Как философ и драматург, Сенека все понимал.

Понимал, что оступился. Понимал, что лицемерил. Понимал, что слишком долго оставался на службе у Нерона и тем самым подрывал собственную философию. Понимал, что унижался, обогащаясь.

Но он также понимал, что публика прощает герою его изъяны — и даже огрехи самого сюжета, — если в конце есть искупление. «Жизнь подобна пьесе, — писал он Луцилию в одном из писем, — важно лишь, чтобы у нее был хороший финал»[350].

Сенека слишком поздно ушел от Нерона. Слишком поздно выступил против безумного императора. Но именно это и подготовило последний акт. И когда за ним пришли убийцы, как когда-то пришли за Цицероном, он был готов к главной роли своей жизни[351].

«Кому неизвестна жестокость Нерона?» — сказал он плачущим друзьям, которых застал врасплох смертный приговор. Сенека не пытался бежать. Человек совершенной мудрости смело шагнул навстречу смерти. Он попросил жену «не предаваться вечной скорби, но в созерцании его прожитой добродетельно жизни постараться найти достойное утешение, которое облегчит ей тоску о муже»[352].

Но как быть с печалью, которую смерть оставляет после себя? Сенека, похоронивший ребенка и многих друзей, написал о горе несколько прекрасных трудов. Кто захочет, чтобы память о нем терзала друзей и близких после его ухода? Мы хотим, чтобы они думали о нас и улыбались. Чтобы вспоминали нас — и творили добро. Он сказал, что в качестве последнего дара оставляет друзьям свой пример[353].

Почему он не боялся? Почему не дрожал, когда раз за разом не удавалось переступить последнюю черту? Практика закалила его. Философствовать, как писал Цицерон, — которого самого убийцы настигли на пыльной дороге близ Рима, — значит учиться умирать[354].

На самом деле философия преподала Сенеке главный урок о нашей смертности: смерть — это не то, что происходит один раз, в конце жизни. Сенека понимал, что жизнь — это и есть смерть, что мы умираем каждый день, ведь каждое мгновение, отсчитанное часами, умирает и уходит в небытие. Исчезает и тот человек, которым мы были в то мгновение. Он понимал, что уже бывал в этой ситуации и прежде — как и все мы, ибо мы умираем не единожды, а бесчисленное множество раз, но даже не замечаем этого. Бояться стоит не той смерти, которую вы встречаете стариком в изгнании, а той, которую вы отказывались замечать в молодости, думая, что у вас впереди вечность.

Когда конец настиг его в жаркой бане, куда его отнесли, чтобы он задохнулся, Сенека ни разу не пожаловался, ни разу не дрогнул. И вскоре его не стало.

Пример, который он оставил друзьям, пережил философа. Затмил изъяны зрелых лет, смягчил лицемерие и залатал прорехи в его истории.

Мы можем много напортачить в жизни… но этот последний шаг нужно постараться сделать правильно.

Это последнее испытание всякой мудрости.

Фейнман. Линкольн. Монтень. Джоан Дидион. Сократ. Леонардо да Винчи. Братья Райт.

Что у них общего?

Все они умерли. Все видели смерть вблизи. И не только в конце. Фейнман в двадцать семь лет похоронил жену. Любимая дочь Цицерона Туллия умерла в расцвете сил после родов. Джоан Дидион, выросшая, как и многие христиане, с молитвой «Посреди жизни в смерти пребываем»[355], увидела, как муж упал замертво на полуслове прямо у нее на глазах, а всего два года спустя похоронила дочь.

Линкольн потерял мать, сестру, а затем двух сыновей. Всего за неделю до гибели — до того, как его тоже забальзамируют и повезут домой по железной дороге, подобно бесчисленным солдатам, отдавшим последнюю меру преданности[356] на тех великих полях сражений, — Линкольн по памяти прочел своим гостям стихотворение Лонгфелло «Смирение»:

Жизнь бьет без предупреждения. Она вскрывает нас.

К чему мудрость, если не для этого?

Чтобы дать нам перспективу, силу, дать понимание самого трудного, что нам, единственным из всех живых существ, дано осмыслить.

«Размышлять о смерти — значит размышлять о свободе, — писал Монтень. — Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения»[358].

Подумайте, сколько людей живут в ежедневном страхе перед смертью. Больше всего их пугает то, о чем они меньше всего знают. «Я не хочу об этом думать…» — и все же они думают, и мысли эти никогда не бывают добрыми. И не только их жизни исковерканы незнанием смерти. Подумайте о людях, которые из страха умереть, из желания жить вечно готовы на что угодно, лишь бы остаться в живых. Тем самым они обесценивают и делают никчемной жизнь, которая у них есть. Или упускают столько в жизни, потому что отказываются рисковать ею. Упускают жизнь, потому что гонятся за бессмертной славой.

Если философия не может освободить нас из этой тюрьмы тревоги и страха, если не может вернуть нам дар настоящего момента, какой в ней прок?

Мы можем увидеть ту свободу, о которой говорил Монтень, в последних мгновениях Эпикура: они были исполнены глубокого счастья, несмотря на тяжелую болезнь. Сегодня мы считаем Эпикура любителем наслаждений, но на деле он старался освободиться от боли, которую мы причиняем себе сами, — то есть от той духовной боли, которую мы добавляем к своим физическим страданиям. Смерть не страшна, понял он после долгих раздумий на эту тему; страшно лишь мнение, что смерть страшна[359]. Он не мог повлиять на то, что жизнь прервется, но от него зависело, страдать ли от экзистенциального ужаса по этому поводу.

В конце концов, что плохого в том, чтобы не быть? Вас же это не беспокоило до рождения!

Вот почему мы снова и снова обращаемся к философии — чтобы осмыслить человеческую долю, чтобы справиться с самыми навязчивыми и мучительными мыслями. Поэт Тит Лукреций Кар, находившийся под сильным влиянием Эпикура, постоянно печалился при мысли о смерти и о том, что придется оставить детей:

Маленькая идея из учения Эпикура помогла ему преодолеть ту боль, что легко могла бы его парализовать: «Когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет»[361].

Наша смерть не утрата, ибо вместе с ней мы теряем и самих себя.

Memento mori.

Помни, что ты смертен.

А значит, нужно овладеть ars moriendi — искусством умирать.

Вся мудрость прошлого так или иначе была направлена на этот последний урок. В конечном счете вся она дает нам примеры, как это сделать.

Цицерон — смирившийся, но не испуганный — подпер подбородок рукой, как часто делал, погрузившись в раздумья, и посмотрел своим убийцам в глаза. «В том, что вы делаете, нет ничего достойного, — сказал он им, — но уж постарайтесь убить меня как следует»[362].

Монтень потерял брата из-за несчастного случая (подумать только — во время игры в мяч[363]); тяжело пережил смерть лучшего друга Этьена де Ла Боэси, когда тому было тридцать два; да и сам едва не погиб в результате падения с лошади. В пятьдесят девять лет смерть вернулась к нему. Монтень писал о страхе смерти. Боялся ли он? Он не жил в страхе. Не боялся задавать вопросы. Не боялся себя. Бросался в неизвестное. Ничего не объявлял запретным. Он писал о смерти: «Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом. Будемте всюду и всегда вызывать в себе ее образ и притом во всех возможных ее обличиях»[364]. И в самом деле, смерть была для него не чужой. Она подобралась к нему вплотную во время того несчастного случая, который в итоге изменил его жизнь. Монтень пережил страшные вспышки чумы, одна из которых унесла треть населения Бордо. Он видел бойни и казни. Он похоронил всех детей, кроме одного. Он знал, что нет такого места и часа, где смерть не могла бы настичь человека, что она нависает над ним — и над всеми нами, — словно дамоклов меч.

Из этих размышлений о смерти он вынес острое ощущение, что время не ждет. По его словам, он ничего не оставлял недоделанным и ничего не откладывал на завтра. Прощался с близкими, когда мог. Он хотел, как сам говорил, чтобы смерть застала его за посадкой капусты — не пекущимся о кончине и уж тем более о несовершенстве своего огорода, а просто наслаждающимся моментом[365].

Он удалился от разложения и хаоса своего времени и обрел опору и силу… в самом себе. Вот для чего все это было, вот к чему все вело — как и для каждого из смертных. С невозмутимостью и достоинством.

Монтень всегда восхищался теми, кто умел шутить перед лицом смерти, кто мог встретить ее смехом. Теперь же, когда абсцесс горла убивал его, парализовав язык, каждое слово было на счету. Оценил ли он иронию в том, что один из величайших рассказчиков в истории наконец умолкает? Мог ли он посмеяться над этим?

Если мы хоть немного знаем Монтеня, то должны ответить «да»: он шел к смерти с любопытством и в добром расположении духа. Лишенный возможности шутить вслух, он, должно быть, смеялся про себя.

13 сентября 1592 года он в последний раз велел служить мессу, а затем покинул эту землю, завершив достойную жизнь достойным финалом — лучшее и редчайшее из человеческих деяний.

Да последуем же и мы его мудрым стопам.