в Геную в начале августа 1506 года с отрядом из тысячи солдат и немедленно воздвиг на городской площади виселицу, чтобы показать, как он намерен бороться с беспорядками. К сожалению, он не выполнил своего обещания, и после новой вспышки бунта позволил народной партии убедить себя изгнать дворян из города. Он также разрешил избрать новых муниципальных чиновников. Людовик, стремясь избежать новых проблем и убежденный Филиппом в правильности принятых мер, одобрил эти действия.

Как это часто случалось в истории, уступки лишь подстегнули горячие головы из генуэзской народной партии к стремлению к ещё большим уступкам. Убежденные в том, что их новая власть не будет прочной, пока дворяне владеют контрадо, отряды народного ополчения были отправлены для оккупации сельской местности, происходившей с переменным успехом. Вскоре народные лидеры решили сосредоточиться на Монако, оплоте влиятельной генуэзской семьи Гримальди. Привычка Гримальди взимать незаконные пошлины с судов, проходящих мимо Монако, привела к королевскому эдикту направленному против них, и народные лидеры посчитали, что могут завоевать это место под предлогом выполнения королевской воли. Таким образом, в начале декабря 1506 года отряд численностью около 4.000 человек осадил Монако.

Людовик XII был в ярости, узнав о происходящем от посланников генуэзской знати, предложивших ему субсидию в 100.000 дукатов за применение силы для обуздания народной партии[594]. Юлий II сообщил Генуе, что его нунций во Франции написал, что никогда не видел короля таким разгневанным, до такой степени, что никто не осмеливался в его присутствии произнести название города. Людовик отозвал Филиппа Клевского и приказал Иву д'Алегру, находившемуся тогда в Милане, отправиться на помощь Монако. Когда д'Алегр собрал в Асти 1.000 кавалеристов и 4.000 пехотинцев, генуэзцы предприняли отчаянную попытку захватить Монако до его прибытия. 10 марта, после ожесточенной бомбардировки, они предприняли генеральный штурм стен. Обороняющиеся отбили штурмующих, и тем пришлось отступить при приближении армии д'Алегра.

Очевидное вмешательство французов на стороне генуэзской знати довело антагонизм внутри города по отношению к французам до апогея. Враждебное поведение французского гарнизона занимавшего городскую цитадель, захватившего пленных ради выкупа и беспорядочно обстреливавшего город из пушек, ещё больше взбудоражило население. Генуэзцы осадили цитадель и гарнизон согласился капитулировать с правом свободного выхода, но разгневанные люди устроили солдатам резню, когда те вышли за стены. Понимая, что перешли черту и подняли открытое восстание, генуэзцы 10 апреля 1507 года на общем собрании провозгласили независимость своего города и восстановление старой республики. Паоло да Нови, красильщик по профессии и один из самых ярых лидеров народной партии, был избран дожем (герцогом). Этими действиями Генуя не только демонстративно пренебрегла властью Людовика, но и перешла под контроль своих ремесленников и рабочих[595].

Людовик XII был хорошо осведомлен об этих событиях и в начале кризиса выразил желание лично отправиться на место событий, чтобы восстановить порядок и наказать виновных. Король покинул Блуа 29 января 1507 года и медленно продвигался через Бурж в Лион и Гренобль, где отпраздновал Пасху. За шесть дней вместе с Жоржем д'Амбуазом он пересек Альпы. Сен-Желе отмечал, что во время путешествия король испытывал сильные боли, но настаивал на том, чтобы ехать на своём коне в доспехах, чтобы "утешить всех своих подданных"[596]. Уехав вперёд, д'Амбуаз встретил в Асти своего племянника Шарля, где они осмотрели собравшиеся там войска, состоявшие из 1.400 кавалеристов и 10.000 швейцарцев[597]. Эта армия приближалась к Генуе с северо-востока, в то время как войска д'Алегра двигались на неё с запада. Людовик прибыл в Асти 15 апреля, после того как основные силы уже ушли. С ним приехали "все воины Дофине и Савойи, все принцы и великие сеньоры Франции (за исключением Франциска Ангулемского, второго по значимости человека в королевстве) и большое количество молодых дворян, которые, не получая жалования и видя, как король отправляется в путь, решили искать почестей и сражений". Наконец, к Генуе был отправлен флот из четырёх галер и восьми галеонов под командованием Прежена де Биду[598].

Несмотря на огромное количество войск, направленных против Генуи, она отказалась уступить. Людовик покинул Асти 21 апреля, чтобы присоединиться к армии. Д'Отон, находившийся рядом с ним, описал, как Людовик в полных доспехах смог сесть на своего коня без посторонней помощи[599]. Король приказал не нападать на Геную, пока он лично не прибудет, чтобы командовать войсками. Три дня спустя Жак де Шабанн де Ла Палис возглавил мощный авангард, прошедший через перевалы к северу от Генуи. Войскам генуэзцев не удалось остановить французское наступление и поэтому они попросили о переговорах, но когда кардинал д'Амбуаз выехал навстречу своему коллеге переговорщику, завязалась ожесточенная битва. Каждая сторона обвиняла другую в начале сражения, длившегося целый день. В результате генуэзцы были вынуждены ретироваться за городские стены, после чего муниципалитет поспешно согласился принять требование Людовика о безоговорочной капитуляции. Новый дож и многие другие, причастные к восстанию, бежали, а население мрачно ожидало своей участи. К счастью для Генуи, Людовик хотел лишь вернуть город пол свою власть и не желал наказывать народ, за исключением зачинщиков мятежа. 27 апреля Шарль д'Амбуаз вошёл в Геную во главе специально отобранного отряда солдат, в то время как основная часть французской армии была отведена подальше, чтобы предотвратить мародерство. Два дня спустя Людовик в полном вооружении и с обнаженным мечом в руке двинулся к Генуе в сопровождении пяти кардиналов, многочисленных епископов и "всех сеньоров Франции". Достигнув ворот Сан-Томмазо, он ударил по ним мечом и воскликнул: "Гордая Генуя! Я завоевал тебя с мечом в руке!"[600].

Людовик довольно мягко обошёлся с побеждённой Генуей. Город должен был выплатить королю 200.000 экю в качестве контрибуции и 100.000 на содержание армии, а также пообещать ещё 40.000 на строительство ещё одной цитадели внутри своих стен. Генуя также была обязана оснастить за свой счёт три галеры для патрулирования побережья и вынуждена сдать оружие стоимостью 50.000 дукатов, переданное пехоте французской армии. Король также приказал отчеканить новую монету со своим гербом, титулами и изображением, поскольку старая монета использовалась с XII века. После официальной просьбы о помиловании Людовик её удовлетворил, за исключением семидесяти шести главных мятежников. Одному из них, Деметрио Джустиниани, отрубили голову. Паоло да Нови, дож народной партии, был захвачен на Корсике и доставлен в Геную для казни. Новым губернатором города был назначен бальи Амьена, Рауль де Ланнуа[601].

Французы были чрезвычайно довольны своей лёгкой победой над гордой Генуей, всегда хваставшейся тем, что никогда не была оккупирована врагом[602]. Победа была одержана с минимальными потерями. Один источник оценивает число погибших французов в ходе кампании в 250 человек, в то время как Генуя, по сообщениям, потеряла более 3.500. Далее говорится, что "прошло более 200 лет… с тех пор, как какой-либо государь одержал столь великую победу с такими малыми затратами и таким малым кровопролитием"[603]. Многочисленные поэты писали хвалебные произведения, воспевающие победу Людовика и среди них были д'Отон, Жан Лемар де Бельж и Жан Маро, если упомянуть самых известных. Путешествие в Геную Жана Маро содержит две интересные миниатюры, изображающие победу Людовика над Генуей. Обе снабжены подписью: "Король, которому мы подчиняемся, воздерживается от использования своего жала". В то время писатели часто сравнивали королевство с ульем и считалось, что глава улья — мужская особь. Упоминания о том, что король не использовал своё жало, было, возможно, отсылкой к оказанному городу помилованию[604].

В конце мая Людовик и его двор отправились в Милан. Там они наслаждались бесконечными пирами, фестивалями и турнирами. Во время одной из инсценировок штурма Генуи, страсти разгорелись настолько, что несколько человек были убиты, а Людовику пришлось покинуть своё место на трибуне и лично разнимать участников драки. Джан Джакомо Тривульцио, назначенный Людовиком маршалом Франции, устроил самый грандиозный банкет, обошедшийся, как говорили, в 50.000 дукатов[605]. Бережливый французский король отменил сбор тальи, введённый для финансирования кампании против Генуи, потому что она закончилась слишком быстро[606], но щедро тратил деньги в Италии. Деньги поступали от итальянцев, поэтому король не испытывал угрызений совести, тратя их безрассудно, чтобы произвести на них же впечатление, в то время как они, возможно, не подозревали, что он растрачивает их деньги.

Французы были убеждены, что их победа над Генуей компенсировала позорное поражение в Неаполе и восстановила доминирующее положение Франции в Италии и Европе. По-видимому, такого же мнения придерживался и Фердинанд Арагонский, поскольку, именно так французы истолковали его просьбу о встрече с Людовиком. В конце 1506 года Фердинанд отправился в Неаполь со своей французской невестой, чтобы осмотреть свои новые владения. Путешествие на галере проходило вдоль побережья от Барселоны до Неаполя, поскольку галеры редко рисковали выходить далеко в море. В июне 1507 года он проплыл мимо Генуи. Несмотря на приятное времяпровождение в Милане, Людовик быстро согласился встретиться с Фердинандом. Он послал своего племянника, Гастона де Фуа, нового шурина Фердинанда, сообщить ему о своей готовности. Это было первое важное задание Гастона полученное от своего дяди. Местом встречи двух королей был назначен город Савона.

Когда флот Фердинанда проходил мимо Генуи, к нему присоединились французские суда. Людовик ожидал Фердинанда на пристани в Савоне и когда галера причалила он поднялся на борт, чтобы поприветствовать своего гостя. После высадки на берег два короля въехали в город бок о бок, причём невеста Фердинанда ехала позади своего дяди на крупе его коня. На пиру, устроенном Людовиком, он пригласил Гонсальво де Кордова, давнего врага Франции, возвращавшегося в Испанию, занять почётное место за главным столом. Хронисты отметили обмен любезностями и галантность между испанскими и французскими капитанами, бывшими более десяти лет заклятыми врагами. Но самым поразительным моментом встречи стало то, что Людовик отдал Фердинанду первенство во всех церемониях, вопреки обычаю, согласно которому король в своих владениях всегда занимал первое место.

В то время как Людовик щедро угощал своих гостей отборными винами из Корсики, Лангедока и Прованса[607], обсуждались и серьёзные дела. Фердинанд, Людовик и д'Амбуаз уединялись для долгих переговоров. Присутствие рядом с королём кардинала, в то время Фердинанд вёл переговоры в одиночестве, демонстрирует, насколько зависимым от него стал Людовик. Для участия в переговорах прибыл и папский легат. Юлий II, узнав о быстрой победе Людовика, заявил: "Я не могу в это поверить!", и хотел убедить короля проявить снисхождение к Генуе и быстро распустить свою армию. Очевидно, Папу беспокоили слухи о том, что Людовик намеревался двинуться на Рим, свергнуть его и посадить д'Амбуаза на папский престол[608].

Переговоры и принятые в Савоне решения держались в строгом секрете сохранившемся и по сию пору. С тех пор существует множество предположений о том, что же было решено, но ни один источник не даёт ничего, кроме туманных намеков. Предположительно, обсуждения касались широкого круга европейских дел, и, в частности, опять же, предполагается что два короля договорились о вооружённом противодействии Венеции. Однако единственное, что известно наверняка, это то, что Фердинанд дал Людовику устное обещание прислать 6.000 солдат из Неаполя, если Максимилиан начнёт войну с Францией[609].

2 июля Фердинанд двинулся морем дальше, а на следующий день Людовик покинул Савону, поскольку пришло известие о беременности королевы Анны, и король стремился воссоединиться со своей женой[610]. Тем не менее, встреча в Савоне стала одним из главных событий царствования Людовика, несмотря на то, что историки обычно сопоставляют её с менее выгодной стороны со знаменитой встречей Франциска I и Генриха VIII в 1519 году на Поле золотой парчи. И Фердинанд, и Людовик были слишком стары, чтобы лично посостязаться в борьбе, как это позже сделали французский и английский кроли, и хотя Людовик щедро потратил в Савоне — 40.000 скудо, по словам венецианцев, — он не смог сравниться с Франциском в расходах[611]. Нет никаких свидетельств того, что Фердинанд отправился к Генуе, чтобы половить рыбку в мутной воде, но его присутствие там подчеркивало растущие торговые отношения между этим городом и Испанией. Все больше лишаясь торговли в восточном Средиземноморье, генуэзцы стремились компенсировать потери не во Франции, которая не могла предложить тех же возможностей, за исключением, возможно, лионских банкиров, а в Испании и её растущей империи. К 1528 году экономические связи между Испанией и Генуей стали настолько прочными, что резкая смена политического союза в том году никого не должна была удивить[612].

Людовик прибыл к Лиону 16 июля, а на следующий день триумфально въехал в город. Среди стихотворений, посвящённых королю, было одно, провозглашавшее, что "ни Геракл, ни Ясон никогда не совершали подобных завоеваний"[613]. Пробыв в Лионе месяц, король отправился в Блуа. Главной его заботой тем летом стали взаимоотношения с Габсбургами. Их гнев из-за расторжения брачного договора в предыдущем году был очень сильным, хотя, вероятно, больше их возмущало то, что французы отказались от передачи земель, обещанных в случае его расторжения, чем сам факт отмены помолвки Клод и Карла[614]. Однако эрцгерцог Филипп не мог полностью разорвать отношения с Людовиком, поскольку ему нужна была французская помощь в установлении контроля над Кастилией от имени своей жены. В июле 1506 года он дружелюбно ответил на ныне утерянное письмо Людовика. Король же со своей стороны, по-видимому, старался выдержать как можно более примирительный тон[615].

Однако четыре дня спустя Филипп отправил д'Амбуазу резкое письмо по вопросу, который долгое время назревал, но теперь стал актуальным — восстание герцога Гельдернского. Карл II де Эгмонт был герцогом Гельдерна, небольшого государства, расположенного к югу от места, где Рейн поворачивает на запад, в сторону Нидерландов. Гельдерн не был частью Нидерландов, которыми ранее правили бургундские герцоги, а являлся автономным фьефом Священной Римской империи (в 1543 году Карл V сделал его семнадцатой провинцией Нидерландов). Ненависть Карла де Эгмонта к Максимилиану была непримиримой, хотя начало вражды положил ещё тесть императора, Карл Смелый,  убедив в 1471 году неуравновешенного деда Эгмонта лишить сына наследства в свою пользу. В молодости Эгмонт, родственник матери Людовика, сражался на его стороне в Бретонской войне; в 1487 году он был захвачен в плен и провел в тюрьме четыре года. С тех пор они стали близкими друзьями и союзниками. В 1495 году Эгмонт с французской помощью вернулся в Гельдерн и провел остаток своей жизни, создавая проблемы для Габсбургов. Людовик же в этот период видел в Гельдерне союзника, помогающего создать барьер вокруг Франции против Габсбургов.

В течение следующих десяти лет, хотя и ограниченная, поддержка французами Гельдерна постоянно осложняла франко-габсбургские отношения. Эрцгерцог Филипп настоял на прекращении этой поддержки в Блуаском договоре 1504 года. В условиях такой изоляции Филипп начал оказывать на Эгмонта всё возрастающее давление. Когда в конце 1505 года Людовик резко изменил свою позицию по отношению к Фердинанду Арагонскому, он возобновил оказание помощи Карлу Гельдернскому, чтобы отвлечь Филиппа делами в Нидерландах и помешать ему отправиться в Кастилию для захвата власти. В июле 1506 года Филипп пожаловался д'Амбуазу на то, что Людовик отправил Роберта де Ла Марка с 400 копьями жандармов в Гельдерн[616]. На протяжении всего оставшегося времени царствования Людовика поведение герцога постоянно раздражало Габсбургов. Рвение Карла в стремлении навредить их интересам сделало его превосходным союзником Франции, всегда готовым ввязаться в войну, однако небольшие размеры его герцогства делали его опасным для Габсбургов только если за ним стояла Франция.

Французы снова побудили Карла Гельдернского к выступлению летом 1506 года. Предыдущей зимой эрцгерцог Филипп и Хуанна Кастильская отправились морем в Испанию, поскольку больше не доверяли Людовику настолько, чтобы проехать через Францию. Отплыв из Кале, они попали в сильный шторм, едва не потопивший их корабль. Едва добравшись до английского побережья, Филипп воспользовался неожиданным поворотом событий, чтобы встретиться с Генрихом VII и заключить с ним договор. Генрих VII пообещал помочь Филиппу а захвате власти в Кастилии[617]. Затем королевская чета отправилась в Испанию, где состоялись длительные переговоры с Фердинандом о характере власти Филиппа в Кастилии. Фердинанд тайно написал д'Амбуазу, призывая его отправить побольше войск Карлу Гельдернскому, чтобы отвлечь Филиппа и пообещал помочь кардиналу выиграть следующие папские выборы. Генрих VII, в свою очередь, пообещал отправить 7.500 солдат на помощь Филиппу. В конце лета 1506 года казалось вероятным, что разразится всеобщая коалиционная война, в которой Людовик, Фердинанд Арагонский и Карл Гельдернский окажутся на одной стороне, а Габсбурги и Генрих VII — на другой[618].

Таково было положение дел, когда произошла одна из тех внезапных смертей, которые так часто кардинально меняют ход истории. Сразу после того, как он достиг соглашения с Фердинандом о своих правах в Кастилии, Филипп умер в возрасте двадцати восьми лет 25 сентября 1506 года. Как водится пошли настойчивые слух о отравлении, и Фердинанд стал главным подозреваемым. Он немедленно провозгласил себя регентом Кастилии от имени своей проблемной дочери, чье и без того нестабильное психическое состояние сильно ухудшалось после шока от смерти мужа. Таким образом, два испанских королевства сохранили унию и в таком состоянии позже и перешли к Карлу V. Если бы Филипп остался жив, возможно, Фердинанд завещал бы Арагон своему второму внуку Фердинанду, воспитывавшемуся при его дворе.

Карл Габсбург стал герцогом Нидерландов после смерти своего отца; но поскольку ему было всего шесть лет, император Максимилиан назначил регентом свою дочь Маргариту. Маргарита была той принцессой, с которой Карл VIII расстался, чтобы жениться на Анне Бретонской, и она уже успела стать дважды вдовой побывав поочерёдно замужем за принцем Хуаном Арагонским (сыном Фердинанда и Изабеллы) и герцогом Филибером II Савойским, отказавшись в 1506 году от предложенного ей брака с Генрихом VII. Сказать, что она ненавидела французов, может быть слишком преувеличено, но она, безусловно, им сильно не доверяла. Несколько раз Маргарита предупреждала своего отца, который, несмотря на свой многолетний опыт, был довольно наивен, о склонности французов к обману. Она и Максимилиан сотрудничали гораздо лучше, чем её брат и отец. Фердинанд Арагонский называл её "человеком, который оказывает наибольшее влияние на своего отца"[619]. Их обширная и доверительная переписка является ценным источником информации о международной политике последних лет царствования Людовика XII[620].

Политические способности Маргариты и тот факт, что жители Нидерландов считали её коренной жительницей, позволили ей успешно справиться с большинством унаследованных от брата проблем, таких как продолжающееся восстание в Генте, но решение вопроса с Гельдерном оказалось ей не по силам. Максимилиан не смог предоставить ей необходимое количество войск для разгрома Карла де Эгмонта, поскольку он сам направлялся в Италию на коронацию императором. Спустя примерно десять лет после смерти отца Максимилиан так ещё и не получил императорскую корону от Папы. Он считал, что ему для поездки в Рим необходима эскортная армия, хотя собрать удалось только 12.000 из запланированных 30.000 солдат. Такого количества войск, вероятно, было бы достаточно, чтобы подавить восстание герцога Гельдернского.

К тому времени, когда Максимилиан двинулся на юг, Людовик подавил мятеж в Генуе. Максимилиан хотел изгнать Людовика из Милана, чего искренне желали и другие правители Европы. Однако Венеция не позволила ему пересечь свою территорию с армией, а только проехать с небольшим эскортом. Поскольку Максимилиан отказался оставить свою армию, Юлий II согласился провести церемонию коронации в Тренто в феврале 1508 года. Максимилиан же, решив наказать Венецию за её дерзость, отправил свои войска через венецианскую границу. К несчастью для него, его армия оказалась неспособна справиться с задачей, и Венеция не только легко вытеснила её, но и оккупировала несколько участков имперской территории. Хотя переписка императора 1507–1508 годов полна жалоб на Людовика, таких как обвинение в том, что французский король приказал городу Аррасу не признавать его императором, в конце 1508 года он внезапно поручил Маргарите присутствовать на конференции в Камбре[621]. 29 октября Людовик написал ей письмо, выразив свою радость по поводу предстоящей встречи и указав, что на конференции в качестве его представителя будет присутствовать кардинал д'Амбуаз[622].

В следующем месяце Маргарита, д'Амбуаз, послы Арагона, Англии и Папы встретились в Камбре. Большая часть переговоров прошла на закрытых встречах между регентом и кардиналом. Проблема Гельдерна была решена путем уступки герцогу некоторых незначительных земель, а остальные претензии предполагалось передать на арбитраж. Но настоящим камнем преткновения стала вновь возникшая проблема Наварры. Две ветви семьи д'Альбре находились в ожесточенном конфликте из-за этого небольшого королевства. Иоанн д'Альбре в настоящее время являлся там королём, в то время как претензии другой ветви теперь отстаивал племянник Людовика, Гастон де Фуа. Д'Амбуаз показал Маргарите письменные инструкции своего короля, запрещающие любое соглашение, признающее права Иоанна д'Альбре и только когда та пригрозила отъездом, д'Амбуаз отступил. Проблема Наварры была отложена на год года, и Людовик пообещал, что в течении этого времени не станет беспокоить д'Альбре. Соглашение также позволило отложить принесение оммажа Карлом Габсбургом за владения являющиеся фьефами французской короны, до достижения им 20-летнего возраста и позволило Людовику избежать выполнения обязательств, предусмотренных расторгнутым брачным договором. 10 декабря 1508 года Маргарита и д'Амбуаз в соборе Камбре подписали договор от имени своих государей. Людовик ратифицировал договор в марте следующего года, находясь в Бурже и отправил в Париж письмо с просьбой исполнить в честь этого замечательного события гимн Te Deium[623].

10 декабря 1508 года Людовик сказал венецианскому послу: "Я не вижу впереди больших трудностей"[624]. Это стало первым намёком на то, что истинной целью конференции было создание лиги, направленной против Венеции, в состав которой входили Франция, Империя, Испания, Венгрия, несколько небольших итальянских государств и папство. Каждому из членов лиги была обещана часть контролируемой Венецией территории, в частности Людовик должен был вернуть восточную часть герцогства Миланского, которую он уступил Венеции в 1501 году за её помощь. Венеция навлекла на себя гнев Людовика своей двуличной политикой во время войны в Неаполитанском королевстве. В 1504 году он написал Венеции письмо угрожая войной[625]. Он также стремился завоевать расположение Юлия II, выступив против венецианского контроля над городами в Романье. Отношения с Юлием II были напряженными с момента его избрания. Среди проблем было и то, что Папа в декабре 1505 года не назначил кардиналами Рене де При, епископа Байё, и Жана де Ла Тремуя, архиепископа Оша, являвшихся племянниками Жоржа д'Амбуаза, хотя, по мнению Людовика, ему это было обещано. Король, все ещё был полон решимости добиться избрания д'Амбуаза Папой и настойчиво добивался увеличения числа кардиналов-французов. Другой вопрос касался конфликта по поводу того, кто займет миланские бенефиции кардинала Асканио Сфорца, скончавшегося в 1505 году. Людовик считал, что после перенесённой им в 1505 году болезни Папа уже списал его со счетов и поэтому сказал флорентийскому послу: "Вся Италия считает меня мертвым, но я покажу Святому Отцу, что это не так"[626].

По этим же причинам Людовик заявил венецианцам, что, хотя он испытывает большую привязанность к Венеции, кода-то бывшей его главным союзником, однако он должен защитить Церковь от стремления Республики господствовать над всей Италией. Ещё в 1503 году, упрекая венецианского посла за помощь Фердинанду в войне за Неаполь, Людовик заявил, что даже мысль о разрыве с Венецией доводит его до слёз[627]. И именно предполагаемая привязанность Людовика к Церкви побудила его в конце 1506 года согласиться помочь Папе вернуть себе Болонью. Юлий II настоял на этом, поскольку его собственная армия была слишком малочисленна для достижения успеха в этом деле. Людовик же встал перед нелёгким выбором: позволить Папе потерпеть поражение или прийти ему на помощь. Папа все ещё пользовался достаточным уважением Людовика, чтобы заставить его сделать выбор в свою пользу, отправив на помощь Юлию II губернатора Милана Шарля д'Амбуаза. Под командованием д'Амбуаз находилось 760 жандармов, 4.000 пехотинцев и 15 артиллерийских орудий[628]. Юлий II, после того, как в ноябре 1506 года вошёл в Болонью, отблагодарил короля, возведением двух французских прелатов в сан кардиналов. Хотя венецианцы не контролировали Болонью, они помогали ей против Юлия II, опасаясь, что города, которыми они владели в папской области, станут для Папы следующей целью. Несмотря на свой успех с Болоньей, Папа Ужасный был ещё более разгневан на Венецию.

У Камбрейской лиги было мало веских причин вступать в войну с Венецией, но венецианское высокомерие, амбиции и, что немаловажно, отказ участвовать в крестовом походе против турок, лишь усугубили относительно незначительные потери, понесенные каждым членом коалиции от действий Республики. Венеция всегда отказывалась предоставить свой лучший в христианском мире флот для участия в любом предлагаемом крестовом походе из-за обширных торговых концессий в Османской империи и уязвимости своих баз в восточном Средиземноморье. Это предполагаемое предательство христианства вызывало глубокое негодование по всей Европе[629].

Мелочность французских претензий к Венеции проявилась в инциденте произошедшем летом 1508 года. Попытки Максимилиана наказать Республику за отказ позволить ему пересечь свою территорию с армией обернулись для него серьёзными последствиями, и в июне 1508 года он был вынужден запросить перемирие. Когда венецианский посол во Франции сообщил Людовику о перемирии и его условиях, тот пришёл в ярость, почти до слез, из-за того, что Венеция согласилась на перемирие, не посоветовавшись с ним, и не включила в него его клиента, герцога Гельдернского[630]. Именно из-за этого едва ли оправданного чувства обиды Людовик принял, а возможно, даже предложил Камбрейской лиге, взять на себя командование французской армией и вывести её в поле за шесть недель до того, как его союзники выступят. Против этого выступил Королевский Совет во главе с Этьеном де Понше. Как писал биограф Пьера де Баярда: «Мне кажется, что советники опасались того, что союзники по лиге хотели, чтобы французы сначала сами попытали счастья, и если король Франции окажется в проигрыше, то они могли бы выступить против него. Они хотели сыграть в детскую игру: "Если будет хорошо, я возьму, а если плохо, я откажусь"». И тем не менее, Людовик был полон решимости свести с Венецией счёты[631].

Союзный договор заключённый в Камбре, по-видимому, не был направлен на то, чтобы запугать Венецию и заставить её пойти на уступки, но его детали держались в секрете от венецианских дипломатов.

Однако им не потребовалось много времени и усилий, чтобы понять, что против их Республики что-то замышляется. В конце января 1509 года французский посол в Венеции сообщил Сенату о своём отзыве[632]. Всё больше опасаясь за свой город, венецианский посол пытался убедить Людовика отказаться от любых замыслов против Венеции, указывая на военную и экономическую мощь Республики, а также мудрость её правителей. Но Людовик с юмором ответил, что он отправит против венецианских мудрецов такое количество глупцов, что вся мудрость мира не сможет им противостоять. Венеция попыталась вовлечь в антифранцузский союз Генриха VII, запугивая его призраком французских амбиций на установление всемирной монархии и желанием сделать д'Амбуаза Папой. Венецианский посол в Англии утверждал, что это весьма реальная опасность, поскольку король Франции и кардинал "всегда заодно и, следовательно, будут действовать вместе добиваясь ещё невиданного результата"[633]. Однако в начале 1509 года Генрих VII был уже тяжело болен и смог лишь выразить заверения Венеции в дружбе.

Когда ранней весной 1509 года Людовик с энтузиазмом готовил свои войска к походу в Италию, Юлий II предоставил весомый предлог для начала войны, потребовав от Венеции вывести войска из Романьи и пригрозив отлучить весь город от церкви, если Республика не сделает этого в течение двадцати четырех дней. Ещё до истечения назначенного Папой срока, 17 апреля, герольд Людовика прибыл в Венецию с объявлением войны, заявив, что она незаконно удерживает земли, принадлежавшие Папе, Империи и герцогству Миланскому. Неделей ранее Людовик покинул Лион и отправился в Италию в сопровождении кардинала д'Амбуаза, так сильно страдавшего от подагры, что ему пришлось ехать в носилках. 1 мая оба благополучно прибыли в Милан, где провели смотр армии[634].

Необычным явлением стало присутствие в этой армии многочисленной французской пехоты. Людовик решил предпринять ещё одну попытку создать регулярный национальный пехотный корпус. Расходы на наём швейцарцев и частые трудности с их набором в достаточном количестве диктовали необходимость создания собственной пехоты. Маршал Жье разработал такой план ещё в 1503 году, и Людовик в значительной степени следовал ему в своём эдикте от 12 января 1509 года[635]. Ключевым нововведением стало назначение командования шестью пехотными ротами уважаемых капитанов из других родов войск в надежде, что их репутация повысит уважение к пехоте и заставит кавалерию гораздо лучше с ней взаимодействовать. Кроме того, уважение, оказываемое этим капитанам, рассматривалось как фактор, способствующий укреплению дисциплины в пехотных частях набранных из низших слоев населения. Самым уважаемым из капитанов, согласившихся командовать пехотой, был Пьер де Баярд. Ему предложили роту в 1.000 человек, но Баярд уговорил Людовика сократить её до 500, сославшись на то, что не сможет эффективно контролировать такое большое количество людей. Его лейтенантом стал 19-летний Карл де Бурбон, будущий коннетабль. Назначение Бурбона свидетельствовало о настойчивости Людовика в том, чтобы пехотой командовали офицеры из знатнейших семей. Капитаны должны были строго следить за тем, чтобы солдаты не грабили мирное население. Им также было приказано следить за тем, чтобы списки личного состава не содержали погибших или дезертиров. Если капитан подавал военному казначею неверную информацию о численности своей роты, его следовало повесить[636]. Этот план имел определённый успех в том смысле, что долгое время презираемый и недисциплинированный французский пехотинец стал постоянной частью французской армии. Тем не менее, Людовику и его преемникам приходилось продолжать пользоваться услугами наёмников, поскольку давняя традиция не вооружать французских простолюдинов затрудняла набор новобранцев. В июне Людовик заключил контракт с тремя Граубюнденскими лигами (частью Швейцарии, не входившей в Конфедерацию) на поставку войск, с выплатой каждому солдату шести ливров в месяц[637].

Проведя смотр своей армии, Людовик немедленно покинул Милан, чтобы возглавить авангард расположившийся на реке Адда. Командующим венецианской армией был типичный кондотьер, граф Никколо де Питильяно, отличающийся осторожностью в отношении крупномасштабных сражений и нежеланием нести большие потери. Командир венецианского арьергарда, Бартоломео д'Альвиано, больше походил на французского капитана в своём рвении к участию в сражениях не считаясь с тяжелыми потерями. Разногласия между двумя полководцами снизили эффективность собранной Венецией 22.000-й армии, хотя значительная её часть состояла из сомнительного качества ополченцев набранных в городах контролируемых Венецией. Питильяно отказался атаковать войска Людовика, когда они переправлялись через Адду по  наплавному мосту, упустив хорошую возможность для победы.

Последовавшая вскоре битва, во многом стала результатом импульсивности д'Альвиано[638]. Проигнорировав приказ не вступать в бой и присоединиться к основным силам венецианцев, он ухватился за возможность атаковать французский авангард под командованием д'Амбуаза, когда тот 14 мая 1509 года проходил мимо небольшой деревни Аньяделло под Кремоной. Первой атакой д'Альвиано отбросил французов назад и расстроил их ряды. Если бы он иметь дело только с французским авангардом, то, вероятно, одержал бы победу, но тут подошли основные силы французов во главе с королем командовавшего корпусом жандармов. Как повествует одна история, когда в дело вступила артиллерия, кто-то крикнул Людовику: "Государь, укройтесь!". На что король ответил: "Ни одно пушечное ядро не может убить короля Франции! Если боитесь, встаньте за мной!". Благодаря значительному численному превосходству, французы окружили венецианцев. Венецианская кавалерия обратилась в бегство, оставив пехоту на растерзание. Д'Альвиано попал в плен,  тридцать артиллерийских орудий были захвачены врагом и, возможно, до 10.000 его солдат пали на поле боя[639]. Людовик узнав, что венецианский командующий взят в плен, приказал королевским врачам обработать его раны и привести д'Альвиано к себе. Когда король спросил, почему он вступил в сражение, несмотря на столь неравные шансы, д'Альвиано, как рассказывали, ответил, что, по крайней мере, ему выпала честь сразиться с королем Франции. Пленника отвезли в замок Лош во Франции, а Людовик отправил письмо в Париж с требованием исполнить в честь победы в соборе Нотр-Дам гимн Тe Deum[640].

Битва не затронула основные силы венецианской армии, но после известия о разгроме арьергарда большая её часть дезертировала, а Питильяно с остатками войск отступил до самого побережья Адриатического моря. Людовик, однако, остановился на восточной границе Миланского герцогства, вернув себе земли, на которые он претендовал. Тем временем имперская армия оккупировала территории к северу от Венеции, включая Падую; папские войска вытеснил венецианские гарнизоны из спорных городов Романьи; а Фердинанд Арагонский блокировал удерживаемые Венецией порты Неаполитанского королевства. Чтобы избежать необходимости рассредоточивать оставшиеся силы по ещё не сданным крепостям, венецианский Сенат освободил всех подданных на материке от клятв верности и занялся подготовкой к обороне города.

Ужасное поведение французских и имперских войск на оккупированных ими территориях вскоре убедило местных жителей в преимуществах венецианского правления, и ряд городов быстро вернулся к союзу с Республикой. Людовик, всегда в прошлом стремившийся поддерживал строгую дисциплину в своих войсках, на этот раз, похоже, позволил солдатам вести себя неподобающе в надежде запугать итальянцев. Он сам подал пример, приказав повесить капитана венецианской крепости Пескьеру и его сына после того, как французам пришлось штурмовали крепость, несмотря на предложенную капитуляцию за 100.000 дукатов. Роберт де Флёранж, французский капитан и автор обширных мемуаров, цитирует слова, сказанные королём: "Я не притронусь к пище, пока их не повесят". Но, как это часто случалось в истории, террор произвел обратный эффект и породил решимость к сопротивлению[641]. Это, а также неспособность Камбрейской лиги использовать своё преимущество для окончательной победы, позволили Венеции воспрянуть духом. К тому же Людовик неожиданно столкнулся с сильной оппозицией войне внутри своего двора. Королева Анна и Ла Тремуй стремились к тому, чтобы все побыстрее закончилось: королева — потому что по своей природе была пацифисткой, а Ла Тремуй — потому что сильно подозревал императора в стремлении самому захватить Венецию. Анна не только написала Людовику, убеждая его поскорее вернуться домой, но и отправила ему с той же целью стихотворение Фаусто Андрелини[642].

Людовик стремился вернуться во Францию, но рассчитывая на личную встречу с Максимилианом оставался в Милане до августа 1509 года. Император сам просил о встрече, чего Людовик очень ждал, так как не был уверен в намерениях императора по отношению к Венеции. Пока Людовик ждал в Милане, венецианские войска внезапно атаковали императорский гарнизон в Падуе и отвоевали город. Максимилиан послал отряд численностью около 20.000 человек, чтобы его вернуть, и Людовик согласился предоставить в помощь императору 500 жандармов под командованием Жака де Ла Палиса[643]. Однако Максимилиан не взял на себя командование кампанией, как обещал, и так и не встретился с Людовиком. Разъяренный французский король буквально прорычал: "А где император? Я знаю, где он должен быть… Я решил уехать отсюда в понедельник"[644]. Этот понедельник был 6 августа. На обратном пути во Францию Людовика в Гренобле встретили королева Анна и Франциск Ангулемский, проживавшие при дворе с 1508 года. Людовик обнял молодого принца и воскликнул: "Какой прекрасный молодой человек!". Далее он намеревался отправиться в Сен-Дени, чтобы воздать благодарность за свою победу, но сильный приступ подагры заставил его ехать прямо в Блуа. 13 сентября Фердинанд написал новому королю Англии, Генриху VIII, что "король Франции распустил свои войска, за исключением пехотинцев, составляющих его постоянную армию"[645]. Тем временем Падуя успешно выдержала осаду имперских и французских войск.

Французы также обратили своё внимание на нанесение ущерба экономическим интересам Венеции. В середине 1510 года три французские галеры прибыли в египетскую Александрию для закупки пряностей[646]. Мамлюкский султан Египта воодушевленный этим признаком французского интереса к его государству и раздражённый пиратством рыцарей иоаннитов с Родоса, бывшими в основном французами, отправил Людовику письмо с просьбой о присылке посла. В феврале 1512 года королевский секретарь Андре Ле Руа с небольшой группой сопровождающих лиц прибыли в Александрию и отправились в Каир. Ле Руа добился там успеха, получив от султана обещание передать контроль над Святыми местами в Иерусалиме французским священнослужителям. Однако новые проблемы возникшие у Людовика в Европе и завоевание Египта турками-османами пресекли попытки создать французское присутствие в восточном Средиземноморье[647].

Довольно лёгкая победа над Венецией значительно воодушевила Людовика. Один современник утверждал, что "король пребывает в очень радостном настроении. Он выглядит лучше, чем за последние шесть лет, и когда он покидал Гренобль казался помолодевшим на десять лет"[648]. Однако желание Людовика так быстро вернуться домой вполне объяснимо. Ему было уже сорок семь лет, и его здоровье оставляло желать лучшего. Трудности кампании, несомненно, утомили короля, а нарушение привычного образа жизни, сложившегося с 1505 года, должно быть истощило его силы. Здоровье Жоржа д'Амбуаза было ещё хуже, и это, возможно, также повлияло на решение Людовика поспешить обратно во Францию. Но многие в то время, и историки с тех пор, считают это ошибкой. В частности, Роберте полагал, что Людовик совершил досадный промах[649]. Отъезд короля дал новую надежду венецианцам, одновременно подорвав доверие Камбрейской лиги и лишив короля влияния на принятие решений по Северной Италии. Вскоре Людовик обнаружил, что союзники вместо благодарности за важную роль в обеспечении их успехов в войне против Венеции, стремятся получить выгоду за его счёт и отомстить за всевозможные прошлые реальные и мнимые обиды.