* * *

Всю обратную дорогу в ночи и очередном начинающемся шторме Илану было не по себе. Кучер не торопился. Они не стали взбираться в госпиталь по обледеневшему карантинному спуску. Поехали вокруг, через город, купеческими кварталами, широкими улицами, где по предписанию муниципалитета на каждом втором доме горел фонарь, а на питейных и развлекательных заведениях по пять фонарей или больше. Для них было выставлено условие освещать город не менее, чем пятью, и это стало поводом для демонстрации превосходства и торжества тщеславия — кто вывесит больше, чьи дела успешнее, чьи клиенты богаче. Из хорошего и справедливого начинания выросло нечто неприличное. Как и всегда.

У кира Хагиннора и госпожи Мирир действительно могло сложиться впечатление, будто сын Черного адмирала что-то задумал, поэтому старается лишний раз не высказывать свое мнение. Держит тайные мысли, возможно, даже планы, при себе. На самом деле не было ни мыслей, ни планов. Илана с упорством, достойным лучшего применения, все время макали головой в информацию. Разрозненную, несистематизированную, противоречивую. Окунали усердно и часто. Он честно пробовал составить собственное представление о происходящем. Обдумать все то, о чем спрашивал кир Хагиннор, и на ту глубину, которая генерал-губернатора интересовала. Получил головную боль и полную разруху в картине мира. Все было не так, как представлялось поначалу, а болезнь таргского государя и предложение помнить о регентстве при малолетнем принце попросту одним движением смахнули все фигуры с доски, на которой Илан так долго свое понимание выстраивал.

Хорошо, что не пришлось произносить вслух диагноз, как новость для больного. Говорить слова, от которых неприятно самому, страшно и больно пациенту. Сколько с этим ни сталкивайся, все равно никогда не знаешь, как обойти самую сложную часть — правду. Некрасиво давать надежду родственникам таких больных. Глупо говорить, что еще есть время. Сколько бы времени ни было, его не хватит, в каком бы возрасте ни умер больной, друзьям и родным всегда кажется, что он не дожил. Кир Хагиннор... он мудрый и опытный. Он позвал Илана в Адмиралтейство не за медицинской помощью. Позвал зря, потому что доктор Илан кое-чего так и не научился делать. Ему тяжело, почти невозможно не надеяться самому, вовремя отойти, отступить, остановиться. Убрать руки с груди пациента, закрыть адреналин, свернуть дыхательный мешок. Или вообще не браться за тех, кому уже нельзя помочь. Он не умеет пока. Или не умет вообще.

К чему ему понимание происходящего в целом, если он не может оставить в покое, не вмешиваться, забыть? Зачем глубина осознания кризиса на Хофре, если киру Хагиннору все равно, что имеют кланы друг против друга, и даже, в некоторой степени, все равно, что они имеют против Ходжера? Империи, в столицу которой Илана только что позвали править, нужна слабая Хофра, занятая внутренним конфликтом, неспокойная, полная подозрений и противоречий. Любых. С этой позиции Небесному Посланнику Ходжера не стоит встречаться с хофрскими крылатыми, а киру Хагиннору не следует позволять этим крылатым говорить с государем. Никому нельзя помогать, даже если можно помочь. Чем больше все запутается, тем лучше.

А еще у доктора Илана, как бы это ни было отвратительно, стали появляться в этом деле личные счёты. Все хофрское посольство видело, как он поил Обморока из своих рук лекарством, а потом они же Обмороку подсунули яд. И неожиданностью стал страх за собственную жизнь, иначе с чего он так испугался благодарности и подарка... Как живут люди на вершине власти? Там страшно, одиноко, и постоянный опасный сквозняк. Ищешь, в кого уткнуться, кому можно доверять, и не находишь никого. Нет равных, не найти незаинтересованных, не может быть друзей. Поэтому государь сбрасывает с себя чужие руки, ходит незаметным в писарском кафтане и болтает с Мышью, поддерживая иллюзию дружбы, поэтому, может быть, кир Хагиннор обрадовался, встретив Илана, и поверил в то, что, при его положении, интерес в жизни у него только врачебный. Ведь Илан не торопится брать свое богатое наследство в руки, предпочитает лечить людей, не представляясь им, не говоря, кто он. Понятно, что, если достать сейчас из сейфа царскую печать и заявить вслух об интересах Ардана, доверие будет потеряно.

Как всё сложно и неловко, хоть головой о стену бейся. Столько сил, столько лишних движений души... И никакого результата. Государь умрет. Илан потеряет доверие кира Хагиннора. На Хофре и на море начнется война. Все предопределено. А ты стоишь в центре этого мира по праву рождения, словно Обморок в уборной, в слезах и со сжатыми кулаками. Бороться устал, сдаваться западло. И ждешь, что кто-нибудь сжалится и тебя отравит.

Если, конечно, сумеет найти для этого свободный момент в твоей жизни. Если догонит.

Потому что в госпитале огней, как в лучшем городском борделе, во весь второй этаж, обычно темный, и на половину третьего. На лестнице перед парадным входом два патруля портовой стражи, чего-то ждут, возле главного поста шум, гам, разговоры, господин интендант за старшего, он выбирает, кого послать в префектуру за дознавателем, потому что — преступление. Сердце у Илана сразу ухнуло к солнечному сплетению, представился Рыжий, до которого все-таки добрался убийца. Но откуда ни возьмись вынырнул Гагал со словами: ’Хорошо, что ты вернулся!’ - и потащил за край плаща в приемное. Хорошо? Ну, кому хорошо, кому не очень... В приемнике на полу лужа крови, воняют сброшенные в нее чьи-то грязные обноски, на кушетке красуется одинокий рваный башмак без части подошвы. Перевернут столик с перевязочным материалом, дежурных нет, но за раздвижными дверьми слышно, как кто-то давится рыданиями, а кто-то рядом с ним матерится от души и призывает к спокойствию аргументом ’ну, в первый раз, что ли!’

Несколько сотых назад портовая стража доставила двух нетрезвых нищих с обморожениями. Дежурный хирург, доктор Раур пришел посмотреть, серьезно ли, требуется ли ампутация, или просто обработать, дать выспаться в тепле и отпустить, но получил ножом в шею, когда стал раздевать одного из них. Фельдшер и медсестры растерялись, обмороженные сделали попытку убежать и попали в руки того же самого патруля, который их привел. В итоге одного закрыли в инфекционном изоляторе, привязав чтобы протрезвел, второго оглушили и отдали Арайне, он спасался полуголый на четвереньках, а, когда попался во второй раз, упал совсем, стал кататься по ледяным ступеням и звать бога на помощь в битве с демонами. Старший патруля сидел во внутреннем коридоре перед дезинфекцией, ждал следователя из префектуры или, может быть, свое начальство, по выбору господина интенданта. Виноват. Не обыскали. Обычно-то с нищих нечего взять, никто им за пазухой не шарит. Страже велели доставить в госпиталь, чтоб не замерзли ночью на улице, стража выполнила. Кто ж знал, что так получится...

Быстро в операционную, доктор Наджед уже моется, внутри поставлен свет, сестра наводит порядок среди инструмента, перебирая укладку. Жене и детям не сказали, никого из них поблизости нет.

— Иди отсюда, — шипит Наджед Илану. — Ты работаешь завтра.

Но вслед за Иланом за ширму в раздевалку заглянул Гагал и предложил:

— С утра и до обеда могу заменить на дежурстве. Я выспался днем, я все равно должен доктору Илану две стражи дежурства.

Что еще прошипел, отвернувшись, Наджед, Илан не разобрал, сбросил кафтан на пол в общую кучу, взял мыло и щетку. С некоторого времени споры с Наджедом у них не заходят дальше двух-трех итераций, часто даже не переходят одну. Доктору Илану позволено делать то, что он считает нужным. Не всегда безнаказанно, но позволено. Это хорошо. А сам доктор Илан дошел до такой фазы в своей жизни, когда оперировать для него — отдых. И это плохо.

Горло перерезано чуть ли не от уха до уха. Но то, что ранение горла обязательно влечет за собой смерть, – сказка. Смертельное ранение – правильно перерезанное горло. Здесь сонные артерии порез не пересекает. Хотя, конечно, шея всегда кровит ужасающе. Меньше четверти стражи, и яремные вены прошиты, прорехи на трахее и пищеводе следом. В предоперационной сдали кровь, доктор Раур счастливчик. Ему легко подобрать, годится почти любая, не то, что Илану — это его кровь подходит всем, ему самому можно переливать только точно такую же, как у него. Закончили, отошли от стола. Половина стражи до обхода. Глядят друг на друга с Наджедом. Это доктор Илан на обходе идет только по своему отделению, доктор Наджед каждый раз обходит весь госпиталь. Ему тоже непросто, и нужно прекращать будить его каждую ночь подряд на экстренную хирургию. Наджед вдруг улыбается.

— Ты знаешь, что в гавань прибыл северный караван, — говорит он, — и на флагмане штандарт дома Джел и императорский вымпел? Мы поставим второй трон в большом зале, накроем их одинаковой парчой, чтобы не отличались.

— Я не государь. Я врач, и у меня нет короны, — покачал головой Илан.

— Что-нибудь придумаем. Мы же всегда что-то придумываем, верно? — И обнял Илана, не сняв перчаток, прикасаясь и прижимая его к себе только предплечьями.

Илан положил голову матери на плечо. Он устал. Он только сейчас понял, что из него душу вынули, так он устал. Дежурство впереди — ерунда. Экстренную помощь оказывать — нет проблем. Не ерунда то, что просвета не предвидится. Колесо событий катится, катится. И будет катиться.

— Что делать, чтоб ты хотя бы обедал? — в затылок ему еле слышно произносит Наджед.

Илан знает, что делать: не оперировать. Но вслух сказать такого не может, поэтому слегка пожимает плечами. Когда-то давно, пока еще не думал, что сам неспособен будет остановиться и выйти из беличьего колеса, пока не представлял, в чем притягательность захватившего его с головой, руками и ногами дела, он решил стать врачом только потому, что боялся: мать не сможет его любить. Слишком тяжело и страшно он ей достался, слишком о многом будет напоминать своим присутствием рядом. Пусть даже у него никого нет во всем свете, кроме нее, а у нее нет никого, кроме Илана. Он видел, как ломала ее их первая встреча, и не знал, сумеет ли сам согласиться с тем, что она его примет, когда она рассказывала, кто он, и как появился на свет. Ведь он-то всю свою жизнь до этой встречи верил, что его не выбросили умирать, как лишний рот или ненужную вещь, а, если и выбросили, опомнятся и вернутся, он ждал, как ждет любой подкидыш, что однажды родители его найдут, что день рождения — это не тот день, когда тебя подобрали в болоте. Смотреть на нее и слышать ее слова тогда было на самом деле жутко, до перехваченного судорогой горла, до озноба. Он должен был чем-то заслужить ее уважение и любовь. Искупить то, что они наконец встретились. Никакой другой дельной мысли, кроме поехать учиться на остров Джел, как сделала в его возрасте она сама, Илан не нашел. А потом уже пришло Дело, независимо от заставивших обратиться к нему причин. Впрочем, ради нее мог бы и не ехать. Мать, похоже, оказалась намного сильнее его самого. Сильнее страхов и обстоятельств. Ценить и уважать — одно. Но глупо пытаться заслужить любовь — любовь либо есть, либо ее нет. Госпожа Гедора, или доктор Наджед, неважно, любит сына без условий и специально подобранных причин. И можно стоять рядом и держать голову у нее на плече, пока это прилично, пока окружающие не стали оборачиваться и не прозвали его маменькиным сынком.