Погасив искры горьких раздумий и переведя дух, княгиня поспешила вернуться к ожидавшему её брату:
— Заждался? Илларион, mon cher frère (мой дорогой брат), стол накрывают уже, а сейчас нам подадут чаю.
— Как чаю?! Я всё же предлагаю выпить за твоё здоровье, сестра! Вина Крыма и Кавказа в этом плетёном сундуке! Непременно прошу отведать из императорских удельных имений «Массандру» и «Ай-Даниль». Отменные вина! Не ради похвалы, но скажу: на посту министра Императорского двора и уделов я расширил весьма существенно площадь императорских виноградников — на пятьсот пятьдесят восемь десятин!
— Да у нас сегодня много поводов, какие полагается отметить! Ты ведь произведён в генералы от кавалерии!
— О, сие уже отпраздновано, и не раз. И хватит об этом. Твой брат спешил поздравить тебя с днём рождения, — увидев протестующий жест сестры, Илларион всё же продолжил: — Знаю, помню, не любишь отмечать этот день. Даже уезжаешь за границу, чтобы…
— Чтобы не принимать поздравлений, не слышать льстивых и не всегда искренних речей.
— Уверяю, вина отменные на вкус!
Илларион Иванович не терял надежды поднять бокалы за здоровье сестры. Княгиня это понимала:
— Обожаю крымские вина. Что ж, поспешим в маленькую гостиную.
Она позвонила в колокольчик, объяснила прислуге, что необходимо сделать, — корзину унесли, и они с братом прошли в уютную золотистую гостиную, предназначенную для таких случаев, когда на пороге их дворца появлялся дорогой друг или родственник. На небольшом резном столе с ножками в виде мирных львов в мгновение ока появились вазы с сыром, ветчиной, стерлядью и фруктами.
И тут княгиня, подняв бокал, предложила нечто совершенно необычное:
— Илларион, давай выпьем за то, что…
— Умоляю: за твой юбилей, сестра! Прости, но произнесу: полвека! Это же так красиво! Тебе не надо стесняться цифры. Выглядишь… божественно!
— Благодарю. Но я предлагаю тост за другой юбилей. Уверена, ты поддержишь, Илларион. Ведь сегодня… день рождения… девяностолетие…
— Я даже не пытаюсь угадать, шалунья. Говори же скорей, не томи!
— В 1795-м Иван Иванович Дмитриев — поэт, баснописец, мемуарист, переводчик и государственный чиновник, член Российской академии — выпустил книгу «И мои безделки».
— Прости, не нахожу слов, чтобы оценить твои неожиданные экзерсисы! — добродушно смеясь, Илларион спросил: — Так ты предлагаешь отметить день рождения этой книги Ивана Дмитриева?
— Нет, я предлагаю отметить день рождения… буквы.
— Правду говорят, вина «Массандры» великолепны, — сквозь смех произнёс Илларион.
— Я рада, что мой сюрприз вызвал твою улыбку. Что ж, с такими светлыми чувствами мы сегодня и отметим… день рождения буквы «ё».
Илларион посмотрел на сестру растерянно, но, увидев, что она произнесла это спокойно и чётко, безо всякого лукавства, ударил себя по лбу и воскликнул:
— Ну да! Это же было придумано нашей бессмертной родственницей — Екатериной Романовной Воронцовой-Дашковой!
— Вот именно. Официальное признание литера получила, когда появилась в 1795 году в книге Дмитриева «И мои безделки».
— Да ты вся в неё, Екатерину Романовну!
— Я была бы рада хоть в чём-то быть похожей на эту великую женщину с её удивительной судьбой! — сказав так, Ирина Ивановна подошла к одному из портретов, привлёкших внимание Иллариона сразу, как только он вошёл в золотистую гостиную. От парадных портретов этот отличался тем, что даже роскошный наряд изображённой женщины и солидные награды на груди не затмили сверкающие ярче бриллиантов чувство собственного достоинства, нестандартный ум и… высокомерие.
Илларион Иванович поспешил встать и присоединиться к уважительному созерцанию портрета статс-дамы княгини Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой. Её внучатый племянник — обер-церемониймейстер граф Иван Илларионович Воронцов-Дашков — и стал отцом Ирины и Иллариона.
Глядя на портрет, княгиня воодушевлённо продолжила:
— Современники Екатерины Романовны считали, что лишь по прихотливой ошибке природы она родилась женщиной. О достоинствах и достижениях именитой родственницы говорили в семье не раз. Будучи уже десять лет замужем, с двадцати шести лет она посетила многие страны Европы. После возвращения в Россию, в 1783 году, Дашкова была назначена директором Петербургской академии наук. На протяжении одиннадцати лет успешно возглавляла и Российскую академию. Она увеличила число стипендиатов Академии с семнадцати до пятидесяти, воспитанников Академии художеств — с двадцати одного до сорока.
Дашкова, в частности, предложила для красоты и удобства заменить неудобное «io» на одну литеру «ё». Эту идею единодушно поддержали на заседании деятели культуры во главе с Гавриилом Державиным.
Бесспорно, Екатерина Романовна обладала многими талантами. Прожила шестьдесят семь лет, а простого личного счастья так и не познала. Для сына и дочери графиня Дашкова была домашним тираном, не могла избавиться от греха гордыни.
Екатерина Романовна собственноручно перевела Вольтера, писала стихи на русском и французском языках…
— Я же сказал, что в тебе течёт и её кровь: и ты прекрасная переводчица. Помнишь пушкинское: «Переводчики — почтовые лошади»?
Ирина Ивановна растерянно развела руками, улыбнулась, всем своим видом высказала вопрос и, не получив ответа, озвучила его:
— Не хочешь ли ты сказать, Илларион, что я… лошадь?
— Отнюдь! Скорее, ты прекрасная наездница! Амазонка! — брат спешил исправить бестактность. — Твои переводы на французский приняты весьма и весьма благосклонно.
— Благодарю. Не скрою: приятно, что мои переводы возымели успех. Особенно роман графа Толстого «Война и мир».
— Только вот мне об этом переводе не сразу стало известно. Он же вышел под псевдонимом «une russe».
— Да, «одна русская» — это я.
— Ирина Ивановна, а Вы — храбрая.
— С какой стати на «Вы»?
— А не очень-то приятно узнать, что сестра скрывала от меня такой солидный труд.
— Илларион, прости, дорогой. Всё это мои суеверия. Примета такая: как можно меньше посвящать в замыслы… К тому же были сомнения. А вдруг перевод не будет успешным. И Фёдор Иванович рекомендовал…
— Конечно, репутация фамилии, рода. Ну сейчас-то всё позади. Насколько мне известно, перевод признан в Париже. Продажа… успешна? Так ведь?
— Более чем! За первые две недели из переданных Тургеневу пятиста экземпляров было продано триста.
— Тургенев?! А при чём здесь он?
— Иван Сергеевич — мой вдохновитель на этот весьма нелёгкий труд. Он и Полина Виардо очень содействовали успешной продаже моего перевода в Париже.
— Как много нового я узнал сегодня о своей сестре, — оторопело произнёс Илларион Иванович.
— Я так счастлива, что мой труд познакомил Францию с великим русским писателем! Отрадно — в числе первых читателей оказались Ромен Роллан, Гюстав Флобер, Эмиль Золя, Альфонс Доде, братья Эдмон и Жюль де Гонкур, Ги де Мопассан, Анатоль Франс и другие французские писатели!
— Блестяще! — Илларион Иванович выпил уже достаточно и осмелел: — Хотелось бы знать о твоём семейном благополучии.
— Благодарю за проявленное волнение. Ответ мой ты знаешь. Разочаровавшись в иллюзиях, что манят в юности, с возрастом научилась ценить домашнее счастье как истинно ценное. Я должна лишь благодарить Провидение за моё теперешнее положение, в котором мне почти нечего желать.
— Так уж и нечего желать? А карета с орловскими рысаками? Неужто не порадует?
— Может ли не радовать прекрасное животное с именем Лошадь? Только откуда рысаки?
— Это ты у кого спрашиваешь? У главного коннозаводчика Российской империи? Глянь-ка в окно! В карету не мои рысаки впряжены, а уже твои! Мой подарок дожидается тебя под окнами!