* * *

  Ко времени завтрака Намура в госпитале уже не оказалось. А к началу приема Неподарок находился в состоянии нестояния. С пятном на спине не в одну, а в две ладони и с полосами от ногтей сверху, снизу и по плечам. Помогать он не мог, он вообще ничего толкового делать не мог, только лежать скулить.

  - Я не знал, что у меня есть брат, - стонал Неподарок, спиной кверху вытянувшись на кушетке и уткнувшись себе в локти. Илан обрабатывал ему спину антисептиком, снимающим раздражение средством и накладывал под пластырь компресс. - Я не знал, что моя мать умерла... Я не знаю, кто писал мне эти письма, я ничего не знаю, я вообще здесь ни при чем...

  - Ты не чесать все это можешь? - отвечал ему Илан. - Если можешь, то держись, а то по всему телу расползется. Мало того, что вы с Мышью оба с фингалами, ты еще чешешься, как обезьяна. Сейчас начнется прием, что о нас скажут люди? На что это похоже? Что я вас бью, а у тебя блохи?..

  - Не могууу, - ныл Неподарок, дергаясь от каждого прикосновения тампона с раствором.

  Тогда Илан набрал в шприц успокоительного и вкатил в удобно подставленную ягодицу по самое 'ой!'

  - Всё, - сказал Неподарку. - Хвост с тобой, иди и отоспись. И дверь в лабораторию крепче закрой, чтоб не подумали, будто у меня еще и персонал пьяный.

  Прием начался с толпы в коридоре. Все пришли к началу, кто-то записался на время попозже и ждать не стал, но большинство выстроилось в очередь и принялось шуметь за дверью, обсуждая новые возможности медицины и невероятную бесплатность диковинного нового врача.

  Ну, да. Это на острове Гекарич Илан был просто врачом. В Арденне просто врачом ему никогда не стать. Приглашенные из адмиралтейства пациенты, в отличие от обычных горожан, неосведомленных, кто есть кто в госпитале и в городе, пришли не только полечиться и за советом. Они пришли поглазеть на настоящего арданского государя с близкой дистанции. Илан, насколько мог, вел себя обычно. 'Проходите, на что жалуетесь, давно ли болит, чем лечились, раздевайтесь'. На 'раздевайтесь' некоторые любопытные даже не рассчитывали и не были готовы. Один чудак вообще отказался, и зачем приходил?.. Несмотря на это, Илан выловил среди них две серьезные хирургические патологии, с которыми лучше не медлить, одно, далеко зашедшее заболевание, характерное для людей с ослабленной нравственностью, и несколько человек, которым лучше регулярно наблюдаться, одного перенаправил на прием к доктору Рауру в легочное на завтра, одну женщину отвел к Гагалу в акушерское, другую отправил с листом назначений к доктору Никару в процедурку, раздал довольно много лекарств и истратил порядочно стерильного инструмента, а к обеду все, пришедшие скопом, вдруг закончились.

  Отправил Мышь с инструментом в дезинфекцию и пошел проверить отделение. Снова всё до подозрительности спокойно и прилично. Если не считать Обморока, которого доктор Никар строго отчитывал возле второй послеоперационной, прижав авторитетом в угол за выступом стены.

  Вы, молодые и идеалистически настроенные люди, не знающие жизни, говорил доктор Никар, считаете, будто пролить кровь - это красиво. За идею, за родину, за счастье всех во всем мире, за вождя, за честь, за славу, просто сдуру, красота для красоты. Кровь-то, может быть, и красиво льется. Но только кровь. К несчастью, человеческий организм содержит еще много других физиологических жидкостей, про пролитие которых под воздействием высокого момента забывается. Из человека текут сопли, слюни, пот, мокрота, гной, экссудат, моча, блевотина, слизь и неоформленное в кал кишечное содержимое, иногда ртом. Все это потом, на больничной койке. Течет некрасиво, плохо пахнет, пачкает все вокруг, кто-то должен с этим всем возиться после вашего глупого жеста с пролитием крови. Выносить, вытирать, отмывать, и снова - выносить, отмывать, вытирать, и снова... Потому что кровь течет у вас максимум четверть стражи, а все остальное, если повезет, декаду-другую, а если не повезет, всю оставшуюся жизнь. И, раз вы влезли в эту кашу с пролитием крови, будьте любезны, и все прочее считать благородным и красивым, не воротить нос и не считать врача вам за прислугу. Врач, как вы, дураки, кровь не проливает, разве что для вас же, дураков, из вены в вену, чтобы вы жили. И врач из легочного, получающий за свои труды туберкулез суставов или внутренних органов, и врач из хирургии, работающий с гноем и умирающий из-за этого от инфекционного воспаления внутренней оболочки сердца, для вас не герои. Они тихие люди и уходят тихо, часто на своем боевом посту. Но вы не цените это как заслугу, умер и умер. Кто это поймет и оценит, кроме коллег-врачей? А коллеги вам не расскажут, им незачем пугать возвышенно настроенную молодежь физиологическими жидкостями, молодежь от этого в обморок падает, но почему-то затрудняет этим тех же врачей...

  Обморок стоял бледно-зеленый, вжимался в стену и страдальчески смотрел в пол.

  Ну, ясно все с Обмороком. Опять. Не привык еще. Наверное, к повторному сунулся, а там как раз брюшную полость через дренажи промывают. О физиологических жидкостях, кроме, может быть, слез, он сроду не задумывался. Знакомство с ними оказалось трудным. Хорошо, что не на своей шкуре, Обморок, порадуйся хоть этому. Не из тебя торчит девять трубок, большая часть которых подшита к коже, не из тебя течет самое разное отделяемое, где само, а где от промывания, и не в тебя сейчас вливают и выливают отовсюду, где только можно представить себе, и где нельзя...

  - Давай-ка, я тебя спасу, - произнес Илан, с трудом оттесняя масштабного доктора Никара в сторону. - В палате сейчас кто?

  - Кайя, - отвечал Обморок, выползая из угла по стенке. - Она просила отпустить ее поесть.

  - Пойдем, отпустим.

  - Он прав, - сказал вдруг Обморок, когда они отошли на несколько шагов. - Все хотят всё и сейчас. Не думают, какой ценой, и что будет потом, после войны...

  - Конечно, доктор Никар прав, - согласился Илан. - Бери Кайю и идите обедать, я посижу вместо вас.

  И снова непорядок в палате. Кайя должна быть, но Кайи нет. Понятно, почему в детском всегда жалобы на недостаток чего-то. В первую очередь там господствует недостаток ума и дисциплины, а остальные недостатки - следствие. Рыжий лежит на боку, отвернувшись к окнам, и по позе похоже, нехорошо ему. Обморок бросился первым, чувствует, когда что-то не так. Или эмпатия хорошая, или повадки Рыжего изучены. Обежал кровать, руку под голову подсунул, за ладонь взял, зашептал что-то. Жалеет. А как же 'он солдат', как же 'не нуждается'? Быстро меняется отношение к себе и к другим, стоит ситуации из игр в честь и славу перейти в дело... День сегодня для Рыжего сложный, ничуть не проще, чем вчера. Острой боли уже нет, но лекарственное оглушение из головы вытряслось, и вместо него пришло осознание болезни и полной беспомощности - ни встать, ни сделать что-то самому, даже самое простое. То, что слепой и немой, не добавляет простоты состоянию. Только хуже.

  Илан проверил маркировку на биксе с инструментом - свежий, утро, хоть тут подсуетились. Прочел последние записи в листке, взял стетоскоп, послушал, обстучал, дышит симметрично, на сердце без шумов. Повернул на спину, посмотрел шов, пощупал живот. Сегодня никакой имитации зрения, глаза у Рыжего совершенно слепые и несчастные, жесты невпопад, Обморока находит, наугад водя рукой в пространстве. Илан стал набирать в шприцы лекарства. Глушить больше не будем, был бы здесь один, без жалелки, можно было бы подержать еще под снотворным, но, раз есть Обморок, пусть старается. У него получается неплохо, он научился необходимому уходу и даже шепотом выговаривает 'я с тобой' и 'хороший', хоть и запинается, и голос его еле слышен, а еще у него от собственного разворота в понимании действительности иногда бледнеют щеки, а иногда розовеют уши. Проблем со здоровьем, не считая обычных послеоперационных, у Рыжего совершенно никаких, ничего лишнее не болит, нигде не осложнилось, не отвалилось и не выросло, не упало и не подскочило. Просто стало тяжко на душе, собственная слабость злит и огорчает. Сильный и, до недавнего времени, здоровый человек такое положение переживает глубже чем тот, кто привык распускать нюни и пользоваться помощью. Но и выходит из него проще. Нужно только подкопить сил.

  - А можно доктор Зарен принесет нам книгу? - просит Обморок. - Можно, я буду читать вслух?

  - Да, конечно, - согласился Илан, в уме оставив: 'Делайте, что хотите, мои родные, лишь бы вы мне не ныли. И в обморок не падали'. - Доктор Зарен нас на сегодня покинул?

  - Он на время ушел в посольство, там нет врача, и он хотел собрать и принести вещи палач... а...

  Илану потребовалось несколько мгновений, чтобы проморгаться. Палача - это кого? Мараара Обморок так не назвал бы. Повторного?.. Ясно, что посланник Ариран только что ляпнул лишнее и сам это лишь в последний момент понял. И Рыжий его дернул за рукав поздновато. Совершенно непонятно при этом, почему в посольстве нет врача, но есть палач. Раз его вещи в посольстве, логично предположить, что Илану пытаются крутить хвост, утверждая, будто палач доставлен с корабля. Но - вроде, не из дикой деревни посольство, чтобы проблемы заболевших решались без врача, но палачом, тяп, и готово. Илан во время заминок в приеме взял лист бумаги, расписал события и сосчитал по дням, какие известные ему неприятности приходятся на время ранения повторного, если шестые сутки от ранения на сегодня правда (а они, скорее всего, единственная правда из рассказанного). Убийство Номо. Ранение кого-то неизвестного в доме, где был убит Номо. Палач - не тот ли неизвестный?.. Хотя, крови на полу было многовато, конечно, для ранения брюшной стенки, но, может, не ему одному там досталось. Шили его точно на берегу. Зачем врут?..

  - Как же так вышло, - сказал он, - что у вас в посольстве нет своего врача?

  - Ну... - Обморок слегка вздохнул. Надеялся переводом разговора на другую тему прикрыть свою оплошность. - Врач был... Так случилось, что наш доктор скоропостижно умер этим летом в сильную жару, а нового не прислали. Мы нашли замену в городе, все было хорошо...

  - Было?.. И перестало? А как звали вашу замену? - поинтересовался Илан. - Не доктор Эшта, случайно?

  Обморок неуверенно кивнул. Рыжий уже тянул его за рукав из всех немногих своих сил.

  - Может быть, я ошибаюсь, - медленно проговорил Илан. - Но мне кажется, вам нужна помощь, ребятки. Не медицинская. Вы путаетесь в показаниях, словно бродяжки малограмотные. Я не знаю, как шьют по коже в хофрской технике на ваших кораблях, но береговую арденнскую я узнаю с завязанными глазами. Вы лично от участия префектуры в ваших делах отказаться можете. А доктор Эшта - нет. Вы точно уверены, что с вами самими все натворили ваши же люди, и все это ваше внутреннее дело? Руку доктору Эште отрубил тогда кто? Не ваш палач, по времени не совпадает. Но кто? Тоже ваши?.. Тогда это уже совсем не ваше внутреннее дело. Совсем-совсем.

  Обморок отрицательно помотал головой и потупился. Рыжий махнул рукой - все, сил нет, говорите, что хотите.

  - Мне нужно увидеть кира Хагиннора, - объявил Обморок.

  Не 'нам'. Мне.

  Отличная идея, хотел сказать Илан, я передам ему как только, так сразу. Но в этот момент вошла Кайя с тарелкой щадящего варева для Рыжего - бульон с протертой курицей.

  - Вот, - сказала она. - Сейчас покормим...

  Илан собрал инструмент, расставил по порядку оставшиеся лекарства и молча вышел. Не стал ни обсуждать что-то еще, ни ругаться на то, что оставили Рыжего без присмотра. Киру Хагиннору он скажет при случае. Но случай подгонять не будет. А с обедом сами как-нибудь разберутся.

  Аптека, между тем, мудрила с лекарством доктора Актара. Они сделали внутримышечный препарат, но не сделали ни подъязычного дополнения к нему, ни партии заказанных утром внутривенных флаконов. На тумбочке в докторской палате лежали записи Актара с вариантами составов и способами изготовления. Илан собрал их, стал читать. Кое-что понял, кое-что нет. То, что там было написано, выходило за пределы четырехтомника 'Простые и сложные лекарства', привезенного им с Ходжера. Аптека работает по 'Лекарствоведению' Цереца, труд которого всего в двух томах, но очень толстых. А когда-то был в дюжине свитков и как-то по этим свиткам делился, но это все, что Илан про него наверняка знает. В личные тетради доктора Актара, лежащие тут же, лезть за объяснениями неудобно, мало ли что там, помимо фармакологических выкладок, может быть записано. Одалживать тяжеленные кирпичи Цереца с целью прочесть - долго и нет на это времени, хотя, надо бы. Именно от несходства своего руководства с аптечным Илану приходится делать некоторые лекарства самому, иначе можно промахнуться с дозировкой и не рассчитать воздействие...

  Эшта спит. Сам по себе, без уколов. Умаялся, будучи несогласным с лечением, с госпиталем, с удерживающими его полотенцами, с родственниками и с собственной однорукостью. Отвязывать его пока не рискнули. Слишком неудачным оказался вчерашний опыт. В докторской палате больше никого нет, все на обеде. В операционной и даже в приемном затишье. Это хорошо, потому что сегодня дежурного оперирующего врача нет. Условно это доктор Наджед, который ушел болеть простудой во флигель, либо доктор Гагал, который ночь провел в морге, поэтому сейчас неизвестно, где находится и что делает. Скорее всего, тоже спит. За терапевта можно посадить дежурить, кого поймаем, за хирурга, к сожалению, нет.

  Доктор Никар пишет что-то на подоконнике во второй послеоперационной, там очень удобный подоконник. Что касается Илана, то его желание копаться в фармакологии, сравнивать труд Цереца с 'Простыми и сложными лекарствами', разбирать крученую политику и обеспеченность сырьем аптеки и заботиться о том, как отнесется к аптечным вывертам доктор Актар, легко объясняется - ему не хочется подходить к повторному. Потому что тот - Палач. Нужно сделать это. Через силу, через понимание, что работать должен, как на войне: раненых принимать и лечить любых, как своих. Милосердие прежде всего. Жизнь превыше всего. Долг - определяющее руководство для врача. Давай, доктор, найди еще возвышенных слов, пусть подействуют хотя бы как рвотное, уговори себя. Надо.

  Сложил листы Актара, перевел дыхание, шагнул в сторону палаты напротив. Остановился. Были бы на одежде таргские рукава - им бы сейчас досталось. В арданской и ходжерской одежде прятать свое замешательство, неуверенность, гнев или раздражение не во что. Руки трясутся? А на операции не тряслись. Просто глубоко вдыхаешь и идешь, куда обязан, стараясь сохранять хотя бы видимость профессиональной невозмутимости. И с надеждой, что оно как-нибудь само пройдет.

  Возле Палача никого нет. Даже кровать его на некотором удалении от прочих. Его разбудили - промывали желудок через зонд, случилась такая необходимость, сплюнул кровью. Он слабо водит глазами, не до конца понимает, что с ним, а, возможно, и где он. Илан подошел. Посмотрел. Дождался остановки взгляда на себе. Кивнул.

  - Здравствуй. Меня зовут доктор Илан. Я спасаю твою шкуру. Ты меня понимаешь или мне говорить по-ходжерски?

  Взгляд медленно фокусируется, на лице отражаются самые разные стадии осознания происходящего от тоскливого 'доктор, сколько тебе лет, твоя мама знает, чем ты здесь занимаешься?' до почти панического 'почему я до сих пор не сдох?' Последняя мысль произносится вслух на хофрском, практически одними губами.

  - Потому что я спасаю твою шкуру, - слегка пожал одним плечом Илан, переходя на ходжерский. - Пока что получается.

  Палач закрыл глаза, попробовал отмахнуться от Илана рукой, как от кошмара, получилось слабо.

  - Если ты поможешь мне тем, что не станешь мешать, все будет хорошо, - закончил Илан.

  Больше не о чем пока разговаривать. Мутно ему. Не понимает еще.

  - Стой, - сипит Палач. - Доктор, стой... Позови священника...

  - Вашего? Нашего?

  - Все равно...

  Можно подойти к Обмороку и спросить, есть у них кто-нибудь в посольстве или на корабле, кто бы сгодился. Но... не слишком ли много в госпитале стало хофрского посольства, плодящего вранье и тайны? Доверие к себе они потеряли. На самой окраине Арденны, стоит храмик единобожцев с фениксом на крыше, маленький, скромный. При нем уже лет тридцать живет служитель. Отшельник-не отшельник, там, на дороге к Северной Верфи, отшельником быть сложно, толпы людей ходят туда-сюда на работу и по другим делам, многие у феникса задерживаются. Но человек, стяжавший себе славу подвижника, аскета и проповедника. Зачем нам хофрские странные личности? У нас свои есть. И кое-что примечательно: когда доходит до 'все равно' - это дело серьезное. Значит, грехи свои знает и смерти из-за них боится, что-то хочет исправить, надежда есть. Вот он, подарок, можно попробовать чуть иначе относиться к Палачу, даже если тот действительно палач.

  - Хорошо, - сказал Илан и ободряюще тронул Палача за плечо.

  Тот удивился, словно его волшебством подняло и аккуратно уложило на место. Человек, которому никто никогда не сочувствовал. Ну, посмотрим, как ты поговоришь со священником.

  Из коридора донесся шум. Там говорили громко и по-докторски уверенно. Илан мельком глянул в приоткрытую дверь. Из аптечного корпуса через хирургию шел доктор Арайна с помощником, навьюченным свертками и мешками, словно верблюд. Неподалеку от послеоперационной доктор Арайна встретил доктора Никара и вступил в беседу. Помощник у него был из пациентов-звероловов, голова обрита налысо, как у самого Арайны, на черепе повыше виска вмятина со следами швов. Илан про него знал - тот попал в отделение для беспокойных после того, как лошадь лягнула его в голову. Пока доктор Арайна спокойно стоял и обсуждал какую-то проблему, помощник его ходил со своим грузом от стены к стене, не имея возможности остановиться. Арайна не обращал на это внимания.

  - Доктор Илан? - говорил Никар. - Только что был где-то здесь. Посмотрите за той дверью. - И указал неправильно, на докторскую палату.

  Илан сам вышел навстречу. Доктор Арайна поздоровался коротко, за руку, как принято в Бархадаре, и сразу перешел к делу.

  - Вам передали лекарство, я рад, что вам понравилась моя рекомендация, но я обязан вас предупредить, - заявил он.

  Илан взглядом следил за челночным ходом душевнобольного, который отталкивался от одной стены, чтобы пойти навстречу точно такому же препятствию по другую сторону коридора, и внутренне опасался, что тот, в своих размашистых и свободных движениях или налетит сейчас на стену и растеряет ношу, или уронит что-нибудь, лежащее сверху. Оторваться от наблюдения было почти так же сложно, как зверолову прекратить.

  - Сюда! - щелкнул пальцами доктор Арайна, и помощник в три длинных, неестественно скользящих шага оказался рядом. - Разгружай верхний мешок. Не побей!

  О пол звякнули флаконы, не больше десятка. Сверху лежала записка-отчет. В аптеке ничего, кроме брахидского зелья заказано не было, значит, это оно. Сам зверолов долгим преданным взглядом задержался на докторе Арайне и вдруг многозначительно произнес:

  - Лысый. Сходи, пописай!

  Доктор Арайна игнорировал реплику.

  - Будьте осмотрительны с моим рецептом, - указал он длинным жилистым пальцем на мешок. - Не лейте всем подряд. Оно роняет пациента в печаль и размышления о смысле жизни. Кому-то лишь на пользу, а иной и повеситься может.

  - Спасибо, учту, - поклонился Илан.

  Арайна снова щелкнул пальцами помощнику, и тот мигом оказался у него за спиной. От стены к стене он теперь не ходил, просто туда-сюда качал головой. Простившись с Иланом сухим кивком и ничего хорошего или плохого не сказав про самовольную переделку рецепта, доктор Арайна двинулся в сторону акушерского. Видимо, что-то тащили и туда.

  Илан заглянул в полотняный мешок. Так и есть, десять банок. Прочел записку - это окончательный результат, до следующей поставки сырья больше ничего ждать не следует. Два компонента закончились бесповоротно, на три есть заказы по другим лекарствам, нужно соблюдать приоритеты, из оставшегося в достатке ничего путного не слепишь. Перетопчется доктор Актар без подъязычных капель. А, впрочем, ладно, трое суток после пьяного гриба позади, бегает он как конь, болеть сильно ничего не болит, значит, курс скоро можно заканчивать. Зато теперь понятно, отчего плачет. Понятно, и что за бунт устроил Эшта. Ему повторять не будем, от воспаления обойдемся сульфидином. Но оставшиеся десять есть кому влить. Илан осторожно поднял мешок и понес его в палату к Палачу. Ну, доктор Раур. Спровоцировал эксперименты...