* * *

После встречи с Палачом Илана обманула вредная иллюзия, будто безумная гонка минувших суток заканчивается. Он приостановился и поверил в лучшее настолько, что позволил себе поесть в хофрском посольстве. Заодно понял, в чем причина проблем с пищеварением у Палача, и почему на госпитальной кормежке голодает Обморок. На завтрак там подавали вино и большой кусок жареного мяса. Без овощей и даже без хлеба. Вино Илан отставил, мясо с голодухи показалось ему очень вкусным, но ощущения после него остались тяжелые, и сразу навалилась усталость, начало клонить в сон. До госпиталя он едва добрел, все мысли сводились к тому, чтобы принять в дезинфекции горячий душ, переодеться в свежую одежду и, не отходя далеко, завалиться спать до вечера в одном из отделений первого этажа, где теплые полы, где промоченные ноги не промерзнут еще больше, а по одеревеневшей спине не будет гулять сквозняк.

На порт Илан даже не оглядывался. Стоят ли там еще армейские кордоны, разобраны ли заграждения, не сбились ли в кучу и не рассыпались ли в щепки корабли, не снесло ли с контор и Адмиралтейства крыши, не видел. В спину ему дул сильный ветер, помогая взбираться в гору к госпиталю, город здорово потрепало штормом, люди до сих пор прятались. Спуск обледенел и был засыпан невесть откуда разлетевшимся мусором – поломанными листьями пальм, сухими ветками, перьями, щепками, клоками тряпья, словно ночью разнесло и рассыпало какую-то помойку. Не исключено, что дворцовую. Сам Дворец под серым небом в хмурую погоду выглядел неприглядно. Сколько лет назад с него сняли мраморную облицовку, Илан не знал. Он уезжал на Ходжер – дворец еще стоял белым праздничным пятном над городом и светился под солнцем. Вернулся – дворца не видно, коричнево-серый кирпич сливается с общим фоном окрестных строений и облезших по зиме холмов. А сегодня госпиталь и вовсе был похож на ободранную казарму. И пахло внутри так же – сыростью, кислыми портянками и жареной рыбой.

Словом, все было сложно, грустно, от усталости вместо мыслей в голове плескалась муть, и, как Илан планировал, хронически не получалось. Советник Намур, отдавая штормовой ночью приказы, сорвал голос и теперь шипел, как гусь. С сиплым шепотом он подхватил Илана под руку, едва тот дополз до дезинфекции. Намур объяснил, что Илана давно потеряли, обегали весь город и замучились искать. Помыться, переодеться, привести себя в порядок, хотя бы хлебнуть чаю Илану не дали. Его немедленно ждал государь.

В кабинете и лаборатории было давно не топлено, промозгло и сыро, пахло мышами и мокрой сажей. Дрова в только что растопленной печи трещали и дымили за приоткрытыми заслонками, но до тепла еще было ждать и ждать. Государь стоял у окна, одетый не в парадное, но и не в писарский кафтан. Обычная городская одежда, не из дешевых, хотя и без вышивки и прочих излишеств. Он прятал руки в рукава и смотрел на дворовую грязь, словно под окнами происходило что-то важное, хотя там всего лишь стояла его карета, а возле входа в ледник сгружали с телег бесконечные корзины с рыбой. На Илана государь глянул мельком, вполоборота, слегка кивнул и снова отвернулся. В привычном для себя углу за аптечным шкафом неподвижно застыл Неподарок. Куб лежал на смотровой кушетке, завернутый в серый армейский плащ. Илана неприятно кольнуло. Это, видимо, значило, что куб забирают. О чем государь пришел говорить? Ведь не об урожае и погоде. Скорее всего, о том, что Илан не оправдал ожиданий.

– Погода отвратительная, – сказал государь, словно прочел мысли. – Ты ходил в порт?

– Да, – сказал Илан. – Там требовалась помощь.

– Я знал, – кивнул государь, и в ровном голосе его Илан угадывал намек на обиду и разочарование. – Знал, что именно так будет. Ты рвешься на свободу и на великие дела. Хочешь вылечить всех. И лечишь всех. Кого угодно, только не меня. Нужно было сразу обращаться на Хофру, не тратить время на идеалистов.

Илан не стал ни оправдываться, ни объяснять, что доктор не солнышко, всех не обогреет. Просить оставить ему куб тоже не стал. Бросил ставшую легкой без истраченной перевязки и препаратов сумку на пол, подошел к раковине и отвернул воду вымыть хотя бы руки. Государь ждал.

– Пожалуйста, не делай поспешных выводов, – попросил Илан, стараясь встряхнуться и проснуться. – Я все могу объяснить.

– Я уже слышал эти объяснения. В городе болею не я один. Я даже в чем-то согласен. Это печально, особенно для меня. Но сегодня я пришел не за объяснениями.

– На Хофре ничего для тебя сделать не смогут, – попробовал возразить Илан.

– Откуда ты знаешь?

– У нас работает врач с "Грома", он рассказывал, что там знают и умеют, а я смотрел его в деле. Это значительно меньше, чем могу я.

– Не слишком самонадеянное заявление?

– Нет, не слишком. Если хочешь, дотронься до куба, я покажу.

– Мне не нужно дотрагиваться, чтобы я понимал. Впрочем, я тебе почти верю. Пока еще. Но я же говорю, я пришел не за этим. Я за ним, – государь кивнул на Неподарка, и тот в своем углу сразу стал ниже ростом. – Сейчас его переоденут, и он уедет в моей карете.

– Он мне сегодня нужен.

– И мне нужен. Я останусь вместо него. А он пусть привыкает. Лучше практиковаться в Арденне, где меня никто не знает, чем сразу в Царском Городе.

Неподарок от этих слов сжался еще больше. А на лице Илана, скорее всего, проступило легко читаемое неудовольствие. Во-первых, никакой свободы Неподарок все-таки не получил. Рабом государева приказа был любой человек в стране, кроме Илана и Наджеда. Формально – даже кир Хагиннор. Во-вторых, что значит – вместо него? Гонять государя за очень крепким чаем, просить вытряхнуть попону, принести еще дров, убраться у мышей и накормить их было как-то слишком. Илану сейчас предстояло доказать, что двое суток непрерывной работы без сна – с его стороны не пустое бахвальство. Илан рассчитывал на помощь Неподарка, но, похоже, придется искать и возвращать Мышь. Поспорить, сказать, что Илан тоже государь, а бывший раб по новым документам – подданный государя Шаджаракты, а не государя Аджаннара? Причем, не Илан сунул ему эти новые документы из рук в руки. Но есть ли смысл?..

– Хорошо, – пересилил себя Илан. – Я его отпущу. Но, если есть свободных хотя бы пять-десять сотых, пусть он сходит со мной в дезинфекцию.

– Идите, – нетерпеливо махнул государь рукой.

Илан все-таки проснулся. Сам по себе, без крепкого чая и контрастного душа. Зато Неподарка приморозило до одеревенения. Помогать быстрее мыться и переодеваться Илану он почти не мог, затягивал время, путался в вещах и указаниях, у него все валилось из рук.

– Чего ты так боишься? – в конце концов спросил Илан, сам поворачивая Неподарка в сторону шкафа с одеждой, потому что тот сунулся не в те двери. – Тебя просят побыть на виду в справедливой маске, пока государь занят другими делами. Это так сложно? Ты не знаешь церемоний? Первый раз?

– Не первый, – пробубнил Неподарок.

– Тогда чего страшного?

– Покушение, – прогундел Неподарок замогильным голосом. – Вы разве не знаете, для чего государям двойники? Почему он не хочет идти куда-то сам? Зачем вокруг напихано агентов Тайной Стражи во главе с этим... наполовину подгоревшим?.. Вместо государя под нож, удавку или яд подставляют меня, меня им не жалко. Вы бы на моем месте не боялись?..

Илан опустил рубаху, поднятую, чтобы надеть через голову.

– На него покушались?

– При мне дважды. Один раз по-глупому, из толпы кинулся сумасшедший. Второй раз был настоящий заговор и большая драка с охраной на лестнице.

– И оба раза вместо него кидались на тебя?

– Нет, на него. Поэтому я теперь ему нужен.

– Он, вроде, не трус.

– Он, может, и не трус, но кир Хагиннор ему не позволит рисковать.

– Ты сам это придумал, или тебе со стороны сказали?

Неподарок молчал.

– Сам придумал, – сделал вывод Илан. – Ну так поверь мне, ты нужен не поэтому. Во всяком случае, сегодня. Не додумывай, чего нет.

– Спасибо, успокоили, – произнес Неподарок издевательски-горьким тоном. – Я не могу вам верить и другим не посоветую. Вы меня уже подводили. А там, – Неподарок показал глазами на потолок, – не считают меня достойным, чтобы объясняться. Я по-прежнему вещь, бери и пользуйся. Как государь захочет, так должно быть. Перед ним сдаетесь даже вы!

Илан все-таки напялил рубаху и позволил подать себе кафтан, хотя Неподарок подавал его так, что Илан лишь с третьей попытки попал в рукава.

– Он серьезно болен, – сказал Илан Неподарку, приглушив голос. – Лечение ему предстоит небезобидное, мягко говоря. Потребуется время, неизвестно, сколько процесс продлится, и будет ли удачным. Вот за этим ты нужен. Чтобы люди не увидели, будто государь слаб, будто он пропал. Чтобы не было новых заговоров. На время, пока я все не исправлю. Если у меня получится. И держи язык за зубами. Это очередная государственная тайна.

Неподарок помолчал.

– А если у вас не получится? спросил он.

– Меньше ворчи, больше делай, – строго велел Илан. – Если получится, я тебя в Царский Город не отпущу. Арим с острова Тумба подданный государя Шаджаракты, а не государя Аджаннара. А у меня рабов нет. Хочешь – работай, не хочешь – вали на все четыре стороны, чтоб я не видел твою строптивую рожу и поэтому не злился.

Неподарок водил глазами, обдумывая услышанное и выбирая, которого из государей выгодней бояться. Но было видно, что ему стало легче, и дышит он свободнее. Бояться государя Шаджаракту было почти безопасно, выбор сделан. К тому же, деньги в красном футляре Неподарок не вернул и уже начал тратить. Илан смотрел на Неподарка и думал: а если не получится? А если не получится настолько, что не станет не только государя Аджаннара, но и государя Шаджаракты? Куда денет Неподарка вместе с по уши наполняющими его государственными тайнами Тайная Стража?.. И вообще эти игры в верю-не верю, конечно, интересны и местами даже трогательны. Но хороший, умный, многоопытный врач вовремя уезжает или заболевает сам, оставляя безнадежного больного на попечение менее удачливым коллегам. А когда больной умирает, люди говорят: вот, если б тот доктор при нем оставался, он вылечил бы, не то что новые невежи.

В каком положении сейчас сам Илан? Неудачливого коллеги, которому досталось безнадежное наследство после хирурга с Хофры? Профессионала, которому доверяют, потому что он еще не уработал сам себя до болезни или не сбежал?..

Возвращался к государю он с ощущением, будто идет с камнем за пазухой. Как отвечать если спросят, зачем Илан разменивается на мелочи, ходит в порт, сидит в приемнике, когда вместо него могли бы этим заняться другие, не знал. Не говорить же, что в портовых беспорядках, в том, что в городе сегодня трезвых меньше, чем пьяных, виноват именно он, а не кто-то другой. И дело не в приглядности Арденны перед лицом государя, не в репутации города. Репутация у него исконно пиратская, разбойничья, сказочная, все ее знают и слава идет далеко. Дело в общей лихорадке, которая пробирает Илана точно так же, как пробирает она родную Арденну. Край наклонился. Через порт, через старые башни с нелегальной типографией, через аптеки с отравленными конфетами, через Судную площадь с эшафотами, через "Привет неудачнику" и отворившиеся двери старой тюрьмы Илан все-таки вернулся домой, узнал Арденну, она его приняла. Илан перевалил через наклонившийся край, бухнулся внутрь. Ему понравилось? Нет. Он теперь ходит по этому тонкому краю. Не имея возможности выползти, не понимая, зачем туда залез.

Что ж, ожидаемо. Решил работать над собой, доктор? Работай.

Неподарка в себя государь превратил легко и быстро, справились они вдвоем без посторонней помощи. Только обуви для двойника заранее не приготовили, и им пришлось поменяться – государю растоптанные общебольничные подкрадухи, Неподарку – сафьяновые дворцовые туфли с тиснением и золотыми каблуками.

Император из Неподарка получился как настоящий. По крайней мере, на непредвзятый или неопытный взгляд. Тяжелые северные шелка, сотканные из пещерного волоса, сидели на нем словно влитые; туфли, шейный платок с алмазной булавкой, чулки, тонкие перчатки – заметно было, что носить такие вещи бывший раб умеет. Не в первый раз его переодевают. А когда поверх этого великолепия легла справедливая маска с серебряной сеткой для волос, окончательно скрыв подмену, Неподарок вдруг выпрямился, топнул ногой и так вздернул подбородок, что Намур, ждавший государя в коридоре, чтобы сопровождать в город, непритворно сложился в поклоне, едва двери отворились. Если не знать, то не угадаешь, который выходит – тот или этот. Настоящий государь задумчиво постоял возле госпитальной робы Неподарка, брошенной на лавку, полюбовался на свои ноги в подкрадухах, очень не идущих к дорогим, со вкусом подобранным одеждам, со вздохом взял больничную форму и тоже стал переодеваться. Илан понял, что Неподарок уехал надолго.

– Ненавижу официоз и церемонии, – сообщил государь, затягивая шнурок на горловине, чтоб тонкая шелковая рубашка не торчала из-под обтрепанного ворота. -- Долго, нудно, всегда одно и то же, ничего необходимого, но все обязательное. Не жизнь, а ритуал. Хорошо, что иногда можно убежать.

– Что теперь? – спросил Илан. – Ко мне есть вопросы? Что-то нужно показать? Доказать? Продемонстрировать? Я готов.

– Ничего не нужно, – сказал государь. – Работай, как работал бы в обычный день. Я просто посмотрю. Можешь поручить мне что-нибудь, я не против помочь.

– А куб?

– Можешь брать. Только накрывай его. Не нужно, чтобы все подряд на него глазели. Кроме тебя, меня и небесных посланников есть еще люди, способные в нем что-нибудь увидеть, если приглядятся. Это не нужно ни им, ни мне. А ты что как деревянный? Что-то случилось?

– Почему в южном Таргене до сих пор существует рабство? – спросил Илан. – Ведь на Ходжере и в центральных провинциях его нет.

Государь помолчал. Не то, чтобы вопрос его сильно удивил, но заметно было, что вступать на скользкую почву объяснений по этому поводу ему не хочется. Владеть Неподарком ему было удобно.

– Потому что я не могу взять и перевернуть весь уклад и традиции с ног на голову по щелчку пальцев, – с нарочитым спокойствием сказал он. – Перемены нужно готовить. Законы менять постепенно, делать рабов дорогими, использование рабской силы невыгодной, давить налогами, совершенствовать средства производства. Общество должно созреть, чтобы понять и принять изменения, иначе вместо добра получим зло. В двух словах это не расскажешь. Государственное мышление – мышление цельное, нужно уметь предвидеть последствия, видеть не только выгоды, но и темную сторону перемен. Страна уже разваливалась на куски, распадалась и жрала сама себя. Она не армейская кобыла, с ней нельзя обращаться резко и круто. – Он помолчал еще. Илан ждал. Государь вздернул плечи, и спокойный тон куда-то потерялся: – Есть вещи, которые я не могу сделать прямо сейчас. Как бы этого ни хотел я сам, и как бы ни хотели этого те, кому от настоящего положения вещей неудобно. Тебя это сердит? Но, по-моему, ты и сам можешь далеко не все, что хотел бы. И даже из того,что можешь, не все и не сразу получается.

Илан кивнул. Все та же песня про зрелость общества, которое должно соответствовать собственным укладам, что и на Хофре.

– Меня сердит не рабство, а то, что с человека можно безнаказанно спустить плетью кожу от затылка до пяток или избить до полусмерти. И считать, что это в порядке вещей, потому что человек сам вещь. Если нельзя исправить политически и экономически, почему нельзя сделать так, чтобы люди хотя бы не страдали?

– Вообще-то закон запрещает применять к рабам телесные наказания без приговора суда. И рабам можно жаловаться на жестокость хозяев. А с кого спустили кожу? Кого избили? Назови, я накажу.

– Ладно, – Илан махнул рукой. – Я все понял. Забудь.

– Да что ты понял! – возмутился государь. – Ты видел, какое у меня клеймо. Я сам был в этой шкуре, я отлично понимаю, что можно, что нужно, а что нельзя!

– Нам можно и нужно работать, – напомнил Илан и вывернул на стол походную сумку – помыть использованный инструмент и загрузить его в автоклав.

А понял он, что рабом в современном мире быть нельзя, но, раз нужно, то можно. Сделать с этим ничего не получится. Это не он идеалист. Это те, кто пишет неисполнимые законы и верит в человеческую законопослушность – мамкины идеалисты в перекрученных чулках. В лучшем случае. Государь тоже рассердился от неприятного для него разговора, но подошел поближе, неуклюже шаркая подкрадухами точь в точь как Неподарок. Поменялись они отлично, равноценно, за спиной или боковым зрением не только того, но и этого не отличишь.

– Бери, – сказал Илан государю, – тазик, губку, я дам тебе раствор. Наливай и чисти. А я немного приберусь и сосчитаю лекарства. Потом загрузим автоклав, будешь его караулить. – И пошел в чулан к мышам.

– А больные? – окликнул государь.

– Утренний обход мы пропустили, срочного ничего нет, иначе бы за мной пришли. Позовут – пойду.

– А где девочка, которая тебе помогает?

Илан объяснил, где Мышь. Дальше разговор не клеился.

Как-то незаметно получилось, что Илан всего за пару месяцев завел немалое хозяйство: мышей, мох, экстрактор, автоклав, - с которыми без помощников уже не справляется. Помимо уборки и кормления мышей, нужно было опрыскать чашки со мхом, снять урожай, сменить подложки и рассыпать новые споры, пока они не заснули от холода. Но работа, вопреки ожиданиям, в этот раз Илана не успокаивала. Это была не та занятость, в которую получалось погрузиться без остатка.

Илан почти хотел, чтобы случилась какая-нибудь характерная арданско-госпитальная глупость. Сбила бы с ненужных мыслей. Умеет ли он мыслить по-государственному цельно? Предвидеть последствия? Да легко. Возьмем урожай и погоду. В Арденне снег, в Диамире снег, горах снег, на плантациях, в степях, в пустынях холод и снег. Значит, весной будет много воды. Много воды – замечательно, хороший урожай. Хороший урожай – без счета умножатся суслики и земляные мыши. Умножатся суслики и земляные мыши – придет чума, ибо они разносчики и распространители болезни. Придет чума – первыми пострадают крестьяне, и при хорошем урожае наступит голод.

Или, к примеру, прогресс. Когда и если в народ уйдут горшки со взрывчатой смесью, где их сразу станут применять? На горных разработках? Для мелиорации, строительства дорог, в медицине? Отнюдь. Их станут кидать в стоящих у власти или в кажущихся таковыми. Илан ведь знает, что за вещество взрывается. Плохо ли, хорошо ли, но в академии химию проходили. И вот так живешь себе, делаешь свое дело, и не знаешь, когда у тебя под ногами грохнет горшок со взрывчатой смесью. Интересно, что сказал бы Намур об опасностях прогресса и корреляции его с незрелостью умов...

Впрочем, у Илана еще поболит на государственные темы голова, если он доедет до Столицы в роли регента. И на тему нелюбви к церемониям тоже. Рабство, болезни, трущобы, пираты, сироты, южные наместники, северные владетели, ходжерская независимость, дворцовая оторванность от знания жизни при уверенности, что все необходимое хотя бы в общих чертах знаешь – поводов поболеть голове будет много...

Государь с вопросами и предложениями больше не приставал, чувствовал, что доктор не в духе. Он молча закончил работу, вытер стол, сполоснул посуду.

И испрошенная у мироздания глупость наконец случилась. В именном гравированном наборе, удобном для работы за пределами больницы, не хватало остроконечного скальпеля, необходимого для глубоких разрезов. Заметил недостачу Илан только когда проверял качество царственной помощи – перекладывал вычищенные и вымытые инструменты в автоклавный бикс. Илан поискал – на полу скальпель не валялся, в сумке не застрял, в футляре дыр нет, выпасть был не должен. Нигде, кроме портового пакгауза Илан набор не вынимал и не открывал. Скальпель остался где-то там. Именная гравировка на дорогом инструменте – память о Ходжере и своих трудах, потому что вручается такой набор лучшему на курсе. И не всякий лучший может его заслужить. Очень жалко. Илан и так был зол из-за недосыпа, из-за Неподарка, из-за непрошеной то ли помощи, то ли слежки, да его еще мелкие неприятности всегда пронимали гораздо сильнее серьезных неудач. Совсем руки опустились.

Из последних сил стараясь не грубить ни новому помощнику, ни вещам, ни самому себе, он закончил загрузку, отладил заслонками печь на постепенный подогрев, сел к лабораторному столу, хотел погоревать о распечатанном на потери наборе, но нечаянно заснул.