— Что, не хочется умирать?

— А кому хочется в двадцать пять лет? — Иван прислушался, силясь разобрать в полумраке камеры, кто разговаривает с ним. Не увидел ни одной поднятой головы, не наткнулся ни на чей взгляд. Но кто-то продолжал:

— Возраст тут ни при чём. Вспомни, как умирал твой дед. Прошептал: «Ванятка, выйди на крылечко, глянь, не всходит ли солнышко. Коль увижу первый луч — значит, проживу ещё денёк. Как же хотца день ещё прожить!» Не успел больше сказать ни слова.

«Кому же известны дорогие моему сердцу воспоминания?» — подумал Иван. Но всматриваться в темноту уже не стал: понял, что это он сам с собой говорит. Увидит ли он солнечный луч?

Иван Иванович перестал уже дивиться своей фамилии — Ланге: он и сам в точности не знал, немец он по национальности или из эстонцев. Родился в Пскове, в семье рабочего. Получил начальное образование: окончил три класса гимназии. Жили бедно, едва сводили концы с концами. Чтоб помочь родителям, рано пошёл работать на завод. Подался в революционеры: привлекла идея равенства, в партию большевиков вступил в 1914-м, когда ему ещё и двадцати не было. Но от отправки на фронт уклонился.

Дезертирство было и в царской армии. В 1912 году за самовольные отлучки, побеги и неявку осудили тринадцать тысяч триста пятьдесят восемь человек. С вступлением Российской империи в войну проблема дезертирства встала более остро. Начальник штаба Юго-Западного фронта М. В. Алексеев рапортовал: «С поездов, идущих на фронт, дезертировали 20 % нижних чинов».

Уклонившийся от воинской службы Иван Ланге был выявлен и отправлен в тыловую хозчасть армии, где вёл антивоенную пропаганду…

Парень понял, почему он надеялся, что красноармейцы-туляки образумятся. Ведь когда был участником бунта пересыльного пункта в Гомеле в октябре 1916-го, видел не этих солдат, других: такие же простые, не очень-то образованные, но они отважно жертвовали собой, чтобы убрать ненавистных господ, установить народную власть…

Активное участие в бунте солдат на пересылке Ланге считал одним из ярких событий в своей судьбе. Правда, на этом могла оборваться его жизнь: не оказался в числе расстрелянных только потому, что успел скрыться. И до самого свержения монархии оставался в подполье, жил по поддельным документам.

В 1917-м встал в ряды лидеров революции. «Так жить, как вы жили раньше, нельзя! Надо действовать, не сидеть сложа руки, ожидая светлого будущего!» И народ шёл за таким вождём, кто не только словом, но и делом доказывал свою убеждённость.

Уже в составе Полесского обкома партии большевиков Иван Ланге рапортовал ЦК партии: «Выбранный общим собранием революционный комитет вступил на путь энергичной, решительной борьбы с контрреволюцией и безвластием».

Это они, подпольщики Полесского комитета, совершили ряд диверсий против немецких оккупантов.

Крепко сложённый, немногословный, Иван обладал твёрдым характером. И когда после освобождения Гомеля от немцев была образована чрезвычайная комиссия, стать её руководителем поручили Ланге.

В прошлом просто шофёр, Иван Ланге стал главной фигурой в Гомеле. Военный комиссар города и начальник Гомельского гарнизона даже среди своих пользовался репутацией жёсткого и беспощадного к врагам. А врагов в молодом государстве хватало…

«Главная моя ошибка в том, что всех по себе равнял: я верил в революцию — думал, все так же, — рассуждая, вздохнул Иван, и его тут же пронзила боль. — Это не поломанные рёбра болят — душа болит. Горько было слышать, что, мол, большевики обманули народ: у помещиков землю забрали, разделили. А потом у самих крестьян стали выгребать урожай до последнего зёрнышка!»

Да, фронту нужен был хлеб. А кто-то на этом пытался нажиться. Вот и пришлось открыть ещё один фронт: фронт борьбы со спекуляцией. Та же война, где приходилось применять самые крайние меры, где были жертвы.

Имел ли он право терзать себя, те ли он меры применял? Военное время требовало суровых мер не для личного блага: во имя победы революции…

Иван хотел было глубоко вздохнуть — не смог: острая боль пронзила тело. «Да, отметелили меня по полной, не жалеючи. Получил, что заслужил», — ухмыльнулся Иван, продолжая вести беседу со своими воспоминаниями.

Более всего задевала гомельчан всесильная ЧК. Ланге занимался не только охраной общественного порядка — взялся и за борьбу со спекуляцией. Только можно ли было учесть, что в дома и квартиры граждан под видом чекистов вламывались, с мандатами якобы от Ланге, дезертиры и уголовники? Охваченный ненавистью ко всем врагам советской власти, лже-чекистов Ланге приказывал расстреливать.

А потом мучился бессонными ночами: где, у кого найти оправдание тому, что он стал вершителем человеческих жизней? Единственное оправдание своим действиям он находил в том, что расстреливал преступников, убийц, которые не от голода, а ради наживы не останавливались ни перед чем.

Не только в тюрьме — Иван Ланге давно размышлял о причинах разгула бандитизма. И одна из них ему виделась в том, что после декретов Ленина «О мире» и «О земле», которые стали знамёнами Октябрьской революции, вышел декрет «Об отмене брака». По примеру Великой французской революции, большевики первым делом отменили церковный брак и облегчили процесс развода.

Люди без царя и без Бога всё делали вопреки тому, что было раньше. Но сам Ланге не смог переступить созданные его дедом и отцом нормы семейных отношений. С Песей Каганской, секретарём Гомельского военно-революционного комитета, если бы не этот ленинский декрет, он собирался пожениться. Чтобы не быть белой вороной, он жил с ней в гражданском браке — прочном и надёжном, а иного и не могло быть.

Никому и в голову не приходило, что идея, которую пытались реализовать в городах послереволюционной России, могла касаться первой красавицы Гомеля. Новые заповеди революционного пролетариата о том, что долгая любовь скучна, является буржуазным предрассудком, — всё это могли обсуждать где угодно, но не при ней. Высокая, стройная, в чёрном строгом костюме, в светлой блузке с галстуком, повязанным по-мужски. Плотные чёрные косы тугим венчиком лежали вокруг её головы как нимб, как корона. В правильных, словно созданных скульптором чертах её лица было что-то надменно-холодное. Да, Каганская всегда выглядела неприступной. Ей нравилось быть такой.

Ироничная улыбка, как маска, навсегда скрыла ото всех едва зажившую душевную рану. Однажды пережив предательство в любви, эта волевая женщина, чтобы найти точку опоры, метнулась в революцию. Став в один ряд с мужчинами в кожанках, она гордилась, что не уступает им ни в смелости, ни в стремлении «чеканить шаг» в словах и поступках.

Когда она, как факел, спешила по улицам, не было ни единого, кто прошёл бы мимо. Многие только вздыхали, понимая, что эта красота не для них. Влюбиться никто и не осмеливался.

Никто, кроме Ивана Ланге. Вот так её любовью стал этот большевик.

И никто не догадывался, что с Ланге эта сильная женщина была совсем иной: с ней он мог забыться, отодвинуть от себя войну, стать заботливым и ласковым мужчиной и радоваться тому, что он может быть таким любящим.

Иван вспоминал: когда из здания напротив сработал бомбомёт, первый снаряд попал в угловую часть гостиницы «Савой», а второй — внутрь. Рухнул третий этаж, все побежали на второй. Тут, когда он призывал всех не паниковать, они с Песей Каганской потеряли друг друга.

Обстрел гостиницы вёлся с трёх точек — со стороны реки, от вокзала и с перекрёстка улиц Румянцевской и Троицкой. Бомбардировка продолжалась до трёх-четырёх часов дня — «Савой» ещё больше разрушился. Ланге и другие комиссары решили сдаться — выбросили с балкона белый флаг. Их осталось уже около семидесяти. Вышли. Первыми — пять китайских интернационалистов с винтовками — они вызвали ярость восставших. Кавалеристы забили их насмерть.

А коммунаров ожидала обозлённая толпа горожан, которые жаждали за личные обиды расправы с большевиками. Разъярённую толпу с немалым трудом остановили сами повстанцы… «Уж никогда мне не забыть, как шёл по улице до тюрьмы вместе с другими комиссарами. Удары, проклятия сыпались беспрерывно…»

Опять щёлкнул замок — вошли вооружённые солдаты и два офицера. Надзиратель с листом бумаги в руках вышел вперёд:

— Так… Кто тут по списку? Ага, Би-лец-кий.

Николай дрогнул и побледнел.

— Бочкин… Песин… Комиссаров?! Это что, у тебя и в метрике такая фамилия? Твои мать, отец, случаем, не из психушки?

Семён отвёл взгляд в зарешечённое окно, облегчённо вздохнул: невыносимое ожидание закончилось.

— Ауэрбах… Говорят, музыкант? На чём сбацаешь напоследок?

— Главное, не на чём, а что…

— Тебе неясно что? — хихикнул безусый офицерик.

— Володько… Ну мы с тобой ещё разочек пошутим.

— Ланге…

Иван не пошевелился в ответ.

Молодой офицер подскочил к лежащему Ланге:

— А с тобой, хмырь чекистский, особый разговор!

Обрушив поток грязных матов и угроз, он понял: Иван не реагирует.

— Притворяешься, подлюга?! — И остервенело несколько раз саданул Ланге рукояткой револьвера по спине — тот глухо застонал.

— Так ведь ещё живой! Недолго уже! Пять минут на сборы!

Конвоиры и офицеры резко покинули камеру.

Повисла гнетущая тишина. Ланге, превозмогая боль, повернулся, прохрипел:

— Уходим, товарищи. Не всё сделал как надо. Простите…

— А кто из нас чист и безгрешен?

— Не ошибается тот, кто ничего не делает.

— А мы многое сделали всё-таки.

Подавляя слёзы в глазах, Антон обнял бледного комиссара. Тот охнул и скривился от боли:

— Так мне и надо. За всех вас.

— Иван, не вини себя, — попытался успокоить друга Комиссаров. — Думаешь, везде с радостью встречают революцию? Идёт борьба…

Заскрежетала дверь, внесли носилки, уложили Ланге, тот просипел:

— Всё! Не поминайте лихом!

Увели Бочкина, Песина, Комиссарова. Уходя, Билецкий шепнул:

— Антон, если выпустят — отомсти…

«Не большевики» особняком, в сторонке за всем этим наблюдавшие, исподлобья посмотрели на Антона, друг на друга, высказались:

— Однако ж люди вы стойкие.

— Они ж не за себя воевали, за опчее дело.