Не знаю, почему я решил, что это хорошая идея, но свое эссе для поступления в колледж я посвятил разнице между школьной учебой и образованием. Сократ, может, и оценил бы мой посыл, но ученые мужи, в чьих руках находилась моя судьба, вряд ли разделяли это чувство. Мне казалось, что я блеснул умом, однако не стоит и говорить, что предложения о зачислении на меня не посыпались.

Впрочем, я не жалуюсь. В итоге я получил стипендию в Калифорнийском университете в Риверсайде, где встретил жену и мать моих детей.

В аудиториях я все равно надолго не задержался. Бросил учебу в конце второго курса ради Голливуда. Один продюсер, занимавшийся музыкой и кино, предложил мне работу, и, пока я обдумывал эту возможность в страхе, что, если ничего не выйдет, я кончу где-нибудь под мостом, он задал вопрос, изменивший мою жизнь: «Каково тебе будет сидеть в кампусе и читать о людях, которые делают то, в чем ты мог бы участвовать?»

Так я стал учеником опыта — disscepolo della sperientia.

Через считаные месяцы после того разговора я оказался на переговорах, где группу Linkin Park переманили в ходе многомиллионной сделки. Фактически менеджеры презентовали мою стратегию новых медиа. Но мне — молодому антеамбулону[370] — поручили расставить колонки и настроить проектор.

Я застал взлет и падение компании American Apparel, руководя маркетингом публичной компании, когда еще не имел права брать автомобиль напрокат из-за возраста. Видел и хаос с неразберихой, и творческий гений. Распоряжался многомиллионными бюджетами, и мои кампании гремели в новостях по всему миру. У меня была репутация своего рода вундеркинда, и, хотя я действительно был молод и довольно талантлив, вряд ли люди до конца понимали, чем я занимаюсь на самом деле: я просто впитывал все, чему только мог научиться, поглощая опыт, знания и советы… и мне за это еще и платили?

Это было безумие, и мне нравилось.

Кроме того, по ночам я учился писать. Прибился учеником к великому Роберту Грину, который медленно и терпеливо обучал меня писательскому ремеслу. Я расшифровывал интервью. Читал малоизвестные книги, на которые он сам не хотел тратить время. Писал отчеты. Занимался его сайтом. Задавал вопросы. Слушал. Наблюдал. Перенимал его исследовательский метод и систему карточек — и пользуюсь ими до сих пор (в том числе при работе над этой книгой).

И вот один из выдающихся писателей нашего времени не просто говорил мне, что делать, а еще и показывал. Он жил и работал как монах. О его сосредоточенности ходили легенды. А под его макиавеллиевской репутацией таились доброта, терпение, порядочность, щедрость и мудрость.

В тот период я успел поработать на многих людей и со многими людьми, совмещал несколько должностей, а потом основал собственную компанию. Какая-то работа была блестящей, какая-то — увлекательной, какая-то — постыдной и непростительной. Это едва не погубило меня, и я горжусь далеко не всем (я рассказывал об этом в книгах «Эго — это враг» и «Мужество: почему смелым судьба помогает»), однако болезненный опыт и наши многочисленные ошибки не должны пропадать впустую. Я научился понимать людей; я видел власть вблизи. Испытывал вдохновение; испытывал ужас. Среди этих руин я постепенно стал лучше понимать и самого себя — разнообразные мотивы, что клубились в моем молодом и честолюбивом «я», и то, почему мой внутренний ребенок, казалось, так часто тянулся к чудовищным людям.

В том вступительном эссе я рассуждал о разнице между учебой в школе и образованием, но на самом деле этой разницы не понимал. Теперь же мне ясно, что мое образование началось в тот день, когда я зашел в учебную часть и попросил документы на отчисление[371].

Когда родители узнали об этом, они фактически от меня отреклись. В тот вечер, когда я переехал в Лос-Анджелес, мою машину увез эвакуатор, а квартира, такая милая при дневном свете, в темноте оказалась отвратительной. Я явился на работу в Беверли-Хиллз, сжигая за собой мосты, и обнаружил, что мой босс — тот самый, чей вопрос про чтение и действие вдохновил меня, — исчез. Лег в реабилитационную клинику, и неизвестно, когда вернется. Его партнер по бизнесу существенно урезал мою зарплату. Ах да — на месте, которое я должен был занять, все еще сидел человек — прямо на моем стуле.

Так вот каков он — этот сумбурный реальный мир?

Мы — это сумма усвоенных уроков. И мелкие уроки запоминались мне порой даже лучше, чем крупные.

Помню, как сидел на какой-то важной встрече, где мне, вероятно, и находиться-то было не по чину. В какой-то момент я встрял и что-то сказал — ну, знаете, просто чтобы внести вклад. Босс потом отвел меня в сторону и спросил: «Тебе действительно нужно было это сказать или тебе просто захотелось?» Я думаю об этом вопросе почти каждый день. Конечно, это четвертый закон из книги Роберта Грина «48 законов власти» — «Всегда говори меньше, чем кажется необходимым», — но это еще и классический Зенон. Два уха, один рот… и на то есть причина[372]. Это признак не просто дисциплинированного, а мудрого человека.

Мне до сих пор это дается с трудом. Буквально на прошлой неделе я ужинал с Джорджем Равелингом — человеком, который участвовал в Марше на Вашингтон[373], был знаком с Джоном Вуденом, Каримом, Али и Джорданом[374] и прожил на этой планете почти девять десятков лет, — и в машине по дороге домой я подумал: «Ты говорил больше, чем он!»

Мы — продукт наших маленьких привычек.

Может быть, идею завести тетрадь выписок я подсмотрел у Монтеня? Возможно. Или это был Эмерсон с его «копилкой»? Или Джоан Дидион, в чьем старом кресле я пишу каждый день? Лучшие идеи — общее достояние. Я украл ее у кого-то одного и у всех сразу — и держусь за эту привычку уже почти два десятка лет. И в той же мере она держит меня: тысячи исписанных карточек и страниц дневника не просто позволили мне написать мои книги — они помогли мне как мужу и отцу и уберегли рассудок в эти безумные времена.

Впрочем, мое пребывание в стенах университета не совсем закончилось. Я почти уверен, что впервые переступил порог университетской библиотеки уже после того, как бросил учебу. В библиографии книги, которую я читал, мне попалась какая-то редкая книга, и, поскольку на Amazon она стоила сотни долларов, я поехал к своей девушке, а заодно разыскал и книгу. В последующие годы я провел бесчисленные часы в книгохранилищах Калифорнийского университета в Риверсайде — а также в библиотеках Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, Тулейнского и Техасского университетов, — сначала собирая материалы для Роберта Грина, а затем работая над собственными книгами.

Эх, вернуться бы в юность! Сколько великих книг еще впереди! Сколько великих идей таилось под обложками всех форм и размеров! Прочитать впервые ту классику, те невероятные шедевры… Сколько еще предстояло открыть и узнать, скольким оборотам речи порадоваться…

Я люблю свою жизнь, и то время было невероятно напряженным, но иногда я завидую тому пареньку.

Приходится напоминать себе: этот невероятный дар тратят впустую не только молодые. За нашими плечами — пять тысяч лет литературы, и каждый день выходят новые книги. Перед этим источником человеческого знания мы все — подростки. Есть непостижимое количество книг, о которых вы даже не слышали, не говоря уже о том, чтобы прочесть. И остается так много книг, которые стоит перечитать, — в новом возрасте, новым человеком, — чтобы извлечь из них что-то новое.

В начале этого проекта я бы сказал вам, что прочел о Линкольне все, что нужно… однако, сев за третью часть, понял, что знаний не хватает. Поэтому я прочел 496-страничную книгу Майкла Герхардта о наставниках Линкольна. Прочел Хея и Николея[375]. Прочел 944-страничную «Команду соперников» Дорис Кернс Гудвин. Но этого все еще было мало. Поэтому я осилил «Эйба» Дэвида Рейнольдса (1088 страниц) и «Линкольна» Дэвида Герберта Дональда (720 страниц). Мой восьмилетний сын знает Геттисбергскую речь наизусть, но мне пришлось прочесть книгу Гарри Уиллса, посвященную исключительно этому выступлению и удостоенную Пулицеровской премии (в ней куда больше страниц, чем слов в самой речи). Я говорил о Линкольне с Кеном Бёрнсом. И с Дорис тоже. Вернулся к уже прочитанному (особенно к Уильяму Ли Миллеру, а также к Гарольду Хольцеру, Джошуа Вулфу Шенку и Карлу Сэндбергу). Читал собственные тексты Линкольна — его письма и речи. Пересмотрел фотографии (и дневники) из поездок в Геттисберг, на Энтитем и в театр Форда. Во время работы над книгой я не раз останавливался и смотрел вверх на Мемориал Линкольна. Завороженно стоял перед инсталляцией Кшиштофа Водичко, где лица и истории американских ветеранов проецировались на статую Линкольна в парке Юнион-сквер в Нью-Йорке. И даже сейчас, проехав тысячи миль и углубившись в жизнь этого человека как минимум на десять тысяч страниц, я подозреваю, что не знаю о нем больше, чем знаю.

Паттон, закончив книгу, ставил на форзаце маленькую букву R в знак того, что он ее прочел. Если книгу читал я, это видно сразу. Она потрепана. Страницы загнуты — так я отмечаю места, которые хочу перенести в свою тетрадь выписок. Поля исписаны — ручкой, карандашом, восковым мелком, стянутым у детей, которые рисовали рядом. Пятна от пищи и разводы воды — напоминание о привычке жевать за чтением. Некоторые книги подписаны авторами, и я люблю обращаться к ним с вопросами.

Какая радость — снова вернуться к этим книгам! Вновь обратиться к старому другу Монтеню. Увидеть, что поразило меня в Линкольне десять лет назад. Посмотреть, что я отметил у Дидион в ее эссе о записных книжках. Это словно путешествие во времени и в иные миры.

Я говорю «словно», потому что, конечно, ничто не сравнится с силой настоящего путешествия. Я до сих пор хочу увидеть место, где родился Линкольн. И как и он, тоже хочу увидеть Иерусалим — президент упомянул об этом в одном из последних разговоров перед смертью. Я побывал во многих местах — и многие еще впереди.

В путешествиях, в прогулках по древней земле есть нечто особенное. Вот здесь великий человек произнес речь. Здесь солдат отдал последнюю полную меру[376]. Здесь шла женщина с малышом, оставив на песке следы, которые сохранятся в течение двадцати тысяч лет[377]. Я видел улицы римского Аквинкума, где Марк Аврелий написал часть своих «Размышлений». Неподалеку от моего участка в Калифорнии растет дерево — один из старейших живых организмов на планете; оно было старым еще в те времена, когда Александр Македонский ходил в завоевательные походы. Вот агора, где Зенон беседовал с мертвыми. Вот «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи. А вот Уэверли на вершине утеса в Бронте — самое красивое кладбище в мире, полное некогда знаменитых людей, которые, вероятно, не ожидали, что их забудут так скоро.

У каждого из нас есть призвание; задача нашей жизни — расслышать его… и найти в себе смелость последовать за ним.

Наверное, я мог бы продолжать двигаться по карьерной лестнице. Мог бы переходить из одного модного бренда в другой; мог бы основать стартап, как многие мои друзья. Мог бы активнее заняться инвестициями — я видел, как мои приятели сделали на этом миллионы. Я мог бы заработать куда больше, занимаясь практически чем угодно, кроме книг о малоизвестной школе античной философии.

В двадцать с небольшим я помогал людям продавать. Бизнесы, бренды, личности. И у меня это отлично получалось. Бывают вещи и похуже — и уж точно бывают более грязные методы, — но в какой-то момент я понял: не этому следует посвящать жизнь. «Исполинский гений презирает проторенные пути, — сказал Линкольн в речи 1838 года. — Он жаждет и горит желанием выделиться; и, если это возможно, он добьется своего — ценой хоть освобождения рабов, хоть порабощения свободных».

Мы можем применить эту логику и к гораздо более заурядному интеллекту и честолюбию. В конечном счете мудрость — как и все добродетели — либо освящается, либо оскверняется целью, которой служит. Используете ли вы свой ум, чтобы сделать мир лучше или хуже? Вот в чем вопрос.

А еще я, знаете ли, хотел быть счастливым. В моей жизни хватало наставников, но женщина, которую я встретил на вечеринке в 2007 году, — моя жена Саманта — научила меня не меньшему, чем любой из них. Я никогда не был королем, но она бессчетное число раз спасала меня от «королевского безумия». И именно она подтолкнула меня бросить выстроенную карьеру и стать писателем.

Ее поддержка и все прочитанное мной по истории и литературе — вот что привело к моей первой книге.

У меня до сих пор хранится экземпляр романа Бадда Шульберга «Тем тяжелее падение». Почти все последние страницы исчерканы теперь уже выцветшим неоново-желтым маркером. Но именно строки об иллюзии, что можно возиться в грязи и не стать тем, к чему прикасаешься, побудили меня уйти из рекламы и опубликовать то, что я задумывал как своего рода разоблачительный рассказ о современной медиасистеме.

И все же я всегда хотел писать о философии. Я познакомился со стоиками незадолго до того, как закончилось мое формальное образование: одна рекомендованная книга изменила ход моей жизни.

Так получилось, что Марк Аврелий на первых страницах «Размышлений» выражает благодарность Рустику за то, «что встретился я с эпиктетовыми записями, которыми он со мной поделился»[378]. Мудрость греческого раба, выстраданная в неволе и изгнании, сформировала разум императора — через вдумчивого наставника. Он стал — как и я, и, надеюсь, вы тоже — звеном в многовековой цепи людей, посвященных в тайну стоицизма, этой философии мудрости. Там, за столом в моей студенческой квартире в Риверсайде, исчезли колоссальные различия в технологиях и культуре. Внезапно я беседовал с мертвыми. Внезапно я сидел рядом с великим умом, занятым не логической эквилибристикой или философскими парадоксами, а, как писал Брэнд Бланшар о «Размышлениях», «чем-то куда более вечным, — идеалами и устремлениями, которыми жил редкий дух».

Помню, я читал это и думал: «Как же так вышло, что не все об этом знают?» Помню, как подумал: «Вот — вот чем я хочу заниматься».

Не сразу, но я к этому пришел. Признаю, было нечто безрассудное в том, чтобы в двадцать пять лет писать книгу о философии. У меня не было университетского диплома… и до сих пор нет. Я не читаю ни на греческом, ни на латыни. Даже сейчас, когда мне уже под сорок, книга о мудрости внушает мне робость. По части мужества это вряд ли великий подвиг, но все же книга казалась большой дерзостью. Кто я такой, чтобы рассуждать о мудрости?

Разумеется, я не претендую на обладание ею. Но могу назвать себя ее учеником.

Я также не приемлю мысли, будто добродетель недоступна или неизменна. Или что эта тема — удел Греции, Рима или людей с учеными степенями.

«Платон и Аристотель неизменно представляются нам надутыми буквоедами, — писал Блез Паскаль. — А в действительности они были благовоспитанными людьми, любили, подобно многим другим, пошутить с друзьями, а когда развлекались сочинением — один “Законов”, другой “Политики”, — оба писали как бы играючи, потому что сочинительство полагали занятием не слишком почтенным и мудрым, истинную же мудрость видели в умении жить спокойно и просто»[379]. «Школы» античного мира не были формальными учреждениями. Зенон обосновался в стое — портике неподалеку от той самой книжной лавки, которая изменила его жизнь. Можно спорить, но Монтень, вероятно, почерпнул у крестьянской семьи, где жил, не меньше, чем в книгах своей библиотеки.

Мы можем смотреть на прошлое с благоговением, но не должны бояться оспаривать его. Эмерсон указывал на абсурдность того, как юноши и девушки кротко принимают мысли древних, ведь «когда Цицерон, Локк и Бэкон писали свои книги, они были всего лишь молодыми людьми в библиотеках»[380].

Дело моей жизни — рассказывать об учении стоиков. Надеюсь, в процессе я добавил и кое-что свое.

Как бы то ни было, настоящая причина писать книгу состоит в том, что ты сам становишься лучше благодаря тому, что пишешь. Годы со стоической философией сделали меня лучше как человека — точно так же, как работа над книгой The Daily Dad[381] (и одноименной рассылкой) сделала меня лучше как отца.

Почему?

Потому что писать — значит размышлять.

Последние шесть лет почти целиком были посвящены четырем кардинальным добродетелям. И что это были за годы? Пандемии и пожары. Наводнения и морозы. Демагогии и войны. Обвалы рынков и инфляция. Технологические потрясения. Мои дети росли. Мои волосы седели.

Как сохранить рассудок в мире, который сошел с ума?

Возвращаясь к одним и тем же истинам — снова, и снова, и снова. В одном из писем Сенека говорил, что таков путь к мудрости: выбирать на каждый день одну тему или мысль для усвоения — нечто укрепляющее тебя против бедности, смерти, невзгод или любых иных ударов судьбы — и делать ее предметом для размышлений[382]. Ежедневная рассылка Daily Stoic, которую я запустил в 2016 году, — это одновременно и огромная привилегия, и своего рода епитимья, о которой говорил Томас Мертон. На сегодня это более четырех тысяч электронных писем. Семьсот тысяч слов. Восемьдесят миллионов отправлений. Объем моих текстов только в серии о добродетелях составляет почти триста тысяч слов — а может, и больше, если учесть то, что дисциплина заставила меня методично вырезать при редактуре (например, почти двадцать тысяч слов из одной только этой книги).

Стал ли я мудрым? Нет, но стал мудрее, чем был бы без этого!

И за это мне еще и платят? За то, что я популяризирую прикладную философию, одновременно ее изучая? Это та же самая ловкая схема, которую я открыл для себя еще мальчишкой. К тому же это радость. И это долг, который я передаю дальше.

Я заканчиваю эту книгу в то время, когда мир пытается свыкнуться с работающими формами искусственного интеллекта. Когда я пишу эти строки, программы не только помогают убрать ошибки, но и подсказывают, как закончить предложение или лучше сформулировать мысль. При желании я мог бы просто переключиться на другую программу и попросить ее написать черновик за меня.

Поступлю ли я так?

Нет — потому что предостережение Сенеки, сделанное почти две тысячи лет назад, по-прежнему справедливо. Мудрость — это труд. Писать и должно быть трудно. Этот процесс должен заставлять вас думать. Поэтому я пишу эти главы, имея под рукой стопку карточек, некоторым из которых лет пятнадцать, а то и больше, — точно так же, как главы этой книги опираются на книги, прочитанные мною почти двадцать лет назад (первым на ум приходит Геродот).

В то же время изображать луддита[383] совершенно глупо, и я отказываюсь им быть. Разумеется, я заглядываю в «Википедию». Ищу информацию в Google Books. Разумеется, слушаю подкасты. Древние почли бы за счастье иметь такое волшебство под рукой. Александрийская библиотека? Ее подобие сегодня есть у каждого из нас в кармане, и здесь нам повезло… пока мы используем этот доступ, чтобы стать лучше и узнать больше, а не чтобы лениться.

Я провел много часов, пытаясь освоить инструменты ИИ и больших языковых моделей — понять, где они могут сделать меня лучше, где могут мне помочь. В одних случаях помогли. В других лишь напомнили мне о ценности старых методов — например, когда я пытался проверить одну цитату об Аврааме Линкольне. ChatGPT сперва сообщил мне, что это Толстой сказал о Диккенсе, потом попытался убедить меня, что это из Хея и Николея, а затем заявил, что такой цитаты вообще не существует. И только перелистав страницу за страницей 800-страничную биографию, удостоенную премии, я убедился: моя рукописная карточка была абсолютно верна[384].

Вот какой труд мы должны быть готовы вложить… и от какого, как слишком многие думают, технологии способны нас избавить.

Я пишу это в то время, когда миллионы людей по всему миру доверились демагогам, когда нас захлестывают дезинформация и шум. Пожалуй, неудивительно, что в эпоху сложных проблем нас соблазняют простые решения и обольстительные ораторы.

По-моему, в этом и состоит трагедия Илона Маска, и именно поэтому ему уделено столько внимания в этой книге. Никогда не знаешь, что твой опыт однажды поможет тебе понять, но, после того что я видел своими глазами в American Apparel при Дове Чарни — столь же блестящем, но неуравновешенном человеке, — полагаю, я был хорошо подготовлен, чтобы уловить то, что явно упускают многие умные люди вокруг меня. Решение писать о такой выдающейся и значимой персоне в критическом ключе далось мне нелегко — в конце концов, еще в 2017 году я написал книгу о другом миллиардере, который потратил десять лет и десятки миллионов долларов, чтобы уничтожить неугодный ему таблоид[385]. Илон Маск — это не просто богатейший человек в мире с президентом в кармане и армией сторонников; так уж вышло, что он перенес свои заводы и бизнес в тот самый маленький городок, где я живу и где стоит мой книжный магазин. Он тонкокож и импульсивен. Он может доставить мне массу неприятностей.

У нас к тому же много общих друзей. Меня приглашали к нему домой. Я его поклонник. Было бы куда проще и безопаснее написать практически о ком угодно другом. Уверен, что немалая часть моих читателей с моей оценкой категорически не согласится.

Но ведь именно об этом мы и говорим, не так ли? Вы делаете то, что считаете правильным. Вы говорите правду так, как ее видите.

Это еще и напоминание: можно быть очень умным, очень могущественным и даже поистине гениальным, но это не покупает ни совесть, ни порядочность, ни счастье.

В «Размышлениях» есть интересный фрагмент, о котором я в последнее время много думаю. В нем Марк вспоминает, когда он стоял на возвышении и по-настоящему работал с толпой. Для человека, обычно столь сдержанного и мудрого, это наверняка был странный, но чарующий опыт. Но когда угар заигрывания с публикой прошел, его охватило чувство вины, ему было стыдно за сказанное. Он замечает, что аудитория не возмутилась, не заметила его грубых приемов. «Так, значит, и тебе стать глупцом?» — говорит он, бросая вызов собственным оправданиям и позволяя выбору повиснуть в воздухе[386].

Я во многом ошибался, но что до великой аферы нашего времени? С гордостью скажу: я не повелся на нее ни на секунду. Даже когда для меня это было бы выгоднее. Даже когда умные люди, которых я знаю, умудрились перехитрить сами себя. Пусть мир кажется жестоким и глупым — это не означает, что и мы должны быть такими. Пусть некоторые, кажется, упиваются миром иллюзий, предпочитая вымысел сложной реальности, — это еще не означает, что и мы должны поступать так же. В том и состоит смысл философии, как говорил Хрисипп: не быть частью толпы и сброда[387].

Надо идти вперед, даже если порой одиноко, даже если иногда мы сомневаемся в себе.

Я отказываюсь отчаиваться. Я отказываюсь становиться циником.

Я знаю историю. Я знаю людей. Вернее, кое-что знаю.

Мое сердце по-прежнему замирает.

Как бы то ни было, вот я и подошел к концу этой серии. Гиббон, завершив «Историю упадка и разрушения Римской империи», писал о грусти, с которой «навеки прощается со старым и приятным спутником». Я чувствую себя несколько иначе, ведь добродетель не то, с чем прощаются, — но все же есть что-то горько-сладкое в том, чтобы завершить эти книги.

Эта работа сделала меня лучше — не только как человека, но и как писателя. Конечно, я думаю обо всем, что сделал бы иначе, начни я работу заново, о том, чему научился с момента выхода первой книги в 2021 году. Но опять же, разве не в том смысл, чтобы совершенствоваться в пути? Наша задача — учиться на отведенном нам времени. Цель в том, чтобы нам стало стыдно за себя прежних, — даже если наши записные книжки помогают не терять связь с тем, кем мы были.

Но в основном я горжусь тем, что изложил на этих страницах. И я благодарен вам, что вы прошли этот путь до конца. Спасибо.

Как понять, есть ли прогресс, если мудрость столь неуловима? Так же, как с горизонтом. На самом деле мы не приближаемся к нему, но можем оглянуться и увидеть, что проделали немалый путь, — увидеть, насколько далеко мы ушли от исходной точки.

Что я заметил? Я стал спокойнее. Сдержаннее. Меньше спорю. Меньше расстраиваюсь. Чаще признаю свою неправоту.

Это и есть мудрость, говорил Эпиктет. Реже ввязываться в ссоры, больше отпускать ситуацию, больше сосредоточиваться на том, что в твоей власти. Плавное течение жизни[388].

Впереди еще долгий путь, но я горжусь достигнутым.

Самопознание встречается нечасто — ни среди президентов, ни среди местных важных шишек, ни даже среди писателей. Взглянуть на себя со стороны — тяжкий труд. На сеансах терапии. В разговорах с женой. В одиночестве над страницами дневника.

Но это единственный путь. Единственный способ исцелить раненого внутреннего ребенка. Учиться на ошибках. Понять, что к чему и что действительно важно.

Я завершаю серию — но не оставляю эту работу.

День за днем. Страница за страницей. Испытание за испытанием.

Мудрее, но не мудр.

Мирамар-Бич, Флорида.

Январь 2025 г.