Один критик заметил, что Джордж Оруэлл сочувственно писал о людях только тогда, когда смотрел на них как на животных[1]. Истинность этого утверждения можно проверить, сравнив «Скотный двор» с «1984»: Наполеон (Сталин) предпочтительнее мучителя О’Брайена, возможно потому, что даже к борову с кнутом Оруэлл относится более терпимо, чем к человеку с садистскими наклонностями. Бедный Боксёр, рабочий конь, преданный мученической смерти, безусловно, более симпатичен, чем Уинстон Смит, а кокетливая кобыла Молли более обаятельна, чем бедная Джулия. Неприязнь Оруэлла к людям напоминает о подобной неприязни гораздо большего морального сатирика Джонатана Свифта. Каждый из них любил отдельных людей, презирая человечество в целом. Какими бы ни были эстетические недостатки «Скотного двора», мне эта книга нравится больше, чем «1984», прежде всего потому, что в ней есть несколько животных, с которыми мы можем себя отождествить. Даже Бенджамин, сварливый старый осёл, молчаливый, циничный и неспособный смеяться, всё же становится нам в какой-то степени дорог, в основном благодаря своей преданности героическому Боксёру. Кажется, я вообще предпочитаю Снежка (Троцкого) любому из «1984», потому что он хотя бы живой и изобретательный.

Выдающийся канадский критик Нортроп Фрай заметил, что «Скотный двор» заимствует из свифтовской «Сказки бочки» классическую формулу многих литературных сатир: «разрушение принципов ради целесообразности» или крушение Утопии. Однако, в отличие от Свифта, как снова отмечает Фрай, Оруэлла не волнует мотивация[2]. Читателя не подталкивают к вопросу: а чего хочет непостижимый Наполеон-Сталин? Возможно, Оруэлл хочет сказать, что абсолютная власть желанна для тиранов просто из-за самой власти, но «Скотный двор» едва ли это ясно демонстрирует. Аллегорическая басня — увлекательный жанр, но он требует определённой психологической ясности, что у Чосера[3], что у Тёрбера[4], а «Скотный двор» в основном избегает психологических категорий.

Оруэлл, по сути, был либеральным моралистом, который был серьёзно озабочен сохранением нескольких старомодных добродетелей, опасаясь, что технологическое будущее лишь усилит человеческую порочность. «Скотный двор», как и «1984», сохраняет свою актуальность, потому что мы вступаем в компьютеризированный мир, где пост-оруэлловская «виртуальная реальность» может быть использована как очередное предательство индивидуальной свободы. Часть сохранившейся силы «Скотного двора» заключается в том, что мы можем представить его версию в Америке начала XXI века, где все «животные» будут вынуждены жить по некоему варианту теократического «Контракта с американской семьёй». Возможно, девизом этой теократии будет: «Все животные священны, но некоторые животные священнее других».