Андрей, как голодный, накинулся на принесённые газеты.
— Вы ищете вести с фронта?
— Уверяю: многим чужда эта война. А тут ещё тяжелейшие условия на фронте. Вы же, говорят, в госпитале санитаркам помогаете. Уверен, слышали жалобы солдат на отвратительное питание и плохое обмундирование.
Были у нас из тридцать восьмого корпуса обмороженные: несвоевременно подвезли тёплые вещи. Так они рассказывали: шестьдесят человек замёрзли совсем.
— Вот видите! — сказанное княгиней Андрей воспринял как поддержку своим горячим суждениям. — А сколько отравлено газами, которые стали применять немцы! Вот откуда частые отступления русской армии, вот причины пораженческих настроений, дезертирства… О, наконец-то! — продолжая копаться в газетах, воскликнул Андрей. — Не ожидал, что сможете принести эту газету. Премного благодарен.
— Вы имеете в виду «Социал-демократ», большевистский орган печати?
— Только здесь и можно прочитать про истинное положение на фронте. Послушайте. — Андрей начал читать так убеждённо, будто выступал на трибуне и говорил простому люду, который хотел знать правду: — «Настроение в рабочей среде — озлобленное. За каждую забастовку с рабочими расправляются круто: отправляют на фронт… Недовольства войной и правительством солдаты не скрывают…»
— Теперь я понимаю, что недовольства на пересыльном пункте в Гомеле были неизбежны.
— Вот Вы сказали «недовольства». Слово-то какое мягкое. Когда мы научимся говорить без обиняков?!
«Он выплёскивает свои убеждения с такой страстью, будто проповедует, — подумала княгиня, — но он же революционер, а не священник».
— И как же не выражать недовольства? Ведь армия стала похожа на каторгу! — продолжил Андрей, жестикулируя здоровой рукой. — Солдат превратили в скот. Так ведь хозяин за скотиной ухаживает, а тут комендант пересыльного пункта заставлял солдат рыть окопы, не давая никакого послабления для больных. И откуда здоровым взяться? Питание — из рук вон! Скотина уже подохла б! А человек живёт!
Пожар недавних событий не утихал в душе Андрея:
— В тот день поручик Левицкий вывел пересыльных на плац. Нижние чины шли крайне неохотно. Поручик возьми да и выругайся — мат на версту был слышен. Сами знаете, к матерщине Россия привыкла.
— А зря, — княгиня смотрела на рассказчика уже с интересом. — Мат — дьявольский огонь, порой смертельный. Знаете, в битве при Ватерлоо был случай: английские войска взяли в плен группу французов, и герцог сказал им: «Вы доказали свою храбрость — мы не хотим убивать таких славных воинов. Можете уходить!» А французы в ответ: «Merde». Это слово означало «дерьмо». Взбешённый герцог приказал расстрелять смельчаков. Из пушек.
— Вы думаете, если бы в российской армии узнали об этой истории из войны с Наполеоном, перестали бы материться? И солдаты, и офицеры просто повеселились бы, как над анекдотом — и всё. Так я продолжу, с Вашего позволения. Поручик Левицкий не только выругался — с размаху ударил по уху самого неторопливого. Увы! Мордобой в нашей армии — обычное явление. Под горячую руку попал приказной Донского казачьего полка Никифор Басакин. А он — Георгиевский кавалер, бежал из немецкого плена, во Франции награждён военной медалью, вернулся на родину, продолжал воевать с германцем. И вот такая патриоту «награда»! А удар-то по месту былого ранения. Казак не стерпел — с жалобой к полковнику Иванову. А тот разъяснил ехидно: «Через пересылку много разной сволочи проходит, со всеми не управиться». — «Тут нет сволочи», — выпалил казак. Приказали смутьяна посадить в карцер.
Андрей помрачнел. Княгиня поняла, что ему довелось знать карцер не понаслышке. А рассказчик вдруг улыбнулся, продолжил совсем с другой интонацией:
— Казаки за Басакина горой — отстояли, вернули в барак, бросили клич: «Шашки к бою!» Стали звать на подмогу. Многие присоединились.
— Странно: полиция всегда использовала казаков против забастовщиков…
— Так ведь со временем и казаки увидели, что их идол только сверху в позолоте: самодержавие прогнило, а оставаться волкодавами стало в тягость. — Сдерживая волнение, участник событий продолжил повествование: — С вооружённой охраной на пересылку явился полковник Иванов и начальник гомельского гарнизона капитан Смольский. «Ты будешь повешен», — пообещал полковник зачинщику Жорину. «Помирать один раз, а пока мы вас поучим», — смело ответил казак. Толпа стала теснить караул, в Иванова и Смольского полетели камни. Они бросились бежать, в спину Смольскому попал булыжник, он упал, выстрелил. Этот выстрел стал сигналом. Восставшие ворвались в караульное помещение, разгромили канцелярию, освободили арестованных с гауптвахты.
«Глухая вражда к офицерам всегда живёт в душе солдата. Это противостояние неизбежно», — подумала княгиня. Андрей с воодушевлением продолжил:
— Подпрапорщик Бондаренко вёл себя как опытный генерал: вытащил шашку, построил караульных, скомандовал: «Пли!» — один пересыльный упал, раненный в ногу. Толпа хлынула назад, восставшие успели захватить несколько винтовок, открыли ответный огонь. Однако на усмирение спешили уже верные части гарнизона — «инородцы».
— Так до конца и не понимаю, что это за племя такое — «инородцы».
— Силища немалая: три роты — от кавказцев из Дикой дивизии до туркмен, латышских стрелков и нанятых поляков, — с готовностью разъяснил Андрей. — К ним присоединился железнодорожный батальон, ратники 487-й Московской дружины, набранные среди мещан.
— Вы прямо летописец событий. Случайно, не собираетесь книгу писать?
Интонации Андрея вдруг стали очень сложными. Княгиня уловила в них и раздумья, и сожаления, и внутреннюю боль… Он продолжил:
— Вы о том, будут ли помнить наши имена? А Вы уверены, что потомки вообще захотят о нас знать: какими мы были, как храбро сражались, ради идеи не жалели жизни своей? — глухо произнёс Андрей и опустил голову, устыдившись повлажневших глаз.
Княгиня оторопела. Какой глубины они коснулись! Она поспешила «перевести стрелки» назад:
— Этот стихийный мятеж всё равно был обречён… на неуспех.
Княгиня произнесла это с такой рассудительной интонацией, будто её устами говорила вовсе не она, а История государства российского. Андрей сразу понял, что возражать бесполезно. Он даже не уверен был, стоило ли продолжать рассказ. Но княгиня, будто прочитав его мысли, сказала:
— Не сомневайтесь, я хочу всё услышать.
Во имя павших в этой неравной борьбе Андрей продолжил:
— Всех пересыльных выстроили во дворе. Полковник Иванов и его замы обходили строй, опознавали самых активных… Дисциплина на пересылке пошатнулась окончательно, многие солдаты стали появляться пьяными.
— Так ведь с начала войны — сухой закон.
— Дорогая Ирина Ивановна, напивались даже в окопах, а уж тем более в тылу! Найти спиртное — для военных смешная задача, — Андрей нервно махнул рукой. — Через четыре дня гарнизонное начальство направило полицию делать обыски. Но тут ненавистных городовых встретила толпа солдат: «Бей фараонов!» Полицейские забаррикадировались в доме на 1-й Госпитальной. Солдаты стали бить стёкла. Городовой… у него такая фамилия, не упомню.
— Бальцежак, — подсказала княгиня.
— Этот самый Жак выстрелил в воздух. Два раза. По пересылке разнеслось: «Полицейские убили двух солдат!» И всё повторилось: арестованных освободили, канцелярию разгромили. Иванов вновь направил «инородцев», те стреляли. Мятежники — в ответ. Но силы-то неравны. До позднего вечера мятежников отлавливали по окрестностям. Во всей этой заварушке самое отрадное: мы были едины, поднялись не только казаки, но и солдаты, матросы…
«Едины? — размышляла княгиня. — Пожалуй, ещё нет. Ежели бы так, всё бы закончилось по-иному. А пока обошлось».
— Вы, конечно, знаете: зачинщики предстали перед военным судом, — Андрей заканчивал с заметной дрожью в голосе. — За первый бунт к расстрелу приговорили казаков Жорина, Кашинского, солдат Спиридонова и Цариченкова, балтийского матроса Архипова.
— Слышала, Басакина, с которого всё началось, приговорили к трём годам; его лишили и Георгиевского креста, и французской медали.
— А за выступление 26 октября приговорили к расстрелу унтер-офицера Букварёва, черноморского матроса Воронина, балтийского матроса Царегородцева и добровольца дворянина Георгия Римского-Корсакова. 17 декабря осуждённых расстреляли… А ведь у Жорина дома осталась жена, шестеро детей.
— И сможет ли вдова одна вырастить шестерых? В такое-то время! — Ирина Ивановна произнесла так сердечно, будто о родственниках. — Прискорбно, их может ждать смерть от голода. Это не мои суждения, но тоже так считаю и сочувствую.
Андрей был тронут: княгиня искренне сопереживает, глаза её увлажнились. Затем она вдруг выпрямилась, голос её обрёл чеканное спокойствие:
— Римский-Корсаков. Он ведь родственник того самого композитора.
— Да, Георгий — дворянин, я успел с ним познакомиться, славный малый. Из Орловского кадетского корпуса его исключили за конфликты с начальством: заступался за обиженных. Пошёл добровольцем на фронт, хотя был несовершеннолетним. Поступил вольноопределяющимся в уланский полк, потом…
— Я хорошо помню: прежде чем его перевели на пересыльный пункт, он в Гомеле был, в госпитале… Прекрасно играл на баяне.
— Видать, сказался талант отца.
— Говорите, кровь отца-композитора сказалась? В нём прежде всего сказалась дворянская кровь. Он мог подать прошение о помиловании. Мог, но не захотел.
— На смерть пошёл со всеми, потому как предательство для него страшнее было.
— Вы считаете, что не каждый дворянин способен на такой поступок? — Княгиня продолжила стоя: — Для каждого дворянина главное: «Есть Россия, есть государство, за которое я отвечаю!» Поэтому для дворян предательство — страшнее казни. Я прошу Вас, я требую: научитесь признавать, что дворяне — это прежде всего благородство, верность долгу, а не жестокость!
Княгиня прервала свою пылкую речь, но, видя, что Андрей собирается опять что-то возразить, добавила:
— Давайте хоть мы не будем ссориться. Все вокруг будто заражены какой-то инфлюэнцей мятежа!
Ирина Ивановна махнула рукой, присела. Андрей облегчённо вздохнул, решил ещё пошуршать газетами.
— А вот тут сообщают о втором выпуске военного займа 1916 года. На фронте подписка на заём идет успешно. Облигации будут погашены 1 октября 1926 года.
— Вы-то доживёте до этого срока. А вот мне уже не суждено, — пошутила княгиня, обрадовавшись, что назревавший конфликт всё же погас.
Андрей удивлённо посмотрел на неё:
— Вы это серьёзно? Я доживу?! Да стоит мне выйти за ворота Вашего имения — и мои дни сочтены.
— А Вы… не выходите.
Андрей увидел, что глаза Ирины Ивановны опять стали влажными, и он понял вдруг, что перед ним не княгиня, а просто очень одинокая женщина. И все её богатства только усиливают ощущение одиночества: всё можно купить. Только как и где заполучить того, кто не просто будет полуслепой женщине читать книги и газеты, кто будет не только вместе греться у камина?
Он встал, сделал несколько шагов, но не решился подойти: её боль была слишком велика, чтобы обнять её. Это всё равно как невозможно обнять ночное небо — на него можно только смотреть… И глядя на неё, отвернувшуюся куда-то в окно, он всё же сказал тихо, чуть слышно:
— Ирина Ивановна, дорогая, а кто же революцию будет делать?