* * *

Разбудили Илана шепот и торопливые шаги. Спор шел о том, что нужно делать: предупредить или не предупредить? Но, прежде, чем он открыл глаза, дверь тихо щелкнула и затворилась. Кого-то решили не предупреждать, возможно, его самого. Ну и ладно. Не привыкать к сюрпризам. Он повернул голову, оглядел палату. Никого. За окном свет, похожий на послеполуденый. Небо бледное, в темных перьях и обрывках штормовых туч, летящих по ветру, спасибо острову Ишуллану за стекло, сквозь которое видно. Значит, в госпитале обед, и Эшта с Адаром должны быть в столовой. Илан полежал пару сотых, не понимая, выспался он или нет. Скорее, нет, но встать и работать способен. А, если попасть в столовую, пока там все горячее, и выпить чаю покрепче, возможно, жизнь совсем наладится.

Он сел, потянулся, заложив руки за голову, задумался о плане на ближайшую четверть стражи: сначала в дезинфекцию, вымыться, переодеться, причесаться, окончательно проснуться, пройти по отделению, успеть на обед вместо завтрака, принять у Гагала сдачу долга по дежурству... А-а, едрическая сила. В пустом корпусе для него готовят трон.

Дверь снова щелкнула и открылась, на пороге возник Адар, под локоть с ним его более молодая копия, сын. Офицер береговой охраны господин Аюр. От госпожи Мирир в облике ровным счетом ничего, словно сделан по трафарету Адара. Идеально причесан, безукоризненно одет, ни пятнышка на воротничке белоснежной рубашки, ни лишней складки на сером форменном кафтане. Образец, если бы не правая рука в черном шелковом платке на перевязи. Лицо строгое и жесткое, глаза ледяные, безразличные, хоть и пришел выразить заботу, любовь и почтение к отцу. От лица и прямой фигуры веет холодом, словно от мраморного столба. Почему-то сразу видно, что человек этот всеми силами тела и души делает Карьеру. Именно так, с большой буквы. И ему нетрудно, задача по нему, главное - держать спину и лицо.

Илан вспомнил комнатку дома в Старом квартале, кровь и пепел на полу, перевернутую мебель, смазанный кровавый след на лестнице, мертвое тело Номо, сорванную с петель калитку. Вспомнил запах старого тряпья и клопомора. А как выглядел и чем занимался в префектуре этот безупречный каменный столб с чужим лицом, он почему-то не помнил. Всегда ходил позади Джениша, кажется. И молчал. Да, такой стихов не пишет, им можно гордиться. Потом Илан понял, как выглядит сам: взлохмаченный, полувыспавшийся, босиком и в мятой госпитальной рубахе, непоправимо далекой от изысканной белизны.

Сабли у Аюра на боку нет, кортика тоже, пояс простой, без цепочки и пряжек. Право носить в городе оружие у офицеров береговой охраны определенно имеется, но требований постоянно быть при оружии ни жизнь, ни начальство к ним не предъявляет. Город не дозорная служба, не обязательно пугать и смущать людей вооруженным до зубов видом, когда ты в увольнении. Медленный кивок Илану, момент узнавания в глазах, без радости от встречи, без тепла от бывшего товарищества, без воспоминаний об общем прошлом, и снова твердое, непроницаемое выражение. Или маска. И вдруг у Аюра дернулся в сторону угол рта. Непроизвольно, словно тик.

Господин Аюр отпустил локоть отца, с преувеличенной вежливостью склонился и произнес ровным, ничего, кроме стеклянной вежливости, не выражающим голосом:

- Государь.

Был бы на его месте сейчас кто-нибудь другой, попроще, Илан сказал бы ему: 'Пожалуйста, перестань кривляться'. Что сказать идеальному господину Аюру, он не знал. Побарабанил пальцами по раме кровати, под сползшей простыней. Вообще не понимал, что следует ответить. Аюр был первым, кто с ним так поздоровался. Не просто первым на арданском берегу, а вообще первым в жизни. И что это было со стороны Аюра - лесть, уважение, формальность, недомыслие - он не мог разобрать. Следует ли ему с сегодняшнего дня привыкать к такому обращению?..

- Не нужно надо мной издеваться, - все-таки произнес задуманное Илан.

На долю мгновения у господина офицера недоуменно вздернулась бровь. Он вел себя всерьез и издеваться даже не думал, а теперь не понял, что сделал не так. Он замер у двери, в воздухе повисла неловкость. Илан встал, взял в руки госпитальный кафтан немаркого темно-коричневого цвета и стал застегивать костяные пуговицы. Аюр пребывал в состоянии 'не знаешь, что делать - не делай ничего'. Илан счел нужным спросить:

- Как вы себя чувствуете, господин Адар?

- Лучше. Правда, серьезно лучше, - старый инспектор откинул со своей кровати одеяло и вынул из-под подушки полотняный мешочек. - Мне помнится, вы спрашивали, где лекарства, которые вы оставляли нам тогда... в Холодном переулке. А я забыл, куда они делись. Совсем старик я, забываю... Мой сын, господин Аюр, принес их.

И Илану в подставленную ладонь вложили три склянки. Пустую, полупустую и полную. Господин Аюр кашлянул от дверей, напомнив о себе.

- Прошу меня простить, - произнес он бесстрастным голосом. - Отец поставил меня в известность, что вы интересовались судьбой лекарств. Надеюсь, ничего страшного не случилось от того, что я выпил ваши капли. У меня открылась старая рана из-за непогоды. Очень болела рука, поэтому я не думал, что ими нельзя воспользоваться. Ведь мы заплатили за лечение.

- Не поймите меня превратно, - повернулся к нему Илан, под горло застегнув кафтан, хотя обычно так не делал. - Это серьезные лекарства, для непростых случаев. Я не предлагаю их каждому встречному от насморка или кошачьих царапин. Рецептурные препараты, они выдаются под роспись. Нет, конечно же, ничего страшного нет в том, что вы выпили... - он посмотрел на пузырьки, - болеутоляющее и немного снотворного. Просто мне нужно знать, что с ними происходило без моего присмотра. Благодарю, что не отправили их в мусорную кучу или не отдали друзьям для самолечения.

Аюр снова поклонился. И остался стоять у двери истуканом, ожидая, когда доктор, вернее, государь, наконец, соберется и выйдет. Илану было неудобно приводить себя в порядок под его взглядом, но он перетерпел. Слова 'что на самом деле произошло на 'Итис'?' и 'позвольте, я посмотрю вашу руку' оставил при себе. В коридоре у первого же пятна света под потолочным окном возле фельдшерского поста раскрыл ладонь и пристально посмотрел на пузырьки. Обезболивающее - пуст, снотворное - половина, ниторас - целый. Не доверяя глазам, открыл на ниторасе крышечку, вытряхнул на руку тягучую каплю. Нет, не долито водой, не подменено ничем другим. Действительно, ниторас. Именно столько, сколько было во флаконе, точно по мерным рискам. Номо хватило бы почти на декаду, но ни грана не взято.

Что же за ерунда опять? Версия рухнула. Не Аюр напоил Эшту пьяным грибом. Тогда получается, не он и руку ему отрубил. Зря Намур надеется на следовательские таланты Илана. Как был тот недоучкой при Джате, так и остался. Что ни придумает, все не то. Есть ли связь между Аюром, ранением и смертью Номо, Палачом, Адаром и 'Итис' или ему мерещится?

Бросить все к хвосту хвостов и пойти сесть на укрытый парчой трон. И чтобы парча обязательно золотая, как Мышь любит. Сидеть и учиться принимать поклоны и обращения по церемониальному канону. Все эти на три щелчка с отведенным локтем и задержанным из уважения дыханием, чтобы не оскорблять своим бренным существованием вечного царя. В одном только доктор Илан соответствует дворцовому канону: не знает, сколько ему лет и когда он родился. У истинного царя нет ни рождения, ни смерти. Он дан Ардану, как воздух и вода, он просто есть, был и всегда будет. А если перейдет в иной мир по каким-то незначительным причинам, его выпотрошат, забальзамируют и спрячут в гробнице отдыхать от дел, и он по-прежнему был, есть и будет. Навсегда. Гадость какая.

С другой стороны... Рука-то у Аюра действительно ранена. Но была ли рана получена в стычке с Палачом, как Илан предположил? Мог ли такой идеальный офицер, как господин Аюр, совершить что-либо противозаконное и с непроницаемым лицом врать про старую рану и непогоду? Следовало предложить взглянуть на его руку, хоть и было чувство, что Аюр отказался бы от помощи. То, что Илан его почти не помнит по делам в префектуре, не значит, что сам Аюр не помнит Илана. Для кого учеба у Джаты повод доверять, а для кого - наоборот.

И лишь выйдя за пределы хирургического отделения Илан понял, что пока он спал недолгие полторы стражи, госпиталь превратился в балаган, шалман и свалку.

По главной лестнице носились люди. Вверх - насколько можно быстро, вниз - и вовсе вскачь, одним прыжком через три ступени. Никого из этих людей Илан никогда раньше не видел. С собой у них были коробки, тюки, мешки, свертки из одежды и каких-то тряпок. Один тащил арфу и кричал грубым голосом: 'Посторонись!' - словно портовый возчик, другой, высоко подняв руки, нёс пар шесть дорожных сапог в разворачивающейся на ходу холстине, вьющейся за ним сзади, третий на бегу прижимал к себе мехи для раздувания жаровни, четвертый чуть не рассыпал стопку вышитых подушек, и так далее. Некоторых плохо держали ноги, но не потому, что они были пьяны, а потому, что после месяца на палубе сложно ровно стоять на поверхности, которая под тобой не качается. Люди хватались за перила и друг за друга, сталкивались, роняли вещи, а какая-то женщина понукала их визгливо: 'Скорее, скорее, идиоты!' Неосмотрительно подойдя поближе, чтобы полюбопытствовать, что это за гонки с хламом наперевес, Илан был схвачен одним из не вписавшихся в поворот от дверей к перилам. Наверное, Илан даже рот открыл от удивления , потому что обратились к нему словами: 'Что вылупился, деревенщина? Либо помогай, либо не торчи на дороге!' Безупречный столичный выговор. Сколько Илан ни работал над своей речью на Ходжере, так красиво и правильно по-таргски он сам до сих пор говорить не мог, все равно его выдавал мягкий арданский акцент и протяжные гласные. Он потряс головой, пытаясь прогнать наваждение, но оно не ушло, только усилилось хлопнувшей с размаху огромной входной дверью и вскриком человека, которому дверь поддала по пяткам, и Илан скорее бросился в дезинфекцию.

Но, если он думал, будто в дезинфекции найдет убежище и спасется от хаоса, он жестоко ошибся. У зеркала перед входом внутрь его ждало очередное столпотворение. Дюжина человек, включая Мышь, хотели в него смотреться одновременно. А все служащие дезинфекции хотели не заниматься своими делами, а любоваться образцами столичной моды и прочими, неведомыми в кухне и прачечной изысками изящества. Толкнув какого-то господина, поправляющего сползший чулок, и врезавшись в другого, вертящегося в попытках поправить завернувшийся за шиворот ворот рубашки, из гущи столичных щеголей вывалилась Мышь и с писком прыгнула к доктору. В руках у нее было шелковое платье сочного золотисто-желтого цвета, Мышь подпрыгивала и задыхалась от счастья, и Илан ничего не сказал насчет того, что желтое платье с красными башмаками сочетаться не будет. Смолчал в частности, еще и от того, что в сутолоке заметил и более дикие сочетания в одном костюме - зеленый с красным или желтый с фиолетовым.

- Смотрите, смотрите, что дал мне доктор Наджед!.. - выдохнула Мышь и приложила платье к себе, любуясь на блестящий шелк и переливчатые опалы по вороту, поясу и подолу.

Еще Илан видел, что платье будет Мыши сильно велико.

- И куда ты в нем пойдешь? - безнадежным голосом спросил он.

- Ну... я же с вами! Мне сказали: все равно будешь путаться под ногами, будь хотя бы не вороной, вот! Я только не поняла - это на время или подарок?..

От слова 'подарок' Илан вспомнил еще одно дело:

- А где Неподарок?

- Нашли его на том складе, - махнула рукой Мышь. - Загнали наверх и посадили чистить подсвечники. Кто ж знал, что старые подушки все-таки понадобятся.

- Простите, - обратился к Илану человек, у которого кружевной воротник скрутился под кафтаном на спине. - Вы мне не поможете? Зацепился за что-то, никак не могу достать...

Илан молча запустил господину руку за шиворот, извлек искомое и помог разровнять белую кружевную пену, которую господин тут же снова взбил и слегка спутал. Таких воротников ни на Ходжере, ни, тем более, в Арденне не носили.

- Благодарю вас, - поклонился человек, прикалывая над кружевом у самого горла значок четвертого дворцового ранга, и расправил рукава с такой же кружевной подложкой. - Меня зовут Имво, мастер Имво, я придворный художник. Как жаль, что зеркало у вас здесь всего одно. Вот в Царском Городе...

Илан подумал, не пойти ли ему мыться и переодеваться во флигель или вовсе в прачечную. Но, раз уж Неподарка разыскали на складе старых подушек, не факт, что в другом месте окажется спокойнее. Художника оттерли в сторону, Илану не представилась возможность сказать 'очень приятно, мастер Имво, а я государь Шаджаракта, к черту под хвост ваш Царский Город, объясните мне, что происходит в моем родном дворце?'

- Расчешешь меня, если я выберусь из душевой живым, - сказал только Илан Мыши и, упрямо нагнув голову, стал проталкиваться внутрь.

Чуть позже, когда он сидел на лавке, одетый в шелковую рубаху с жемчужными журавлями и бархатные штаны, и пытался понять, где у тонкого до прозрачности чулка пятка, Мышь драла ему волосы жесткой щеткой и рассказывала новости. Государь сегодня приедет или не приедет, никому это неизвестно, но все должны быть готовы, потому что так положено, в этом состоит работа у придворных - постоянно быть готовыми неизвестно к чему и к чему угодно. Император может обещать и не успеть, или не обещать и вдруг приехать. Впрочем, явится император во Дворец-На-Холме или нет, а вечером все равно в большом зале играет столичный оркестр и дают ужин ради гостей. Гостей тех человек семьдесят, из таких, что нельзя разбросать по постоялым дворам и гостиницам, ка-пель-мей-стер (Мышь выучила слово) говорит, если разбить оркестр на части, поселив по два-три человека там и сям, собрать его потом по кабакам незнакомого города обратно в единое целое будет непосильной задачей, а служащие императорского гардероба трясутся за привезенные тряпки, в адмиралтействе их барахло некуда засунуть, потому они со всем шмотьем здесь, проветривают, сушат, забрали уже все утюги, все жаровни, чтобы греть для утюгов уголья или сами утюги в поддонах, и штурмом захватили прачечную (правильно доктор Илан туда не пошел).

Что посреди этого хаоса делать? Делать вид. Будто происходящего вокруг не видишь. Чтобы не росло напряжение. Чтобы плотность событий не давила со всех сторон и не душила до реальной нехватки воздуха. В конце концов, беготня с содержимым императорского гардероба по лестницам и толкучка в дезинфекции - не самое страшное, что в мире могло произойти. Да, это усложнит жизнь, потому что нужно будет перекрыть отделение от случайных разносчиков привозных инфекций и прочей антисанитарии. Да, котельная не успевает на всех греть воду, душ доктору Илану пришлось принимать едва теплый. Не видеть можно, но не чувствовать неприятное кожей он пока не научился. Наверное, если его при каких-нибудь странных обстоятельствах решат пытать, он сразу выложит все, что спросят, и многое сверх того, достаточно будет просто облить его холодной водой. Он нервный в последнее время. Последнее время тоже отличается от предшествующего не в лучшую сторону. Еще пара таких дней, и он побежит в город и купит себе бутыль виноградной водки.

Что думать? Важнее решить для себя, чего не думать. Потому что в голове всякое 'а не могло ли быть так, что...' Касается это поисков Намура в портовых, или какие там у него были, бумагах. Илан видел эту пачку, но притворился, будто ее не существует. Убедить себя, что не почувствовал запаха рыбы, исходящего от документов ему было сложнее. Это чутье, которое Намур называет интуицией, построено по принципу Рыжего: обманывает не шестое чувство, обманывают глаза. Не нужно смотреть на документы в микроскоп. Нужно закрыть глаза и понять, что бумаги привозили морем, не обязательно через порт или рыночные пристани. Но совершенно точно лежали они под грузом улова и на досках, пропитавшихся соком и слизью бесчисленного количества рыб. И, возможно, ждали разгрузки и случая попасть на берег не одну стражу и не две. Быть может, даже не одни сутки. Залив Болото судоходен весьма условно, до самого поселка Болото дойти на баркасе можно лишь в высокий прилив, который бывает несколько дней в месяц. А Рыжий... Он, между прочим, знает со своими слепыми глазами и ограниченностью в общении, что Болото это и поселок береговой охраны, и поселок контрабандистов. Параллельно, либо вовсе тождественно. Откуда он набрался в Арденне подобных знаний, не так важно. Важно, зачем он их набрался.

Впрочем, у доктора Илана есть работа, и прямо сейчас она его ждет. Теоретически. Он не просто врач, он здесь хозяин и руководитель. Наверное, поэтому ему дан приказ от госпожи Гедоры одеваться по-семейному, в красный бархат, несмотря на так и не списанное на других дежурство. Илану не кажется это правильным. Он думает, балаган и больницу необходимо разграничивать. Либо ты участвуешь в балагане, либо работаешь врачом. Но решить, как всегда, легче, чем сделать, потому что балаган и больница местами нераздельно сливаются. Беготня на лестнице если не прекратилась, то сократилась раз в пять, наверху краем глаза - круговорот юбок. Время обеда, запереться и открывать по паролю из приемного 'операционную срочно!' можно будет только после ужина. А пока что из его отделения в сторону лестницы через промежуток с акушерским выворачивают двое - госпожа Мирир и господин Аюр. Понятно, у кого они были, даже можно догадаться, о чем разговаривали. Но держатся так, словно они на великосветской прогулке или на торжественном приеме. Ни тот, ни другая не показывают ни боль, ни печаль, ни слабость. Идеальные люди. Аюр похож на отца внешне, но жесткость или даже жестокость у него материнские.

Оба совершенно спокойно и без обычного в их обстоятельствах вопроса 'доктор, он умрет?!' поклонились Илану, Илан молча склонился в ответ. По-городскому, из уважения и сочувствия. Не по-придворному. Госпожа Мирир слегка улыбнулась ему, они прошли мимо. На госпоже Мирир был короткий темно-лиловый кафтан с высоким форменным воротником, парадная полукираса, в каких военные чиновники представляют на плацу свои войска (префектура, хоть и арданская, а все же представляет собой дальний филиал имперского войска Порядка и Справедливости), высокие сапоги для верховой езды, а плащ она придерживала так, чтобы он не цеплялся за шпоры. Видимо, в городе был или сегодня предстоит войсковой смотр. Илан далек был от ханжеских упреков относительно того, что к умирающему родственнику эти двое относятся легкомысленно, он никогда не сказал бы им 'ну, что вы улыбаетесь, вы должны плакать, страдать и носить черное!' Однако люди, у которых нет слабых мест, его все же раздражали и были подозрительны. Неживые. Слишком хорошие, слишком сильные. Опора государства, честь и совесть системы охраны правопорядка. Имперские чиновники. Мрамор души, местами и тела. Служба государю и государству. Карьера. Теперь Илан понимал - наверное, на Ходжере и он так выглядел. Его любимое слово было 'стараться'. Илана многие любили, хвалили и приводили в пример, но никто никогда не влюблялся, он для этого был слишком уперт, старателен и чаще, чем нужно, с легкой улыбкой проходил мимо. В чем-то такой же мраморный столб, как некоторые. Он все делал 'правильно', кому это понравится? Слишком правильно это хуже, чем совсем неправильно. И таким он приехал в Арденну, отчего его здесь штормило и отторгало, отчего казалось, Арденна его не принимает, он ей такой не нужен.

Вывод? Нужно срочно портиться. Теперь он идет встречать государя императора в расстегнутой одежде. Оковы, наложенные годами обучения и дисциплины, падут. Хотя бы частично. Арданская беспорядочность, неустроенность и хаос есть основы жизни, настоящей жизни. Ибо закаляют, как ничто. Недогосударь Шаджаракта пока что поделится с доктором Иланом местом в голове и будет принимать половинные решения. У него такое время и такое состояние души. Совсем отказаться от воспитания и образования он не может, может лишь позволить себе немного арданского подхода и характера. Иначе не выживет в этом празднике беготни с арфами и барабанами и отутюживания тряпок.

Надев шелковую рубаху и дворцовые туфли, винно-красный кафтан он положил на плечо, а под мышкой нес чистую госпитальную одежду - бросить в предоперационной и сразу переодеться, если позовут на операцию. Потому что он пойдет, не глядя на государя и его свиту. Он уверен, некоторые его поняли бы. У него был план: отделение он сейчас запрет наполовину. Только со стороны промежутка и выхода к большой лестнице, чтобы не забегали совсем уж посторонние. Посетителям вход будет перекрыт, но всяк, кто хитрый или бывалый, легко сможет просочиться со стороны столовой. Там вход и выход в сторону хаоса останутся бесконтрольными.