Валентина гнала на своём потрёпанном жизнью драндулете, надеясь успеть в редакцию до окончания рабочего дня. Книгу хотелось сдать именно сегодня, за день до Дня рождения, чтобы завтра устроить себе двойной праздник. А потом — полноценный отпуск. Эх! Она только на мгновение закрыла глаза, в желании ощутить приятную истому близкого отдыха. Дорога здесь знакома до каждой выбоинки в асфальте, погода отличная, впереди — никого. И вдруг — олень! Кто бы мог предположить такую случайность? Визг тормозов, полёт, дерево. Удивлённый взгляд животного.

— Разве вы не знали, что я всегда перехожу дорогу именно здесь, именно в это время суток?

Нет, олень так не сказал, но вполне мог. А при желании, во избежание происшествия, мог бы и знак какой-никакой поставить предупреждающий, что «именно здесь и именно в это время суток».

* * *

«Олень? Банально до безобразия! Почему бы ни придумать сюжет позабористее?»

Он спрятал ручку во внутренний карман пиджака и долго сидел, уперев локти в стол, закрыв лицо руками. Потом вздохнул тяжело, сложил исписанные мелким шрифтом листки в ровную стопку, убрал в верхний ящик стола.

«Ладно. Закончил историю и — ладно. Гора с плеч. На этот раз — без погонь, приключений и большой трагической любви. Пусть так. Пусть».

Выходя из кабинета, выключил свет.

* * *

Свет включился, стало легко и спокойно. Через небольшое квадратное окошечко в потолке в комнату проскользнуло маленькое пухлое облачко, полное чистой прохладной дождевой воды. И ещё одно. И ещё. По одному на каждую душу.

— Пора просыпаться, умываться, приводить себя в порядок и делать выбор. К Рождеству мы очень ждём вашего выбора, душечки. Обдуманного и взвешенного. Отныне вам разрешено самостоятельное передвижение. С чем я вас и поздравляю.

Голос воспитательницы младшей группы «А» секции «Повторно используемых душ», Марии Николаевны, прошелестел лёгким ветром, когда Валентина жмурилась от удовольствия под целительными струями летнего, почти земного дождя. «Самостоятельное передвижение» — смысл услышанного облетел её стороной, едва задев мягким крылышком. Но, отразившись от стены напротив, вернулся, чтобы озадачить, испугать, обрадовать и заставить действовать (именно в такой последовательности). «Оп-па», — попытка движения получилась так себе. Не рассчитав силу толчка, она взлетела под потолок, где столкнулась лоб в лоб с таким же неудачником. Засмеялась. Главное, что движение удалось. Пусть не совсем верное, корявое, но движение. Боже мой, какое счастье иметь возможность двигаться. Впрочем, настало время осмотреться. Душечек в комнате собралось достаточно, чтобы не чувствовать себя в одиночестве: одна, две, три, четыре, пять… двенадцать.

— Привет!

— Здрасьте! — потёр ушибленный лоб невесомый блондинистый карапуз. — Ты чего дерёшься?

— А ты? — смех критически не удерживался внутри, несмотря на замечания Марии Николаевны.

— Я не дерусь. Я, кажется, летаю.

— Не кажется тебе, бутуз. Ты летаешь! Смотри, оба-на.

Она всего лишь прикоснулась к его носу кончиками пальцев. И снова не рассчитала. Разлетевшись в противоположные стороны, они опять с кем-то столкнулись. В конце концов Марии Николаевне пришлось лично отлавливать каждого и рассаживать по именным стульчикам за маленькими, словно игрушечными, столиками. По четыре души за каждый.

— Успокоились? — пауза, — теперь втянули шум в носы и внимательно меня выслушали. Это в ваших интересах. Ибо от этого зависит вся ваша будущая жизнь.

Значит, будущее существует. В голове затикали-зазвенели часики, побежали по кругу стрелки: «Тик-так, тик-так». Возвращалось ощущение времени, а также понимание того, что там, где-то за белыми стенами, обитают чьё-то настоящее и её будущее. Хотелось спросить: «А как же недавняя земная жизнь? У кого, скажите на милость, можно узнать о ней хоть что-нибудь? Чтобы не пытаться складывать в единое целое отдельные случайно найденные в памяти фрагменты прошлого.

«Тик-так, тик-так, тик-так».

Вы сейчас идеально чисты от прожитых жизней. Никаких воспоминаний, никаких остатков былых эмоций, снов, мыслей… — с первыми словами воспитательницы, вертевшийся на языке вопрос отпал сам собой. — Скоро вы познакомитесь с кандидатами на роль ваших мам.

«Тик-так» и — тишина. Информация укладывалась кольцами внутри очищенных от ближайшего прошлого душ. Душ, приговорённых к повторному использованию.

«Прям секонд-хенд какой-то», — Валя снова ничего не сказала, подумала и сама удивилась пришедшему в голову словосочетанию.

— А папу можно выбрать? Мне папу хотелось бы хорошего. Самого лучшего, — знакомый уже по недавнему столкновению мальчик, едва не взлетел со стула. Марии Николаевне даже пришлось слегка надавить ему рукой на голову, чтобы усадить обратно.

— Выбор пап — прерогатива мам, к сожалению, Стасик. Или, к счастью. А то вы навыбираете. Вам только волю дай.

— И навыбираем. Маму буду брать только в комплекте с папой. Только с папой. С папой, с папой, с папой… — черноглазый малыш за соседним столиком застучал ногами и выдавил первую слезу.

— Не распускай нюни, Денис, ты же будущий мужчина.

— Это — не нюни, Мария Николаевна, это — буза!

— Буза! — поддержали вокруг.

— Даёшь бузу! — душечки заныли и забарабанили ногами под столами. И Валя тоже забарабанила, оттопырив губу для наглядности. Буза — она такая, без оттопыренной губы не засчитывается.

— А я всё помню, — шепнула Вале толстая девочка, сидевшая рядом, не переставая стучать ногами, — наверное, у них там сломалось что-то. Древнее всё. Доисторическое. Если хочешь, могу рассказать что-нибудь о земной жизни. Или ещё о чём. За полдник.

— Лопнешь ведь, если столько есть будешь. Тебя маме рожать ещё. Не жалко её?

— Дети — это счастье, а ради большого счастья можно и помучиться.

— А родители — не счастье, по-твоему? Я вот, например, детдомовская. Да будь у меня мама с папой, я бы их…

— Что ты бы их? Детдомовская! — прищурилась толстая, — ну-ну.

Язык мой — враг мой. Вот так всю прошедшую жизнь и враждовали. Зато на какие сюжеты выводил её язык, каких ярких персонажей выхватывал из серых будней. Можно сказать, в плен брал и на страницы книги приклеивал. Как марки.

— Я в том смысле, что все мы здесь — детдомовские. Сиротки. Безотцовщина, — оправдание получилось глупым и неуместным. Толстая только улыбнулась криво и повторила любимое своё многозначительное: «Ну-ну».

— Душечки, не шумите. Если продолжите в том же духе, я попрошу для всех дополнительную процедуру очистки. После чего вас разместят по ясельным группам вместе с новоиспечёнными душками. И тогда вам ещё ждать и ждать распределения. Кому-то, возможно, вечность.

Природная доброта Марии Николаевны не позволяла ей сорваться на крик. Здесь все воспитатели — от Бога, а Мария Николаевна — лучшая из них. Её невозможно вывести из себя. Так думали многие из бунтующих. Так считала и Валентина.

Проваливаться в вечность безвременья никто не хотел. Буза прекратилась так же быстро, как и началась. У маленькой беленькой со смешными косичками душечки она переродилась в шикарные нюни с трагическими шумными всхлипами.

На завтрак ели кашу и пили какао с молоком. Пенку из стакана Валентина вытянула двумя пальцами и с отвращением сбросила в блюдечко. «Видимо, вкусы не меняются даже после смерти», — пенка с Валиной памяти всё ещё не снималась.

* * *

— Ты, кажется, что-то хотела рассказать о земной жизни?

Они только что сдали альбомы с фотографиями кандидатов на роль будущих мам и теперь наслаждались бездельем каждый по-своему. Толстая что-то жевала и кормила резинового ёжика игрушечными грибами.

— Полдник!

— Забирай!

За несколько секунд тишины ёжик проглотил пару поганок и одну сыроежку.

— Мамы и папы тоже из бывших, чтобы ты знала. Из душечек. Чистых и незапятнанных, как мы.

— Из незапятнанных? — смешок без спроса вырвался наружу.

— Ха-ха-ха! Очень смешно, — сгримасничала толстая, выронив изо рта кусок драгоценной пищи. После чего, на всякий случай, проглотила оставшуюся.

Ёжик съел ещё одну поганку.

— Не смешно. Но это же ясно. Какой тут секрет?

— Никакого. Все — бабушки и дедушки, мамы и папы, мы и наши дети, дети наших детей… Все прошли или пройдут через этот садик. Или подобный ему. И все себе так же выбирали или будут выбирать мам.

— Ну и что?

— А то! Родственные души обычно притягиваются. Не выбирай красивых, эффектных, ухоженных, ярких лишь за то, что они такие. Пытайся зацепиться за родственную душу. Смотри внимательно. Ищи. Не торопись с выбором. Промажешь, загубишь жизнь. И её, и свою. Помни: смерть — это ещё не повод для грусти, гораздо хуже — родиться в чужой семье. Кстати, кто там у тебя на земле остался?

— Не знаю. Кот, кажется.

— Кот не считается. Приживала приблудная. Кто ещё?

— Никого.

— Уверена?

— Да.

В ёжика больше не влезали пластмассовые грибы. Резиновая шкурка его, растянутая и бесформенная, всячески сопротивлялась кормлению. Рука кормилицы засунула его в ящик с игрушками. А потом и несъеденные грибы отправились следом.

— Наелся наконец-то. Обжора. О чём это мы тут с тобой беседовали?

— Как узнать родственную душу? Я бы хотела. Очень.

— Нет ничего проще! Отыщи в её глазах отблеск своей души. Отражение своё найди. За него цепляйся.

— А ты откуда знаешь?

— Так ведь не в первый раз мы здесь. Ты прошлые жизни забыла, а я нет. Не действует на меня их очистка.

— Круто! Спасибо. А ты не такая плохая, как кажешься.

— Иди, иди. Лети. Проваливай. Перед кем мне здесь красоваться, перед вами, что ли? Или перед Марией? А вообще… — толстая достала ёжика из ящика и стала выковыривать из него грибы. — Станешь тут не совсем положительной с такой памятью. Может быть, самой попроситься на дополнительную процедуру очистки? Как думаешь? Но тогда из меня сделают такую же, как вы. Душечку! А так я — особенная. И там, на земле, тоже. Потерплю.

— Потерпи. А имя у тебя есть?

— Нюша меня зовут. Нюрка.

— Спасибо, Нюша. Полдник твой.

Она почти ушла, когда толстая поймала её за руку.

— Ты это. Не распространяйся. Я только тебе. Остальным всякую чушь за еду рассказываю — про ежей и зайцев. А в тебе есть что-то, детдомовская. Настоящее что-то. Да и очистка их на тебя тоже не очень того. А теперь иди.

Мария Николаевна, как всегда, сидела в красном углу, чтобы видеть всех разом, и вышивала крестиком. Подопечные вели себя тихо. Потому что душечки!

* * *

Через месяц определившихся перевели в старшую группу. В младшей задержались на неопределённый срок: Валентина, Нюша, Стасик, Денис и плаксивая девочка со смешными косичками — Лиля. Все по разным причинам.

— Почему я не могу выбрать папу? — упирался Стасик, пытаясь сокрушить гласные и негласные правила секции «Повторно используемых душ». — Жить-то мне с обоими. Вот если бы, например, вы захотели съесть бутерброд и выбрали самый вкусный и свежий хлеб, а я вам на него положил бы кусок тухлой рыбы или сала какого-нибудь несвежего. И хлеб испортил бы, и вас голодной оставил. Так ведь?

— Нет, душечка, к нашему случаю твоя логика неприменима, — держалась из последних сил Мария Николаевна. — Люди — не хлеб с маслом. А высокоразвитые твари со святой душой в сердцевине своей. Высокое их развитие достигается точным и полным исполнением приказов и указаний вышестоящего, я бы даже сказала, вышеживущего начальства. Поэтому вы выбираете себе маму, а мама выбирает вам папу. И никак иначе.

— А папа кого выбирает? — возмутился Дениска. — Никого? Обидно за папу, честное слово. Какое-то бесправное существо вы из него делаете.

— Ага, вроде кота!

Нюша подавилась сыром. Шутки у Валентины и при жизни получались колкими, смешными и выверенными. Чувство юмора спасало, помогало, но иногда и притапливало, если собеседник попадался слегка деревянный.

— А тебе должно быть стыдно, душечка, у тебя все предложения — одно другого лучше. Все мамы — красавицы, умницы, а ты кого выбрала? Зайца?

— Что я нарушила, Мария Николаевна? Какое правило? Вы сказали, можно выбирать кого угодно с фотографий в альбоме. Я выбрала зайца. Что не так?

— Всё не так. Ты должна выбрать женщину, а не зайца. К тому же заяц твой расположен на втором плане, за ёлкой. А маму нужно выбирать с первого плана.

— Где это написано, кем утверждено? Покажите.

— Но вы же не зайцы! Зачем такое утверждать и подписывать? Это само собой разумеется.

— Там тоже — не заяц. А женщина в костюме зайца. Получается, что я не нарушила ничего. А мама, даже на втором плане, всё равно остаётся мамой.

— Заяц твой в мамы не планировался. У него самого такого желания не возникало. Менять списки мы не будем.

— Если не возникало, не значит, что не возникнет. Заяц-то — женщина. А женщина — существо изменчивое. Сегодня нет желания, завтра — оп! Появилось!

— Душечки, откуда у вас такие познания в психологии? Боюсь, что придётся отдать вас на повторную очистку.

— Библиотека здесь богатая, Мария Николаевна. Времени у нас много! Начитались. А очистка — вещь дорогая, ни к чему на неё тратить бюджетные средства.

— Не начитались, Нюша, а нахватались всякой всячины, и в головах у вас — винегрет. А что с ним делать и под каким соусом употреблять, вы не знаете. Зайцев себе в мамы выбираете. Бузы устраиваете. Чужие средства считаете. А я вам добра желаю, переживаю за всех и каждого в отдельности, люблю как родных.

— Почему же вы мне тогда худышек подсовываете? Мне мама большая нужна. Чем больше мама, тем теплее.

— Тебе, душечка, через спорт конституцию телесную в порядке поддерживать нужно. С великообъёмной мамой ты много не проживёшь и вскоре вновь предстанешь перед моими очами. Если бы зайца выбрала ты, я, наверное, и возражать не стала. Прыгали бы себе всей семьёй, морковку хрумкали.

— Это двойные стандарты, Мария Николаевна. Вот в этом месте можно зайца, в этом нельзя. Колбасит вас прилично.

— Что меня? Ая-яй-яй, Нюшечка, что за жаргонные словечки? Рождество на носу, а вы никак не определитесь. Боюсь, нас всех ждут большие неприятности. Огромные.

Лиля захныкала и брызнула слезами во все стороны. Она и маму себе выбрать не могла, потому что всех кандидаток в родительницы жалела и никого не хотела лишать такого светлого чуда, каким сама себе представлялась.

— Не плачь, Лиля. Пойдём, покажешь мне своих. У меня на доброту чутьё, я тебе самую добрую маму подскажу.

Слёзы у «светлого чуда» ничем не отличались от обычных слёз — мокрые и прозрачные. Валя спрятала платок в карман, повела чудо за руку к мягкому дивану. Чудо велось легко, без сопротивления. Летать не хотелось. Рассматривать свой альбом тоже. Она уже зацепилась за взгляд, за отражение в глазах зайца. Зацепилась намертво железной хваткой. И ослаблять хватку не собиралась. Или заяц, или… Во втором «или» она не существовала.

* * *

Ночью разбудила Нюша.

— Тссс! Свою увидеть хочешь?

— Кого свою? — спросонья соображалось плохо.

— Зайцу свою. Кого ещё?

— А можно?

— Нет, конечно. С ума сошла?

— А как же тогда?

— Как пчёлки. Бззззз! Главное — вырваться из улья, а там — свобода.

— Да разве можно отсюда…

— Не ори. Душечек разбудишь.

Валя двумя пальцами убрала пухлую пчёлкину лапку от своего рта, села на край кровати, свесив ноги. Проснулась.

— Как? Мы же законопачены здесь, словно помидоры в банке. Ни дырочки, ни щёлочки, ни замочной скважины.

— Высокое сравнение! Но есть кое-что. Только смотри мне, детдомовская! Одно слово — и ты никогда не родишься.

— Да разве я…

— Знаю, знаю. Обиделась? Губу надула. Заплачь ещё. Даёшь больше Лиличек плаксивых и нудных!

— Я так думаю. Размышляю. Не замечала? Привычка губу дуть.

Болтание ногами в полной темноте должно успокаивать. В случае с Валентиной народный рецепт не действовал. Напряжение росло, подрагивало выпуклыми частями и грозило лопнуть. Повезло, что главная пчёлка вовремя подняла вверх указательный палец и прошептала в самое ухо:

— Тучкино окошко в потолке всегда открыто.

Мурашки, холодные и мерзкие, пронеслись по оболочке души неудержимым стадом и сгруппировались для отдыха где-то в районе лопаток. Бр-р-р-р-р! Кажется, намечалось опасное приключение. Для ежедневной нудной небесной жизни — нечто невероятное.

— Врёшь!

— Проверим?

Чтобы выбраться из улья двум пчёлкам понадобилось не больше минуты. Снаружи секция выглядела обычным облаком без особых примет. Никто на такое снизу не обратил бы внимания. Да и часто ли сегодня люди смотрят в небо? Им вполне хватает земного счастья.

— Эх-ха! Получилось!

Теперь уже Вале пришлось закрыть рот ладошкой безмерно эмоциональной подруге, криком своим разогнавшей пугливых мурашек от лопаток по всей поверхности чистой и незапятнанной.

— А где народ? Нас никто не охраняет?

— Кому ты нужна? Все к Рождеству готовятся. Костюмы шьют, сценарии пишут, репетируют. Старшими занимаются и мамами их. А мы — неопределившиеся. Субстанция бесперспективная. Сумрачная.

— Я не сумрачная! — противная дрожь мешала сосредоточиться. — Ку-ку-ку-ку…

— Ага! Кукушка, кукушка, сколько лет мне в следующей жизни отмерено? Ты чего кукуешь?

— Ку-куда теперь?

— Туда.

От земных огней перехватило дыхание. Как бы не захлебнуться в эмоциях, не перенасытиться ими, не рассыпаться от восторга. Отделившись от большого облака, они устремились вниз, взявшись за руки.

— Нюша, а ты почему маму не выбираешь? Ты ведь всё знаешь наперёд. Зачем тянешь?

— Для этих мгновений и тяну. Когда ещё выпадет случай прогуляться среди земных в статусе привидения? И ты тоже пользуйся моментом. Не робей. Экспериментируй.

— В смысле?

— Попробуй контактировать. Может…

— Что может?

— Похоже, у нас проблемы.

От большого улья к ним приближалась ещё одна маленькая пчёлка. Валя крепче сжала ладонь Нюши.

— Кто?

— Только её нам не хватало! Вся прогулка насмарку!

— Лиля?

— Постойте! — вопило нерождённое милое дитя. — Постойте. Не бросайте меня. Я с вами. С вами хочу.

«Господи! Зачем ты послал нам это испытание? Мы же ещё ничем не успели провиниться перед тобой».

— А если мы, допустим, не хотим. Назад повернёшь? Если обнаружат твоё отсутствие, тебе вечность придётся привидением на слёзы и сопли исходить. Вечный источник соплей и слёз! Жаль, от них никакого дохода. Убытки одни.

— Я не буду исходить! Честное слово.

— Лети обратно. Я только за свою душу в ответе. А за ещё одну, тем более такую убогую, отвечать не собираюсь. Лети!

Лиля шмыгнула носом и приготовилась плакать.

— Ладно, Нюша. Пусть остаётся. Она не будет.

— Не будет она, как же! Надавать бы тебе по шее, Лиличка. Жаль, ситуация не позволяет. С тебя — полдник, поняла!

— Да, да, конечно. И ужин берите. Я его не ем всё равно. Еда полнит.

— Ага. А жизнь убивает. Глупая ты, душечка. Нужно брать всё, что дают, и наслаждаться жизнью по полной. Даже подготовительной. Она ничем не хуже других. Вытри сопли — и полетели. Присматривай за ней, детдомовская. Сегодня это твоя обуза.

Валя кивнула и взяла свободной рукой худенькую Лилину ладошку.

— Летим!

Земля стремительно приближалась.

* * *

— Вон зайца твоя!

Разноцветная весёлая компания у главной городской ёлки не могла не привлечь внимания. Даже спешащие по срочным делам прохожие укорачивали шаг и останавливались, с улыбкой наблюдая за весёлым представлением. А тот, кто никуда не спешил, становился одним из его участников.

— Вы тут разбирайтесь, а я — к себе. Одним глазком гляну, что там и как. Не загубила ли доченька бизнес мой прибыльный, дело нескольких жизней. Плаксу, хочешь, за собой таскай, а хочешь, к дереву привяжи в укромном дворике, чтобы под ногами не путалась. Встречаемся здесь через два часа. Всё, разлетелись.

— Нюша! Там ангелы! — Валя не торопилась отпускать руку подруги.

— Они на работе. До нас им нет никакого дела, поверь. И не трать моё драгоценное время. Два часа пройдут, как две минуты. Руку отдай.

Отдала. Повернулась лицом к ёлке. Заговорила, вначале мысленно, потом — вслух. Кому её сейчас слушать?

«Ты ли это, мамочка? Ты очень красивая! Даже в этом дурацком белом комбинезоне. Даже с такими грустными глазами».

— Это она, — то ли пропищала, то ли прозвенела Лиля за спиной.

— Она! Мамочка моя! — повела вперёд, потащила родная душа. Не отцепишься. — Кра-си-ва-я!

— Это она! — продолжала нервировать плакса.

— Лиля, дальше — сама. Сама, сама! Привязывать не стану, не дрожи.

Стряхнув с руки прилипчивую душечку, Валя скользнула тонкой льдинкой сквозь редкие хлопья снега в толпу зевак, рискуя разбиться, расколоться от переполняющих её чувств.

— Мама!

Разиня Дед Мороз споткнулся и рассыпал морковку из мешка.

— Алька, что стоишь? Работаем!

Заяц подхватил морковку, подкинул над собой. Ещё и ещё — несколько морковок разом.

— Мама! Мамочка. Не ошиблась я. Не ошиблась. Узнала даже на втором плане за ёлкой. Узнала тебя. Почувствовала. Зацепилась. Теперь будем вместе. Не горюй.

Заяц и белка, жонглируя десятком корнеплодов одновременно, перебрасывая их друг другу, умудрялись между делом выделывать всякие гимнастические выкрутасы, неподвластные нетренированному организму. Злой и, видимо, очень голодный козёл с клокастой бородой и рогами барана постоянно крутился рядом, пытаясь урвать себе несколько морковок покрупнее. При этом он весьма недвусмысленно заигрывал с белочкой, и три раза незаметно для всех пытался её поцеловать, рискуя нарваться на гнев оставленной где-то в одиночестве козы. К зайцу козёл не приставал, слава Богу. Хотя… Валя поняла вдруг, что рассуждает, как девочка, пытающаяся оградить маму от не совсем адекватного малосимпатичного существа. А нужно рассуждать с позиции чистой и незапятнанной души, которой необходимо родиться. И родиться именно от зайцы. Поэтому, хочешь не хочешь, но с ней обязательно должен кто-нибудь немножко позаигрывать. Козёл — вариант спорный. Но Алька расцветала рядом с ним. С козлищем баранорогим. Малоприятным и незаслуженным, конечно, уличным артистом.

«Заяц твой в мамы не планировался», — так вы сказали, Мария Николаевна?

— Значит, в планах небесных не обозначено у тебя с козлом светлого будущего, Аля, в ближайшей перспективе. А если исправить планы? Не с козлом же! С кем тогда?

Глазами влюблённого недотёпы смотрел на зайцу главный Дед Мороз сегодняшнего вечера, теребящий в руках пустой мешок из-под морковки. А на Деда Мороза так же смотрела забытая им Снегурочка. Грустная и совершенно замёрзшая — до самых кончиков души.

— Ого, как всё неоднозначно в вашей компании, ребята. Даже не знаю, чем вам помочь.

— Это она! — писк Лили за спиной начинал раздражать.

Укромными дворами город изобиловал в достатке.

— Да, она это, она. Моя будущая мама.

— Нет, это моя будущая мама. Я выбрала, я теперь выбрала. Вы мне сами её посоветовали. Говорили, что доброту носом чувствуете. Теперь и я вижу. Она хорошая.

— Кто хороший? Кого выбрала?

Валя снова превратилась в ледышку и, в случае чего, готовилась оставить Лилю привязанной к дереву навечно в самом укромном дворе из всех укромных.

— Белку, кого же ещё. Это она. Посмотри!

— Фу на тебя! Чего пугаешь?

Лёд растаял, но холодок остался.

И ещё… Что-то изменилось внутри. Пустота в основании души наполнялась памятью. Возвращалась прожитая жизнь. С детдомовским детством, с подростковыми стихами, с работой в мало кому известном журнале, с первой книгой прозы… И что-то там ещё… Что-то важное, что не хотело открываться. Пряталось.

— Незапятнанные и чистые? Откуда вы здесь, душечки?

Неожиданно заговоривший с ней ангел отвлёк от воспоминаний. Нужно было что-то ответить, и она соврала, не моргнув глазом.

— Экскурсия для знакомства с будущими мамами! Перед распределением.

— Надо же. Неужели на небесах что-то стало меняться к лучшему? Кому рассказать, не поверит.

Пушинки с крыльев любопытного ангела смешивались с мелким, едва заметным, снегом, кружились и падали на шапки, капюшоны и воротники людей. Одним касанием своим принося счастье и защиту от горя на несколько лет вперёд.

— Меняется. Вон моя мама. Бросьте на неё пёрышко.

— Я не распоряжаюсь ими, душечка. Прости.

— А кто распоряжается?

— Судьба!

— Сложно всё у вас.

Валя попыталась сдуть пушинку в сторону зайца. Не получилось. Вторая и третья попытка закончились тем же. Четвёртая, пятая… За спиной задышала Лиля. Дунула робко в сложенные трубочкой ладони, и пушинка поддалась. Завертелась, закувыркалась, заблестела яркими огоньками и легла на рыжую шубку белочки.

— Ух ты! Скоро ей счастье привалит. Как это у тебя получается? В чём секрет?

— Не знаю. Просто я сильно захотела.

— А я недостаточно сильно хочу, по-твоему? А ну попробуй на мою сдуть!

Однако следующие несколько попыток ни к чему не привели.

— Судьба, — грустно улыбнулся ангел, взмахнул крыльями и исчез.

— Ничего, мама, прорвёмся. На меня тоже никогда не падали перья ангела. Но счастье у меня было. И есть. Оказывается, даже после смерти вполне можно чувствовать себя счастливой. Кто бы мог подумать!

* * *

Представление закончилось. Дед Мороз собрал морковку в мешок, зеваки вспомнили о доме, семье и неотложных делах. Снег усилился и на пару с ветром сотворил настоящую вьюжную круговерть на центральной площади города. Часы на ратуше показывали одиннадцать вечера.

— Валера мне предложение только что сделал. Представляешь? Твоя подруга — самая счастливая женщина в мире.

Выдав добрую порцию смеха прямо в ухо Але, рыжеволосая белочка повисла на заснеженном грустном зайце.

— Поздравляю, — пискнул заяц так, будто выронил ледышку изо рта.

— Спасибо. Мы побежали. До завтра. Ух! Замело-то как.

— До завтра.

Пурга снаружи, пурга внутри. И никакого просвета.

— Аля, пойдём. Поздно уже. Не вернётся твой козёл. Он белочкой занят.

— Снегурочку проводи до дома. Тоже мне — Дед Мороз. А я со своими козлами как-нибудь сама разберусь. Иди-иди.

Он медлил, она его подтолкнула.

— Не теряй лицо, Андрей. Снегурочка оледенела совсем.

Поправила ему воротник, развернулась круто, не дожидаясь ответа. Пошла через площадь, не оглядываясь. Он постоял всего мгновение, гипнотизируя её затылок, и закинул мешок на спину.

Снег заполнил собой всё пространство вокруг. Кончики заячьих ушей намокли и уныло повисли. Заяц брёл, не разбирая дороги, засунув руки в карманы, спрятав лицо в капюшон. Тут недалеко — два квартала всего по набережной. В груди зайца дрожало сердце несчастной, замёрзшей до самых дальних уголков души, девушки. Вот она юркнула в арку, затем в подъезд, забежала на третий этаж, открыла дверь квартиры окоченевшими руками, окончательно сбросила с себя заснеженного мокрого зайца и упала на диван беззвучно рыдать в подушку. Размораживать душу.

Мяукнул и улёгся рядом рыжий кот Ватсон.

— Всё! Ты прав: я сильная, бесчувственная и безэмоциональная. Горе мне нипочём, а радости не положено. Или не хватило, когда раздавали. Вот и ладно. Счастье расслабляет. А нам работать надо. Да, кот?

— Мяу!

Кот с детства не отличался многословием.

— И правильно. Есть хочешь? Что-то я не сдержалась. Прости, друг, накатило. Тьфу на них — Валер и Андреев. Кто там ещё? Тьфу! Провались они пропадом! Пойдём на кухню.

Размазывая слёзы по щекам, сунула ноги в тапки. Пошлёпала за котом, наткнулась на свой детский рисунок в рамке, где они с мамой весёлые, разноцветные, смешные. Слёзы снова упрямо запросились на свободу.

— Эх, мама! Была бы ты сейчас рядом, я бы тебе рассказала, как тяжело живётся одному маленькому зайцу в большом и холодном городе. Хотя, что тебе рассказывать? Ты ведь у меня сирота.

— Мяу!

Что-то кольнуло кота с той стороны пространства, куда он всю жизнь хотел, но боялся заглянуть. Ватсон выгнулся кочергой и зашипел.

— Что такое? У тебя тоже сдвиг по фазе на фоне нервного потрясения? Нет, держись как-нибудь, друг. Ты — единственный мужчина в доме.

Кот повёл носом, принюхался, мяукнул едва слышно и увидел. Глаза выпучились сами собой, усы растопырились, словно веник, которым его в детстве гоняла хозяйка, лапы подогнулись и швырнули кота на стену. Ровно в то место, откуда улыбалась ему бестелесная, прозрачная девочка.

— Котик! Привет, котик.

Валентина ловко скользнула на книжную полку, предоставив рыжему охотнику возможность шандарахнуться о кирпичную стену всем тельцем сразу. Рисунок сверху пошатнулся, слетел с гвоздика и нашёл внизу бедовую голову Ватсона.

— Ба-бах! — Алька зажмурилась по-детски и сморщила носик.

Подняв реликвию, аккуратно повесила на прежнее место.

— Хорошо, стекло не разбилось. Получил бы ты у меня веником за такие выкрутасы. Давно он по тебе скучает. Что случилось, толстый? Корм из бешеных хомяков мне подсунули?

Кот выглядывал из-под стола, не пытаясь оправдываться. В ленивом на мысли его мозгу возникали запахи прошлой жизни. Выплывали видения и образы.

«Котик! Котик мой! Пушистик! Толстопузик мой усатенький», — Валентина искала способ общения с Алькой и, кажется, нашла. Толстопузик потёрся о ножку стула. Заходил восьмёрками, подмяукивая.

— Кто здесь?

Алька прислушалась. Тишина. Только убегающая сама от себя секундная стрелка в настенных часах выдавала мерное тик-так. Но как бы ты ни старался убежать от себя, в итоге всегда возвращаешься к себе. Круг за кругом, минута за минутой, жизнь за жизнью.

— Мама? Странно! Ни с кем другим Ватсон себя так не вёл. Эти его песни под восьмёрки… Мы столько раз шутили, что он намяучивает тебе бесконечную жизнь. Помнишь? Не получилось у него. Мама.

«Почему ты называешь меня мамой? Я совсем не помню тебя. Это невыносимо тяжело — ничего не помнить. Так привидения сходят с ума от бессилия. Ни ответить, ни обнять, ни расцеловать… Значит, твоя мама умерла? Очень жаль. Знаешь, мне недавно сказали, что смерть — это не повод для грусти. Гораздо хуже — родиться в чужой семье. А ты — не чужая. Я чувствую. Ты — моя мама! Моя будущая мама. Когда ты меня увидишь, я тебе непременно понравлюсь».

Кот больше не реагировал на неё. Лёг на коврик у стола, зажмурился и притворился спящим.

— Почему мы с тобой такие несчастные, мама? Ты — сирота, и я — сирота. Сиротство передаётся по наследству? Я для себя давно решила — никаких детей у меня не будет. Пусть все отведённые нам несчастья закончатся на мне.

Вот где вскипело так вскипело! Даже обожгло перед тем как выкипеть. Перед тем как въестся в пространство горячими кислотными каплями и начать сбрасывать с полки книги. Одна за другой, одна за другой. А потом наткнуться на книгу со своей фамилией и остыть. Вспомнить свою фамилию и тут же забыть. Опомниться и попытаться осмыслить произошедшее — контакт, воздействие на книги.

— Тебя разозлили мои слова, мама? Ты считаешь меня дурочкой, ничего не смыслящей в жизни?

«И в смерти», — завопила Валентина, но её никто не услышал. И тогда она сбросила Альке под ноги свою книгу. Последний из детективов. «Живи на полную», — так он назывался.

«Живи на полную и не смей отчаиваться. Живи. Люби. Рожай детей. Не важно, моя ты дочь или нет. Я другая. Уже не я и ещё не я. После смерти прошлое становится неважным. В существовании между прошлым и будущим побеждает будущее. А в нём — ты моя мама. И я тебя люблю».

Спешила секундная стрелка. Время, отведённое на встречу, заканчивалось. Пора уходить, возвращаться на серое облако.

«До свидания. До свидания, мама. У нас столько ещё всего впереди… Целая жизнь…»

Аля не слышала. Сидела, оцепенев, разглядывая название книги, не в силах сдвинуться с места. Душечка пролетела над её головой, слегка взъерошив волосы. Нырнула в открытую форточку, закричала, закрутилась юлой, подыгрывая вьюге.

— Всё будет хорошо, мама! Всё обязательно будет хорошо! Обязательно!

* * *

Спалось на удивление сладко.

Утром подошёл Валерка.

— Привет, заяц. Директор дал команду наряжаться Морозами и Гурочками. Идём по вызовам детей веселить. Деньги для театра за-ко-ла-чи-вать.

— Мне тебя тоже козлом называть или всё-таки по имени?

— Ты, как всегда, не в духе? А то — давай со мной Снегурёнком. Сама знаешь, со мной не скучно. И машина у меня. Не нужно ноги топтать.

— Что-то я не поняла, нескучный ты наш. Ты вчера Белке предложение делал? Она вон до сих пор парит в трёх сантиметрах над полом. Вот и летите вместе, голубки. Дарите счастье детям. Тем более Снегурочка из меня — никакая, доброта во мне вымерзла. От того сказки детям я рассказываю мрачные, пугаю только. В прошлом году на слезы и сопли все изошли от сказочек моих волшебных. С тех пор мне снегурочьи наряды никто и не предлагает, противопоказана я детям. И во внучки Деда Мороза категорически не гожусь.

— Какое предложение, Алька, ты о чём? Это же я так пошутил. А со сказочками разберёмся. Ты молчи, поддакивай да подпевай. «В лесу родилась ёлочка, в лесу она… того этого»

— Дубина ты, Валера! Разве можно такими вещами шутить? Летит твоя Белка, — махнула рукой подруге. — Белла, привет!

— Привет, Аль! Вечером у ёлки?

— Как всегда.

Оставив подругу висеть на шее кавалера, ушла в гримёрку. Села у зеркала и долго всматривалась в себя, вспоминая вчерашний вечер. «Живи на полную», — прошептала или даже проговорила едва слышно. Потом громче: «Живи на полную!» Приблизила лицо к отражению, будто хотела заглянуть ещё глубже, до самого дна: «Жи-ви на пол-ну-ю!», — громко, отчётливо, разделяя слова и слоги. Откинулась на спинку стула, зажмурилась: «Живи на полную». Утвердительно и спокойно.

В дверь постучали.

— Входи, усталый путник, погрейся у огня моей души.

— Аля. Репетируешь?

— Андрей…

— Я, знаешь, что? Я хотел тебе. Тут это… Ну… понимаешь…

Не вошёл даже, прислонился к двери, готовый развернуться и уйти. Пришлось отвлечься, встать со стула, сделать шаг.

— Нет! Речи твои, усталый путник, непонятны моему разумению.

— Тут это. Снегурочка у меня заболела. А заменить, кроме тебя, некем. Вот я и подумал…

— Некем значит, кроме меня? И что ты подумал, Андрей? Что не хочешь терять лишний шанс подзаработать, поэтому нужно набраться храбрости и попросить помощи у такой ядовитой особы, как я? — стоя почти вплотную, она видела смущение в его глазах. — Но ты отвратительно начал, Андрей. Посмотрим, как продолжишь. Даю тебе ещё один шанс.

Он волновался. Она знала, что ему нелегко. Потому что перед ним сейчас не самый простой объект для такого рода предложений. Андрей — не Валерка. Не пустой внутри, но и не тяжёлый. И вполне симпатичный. Последнее всплыло бессознательно и заставило к себе прислушаться. «Симпатичный? Вполне себе ничего». Улыбка выползла из-за спины показной суровости и замерла на губах.

— Что со штатной спутницей произошло? Растаяла?

— Аля. Я ей сказал, что тебя люблю. Одну.

— Стоп! О любви — ни слова, хорошо? Если не боишься с такой Снегурочкой выйти в приличное общество, то я согласна. Только тебе нужно ещё директора убедить в моей благонадёжности. Сам помнишь, чем в прошлом году закончилась моя эпопея.

Всё-таки счастье человеку всегда к лицу. Ещё немного — и Андрей взлетел бы, как Белка. Пришлось его опустить на землю.

— Деньги нужны. Очень. Только поэтому. И никаких фантазий, понял?

— Понял! Я сейчас. Быстро.

Выскочив в коридор, он тут же вернулся.

— Ты иди костюм выбирай. Разберут все. А я сейчас.

— Беги, беги, усталый путник. Смотри, как бы снегурочек не разобрали. С костюмом разберёмся.

— Уже убежал.

В костюм Снегурочку действительно затолкали кое-как. Руки в нём поднимались плохо, поэтому договорились их без надобности не поднимать, чтобы, не дай Бог, чего-нибудь не порвалось. Шапка, наоборот, постоянно съезжала на глаза, чем ужасно нервировала.

— Зайцам-то попроще живётся. Может, зайцем с тобой сходить? Ну её эту Снегурочку. Какая детям разница, с кем ты придёшь — со Снегурочкой или с зайцем? Так неожиданней даже. Свежей.

— Аля, какие зайцы? Оплачены Дед Мороз и Снегурочка. Где мой посох? Отдай.

— Держи. Сам его забыл в костюмерной. Спасибо скажи, что принесла.

— Спасибо. Идём.

— Кто первый по списку?

— Гоша, шести лет от роду.

Гоша оказался мальчиком милым и семейным. Мама с папой подпевали ему дружно и подсказывали слова недавно заученной песенки. Ребёнок волновался, родители гордились и искренне радовались. За выступление Гоша получил самоходного робота с пультом управления. Робот светился, мигал всеми цветами радуги, пел лучше мальчика и мамы с папой вместе взятых. Об этом хотелось объявить во всеуслышание, но шапка предательски сползла на глаза. Тот, кто пробовал хоть раз поправить шапку, не поднимая рук, знает, что дело это хоть и увлекательное, но почти безнадёжное.

— Бедная, мне горько смотреть на ваши мучения. Дайте-ка сюда свою волшебную шапочку. Я уменьшу её на пару размеров вот этими булавочками, если вы не против. Гошенька, поможем Снегурочке?

— Ура! Ура! Спасём Снегурочку от шапки.

Мальчик запрыгал, закружился и захлопал в ладоши. Мама произвела нехитрые манипуляции с головным убором и вернула его на прежнее место.

— Спасибо!

— Ой, что вы. С шубкой, к сожалению, ничего поделать не могу. Боюсь, мои булавки в данном случае недостаточно эффективны.

— Я понимаю.

Андрей выудил из мешка дежурную шоколадку.

— Вот вам подарок от Дедушки Мороза за доброе дело! Шоколад хорошим людям чрезвычайно полезен.

Шоколадка тут же перекочевала в карман папиного пиджака. Ребёнок захныкал, робот продолжал петь, как ненормальный, и шастать по комнате из угла в угол. Снегурочка с Дедом Морозом под шумок удалились. Вернее, Снегурочка выволокла Деда Мороза за рукав на лестничную клетку, где облегчённо вздохнула.

— Как можно жить в одной квартире с ребёнком?

— Только не говори, что ты не любишь детей. Я знаю, что любишь.

— Даже запаха их не переношу.

— Ничего. Принюхаешься. Отпустит.

— Нет, Андрей. Ни запаха, ни вида, ни звука. Аллергия всего организма у меня на них.

— Главное, не чешись на людях и не чихай. Осталось двенадцать вызовов. Потерпишь?

— Как тут чесаться, если руки не поднимаются?

— Зато шапка теперь сидит, будто влитая!

— Андрей!

— Всё, всё, всё. Идём?

— Идём.

— Туда!

На третьем этаже их ждала на табуретке девочка Люба. А потом им пела песни и рассказывала стихи Света. А дальше — маленький Олежка читал сказку про злого волка и семерых козлят. Вспомнился Валерка, но тут же растаял. Потом ещё кто-то маленький пел и танцевал, после чего они все перемешались, переплелись и влезли на табуретку памяти единым ребёнком с множеством лиц и голосов. А мамой многоликого сорванца память назначила Гошину родительницу с двумя булавками в руке: «Дайте-ка сюда свою волшебную фигурку, я уменьшу её на пару размеров».

— Что у меня не так с фигурой?

— Всё так! А что? Что я такого сказал? Я ничего такого и не говорил. Любовался и всё.

— Ой, извини, Андрей. Задумалась!

Она вдруг поняла, что думает вслух. А потом до неё дошёл смысл ответа.

— Что ты делал? Ах ты! Я тебе сейчас! Любовался он!

Замахнулась в шутку, стараясь не смеяться, и шубка внезапно треснула по шву. У вещей тоже есть предел сил и терпения. Для шубки он наступил в подъезде пятиэтажки в семнадцать часов семнадцать минут по местному времени.

— Ой!

— Ой!

Иногда человеку необходимо посмеяться от души. Обхохотаться вдоволь, до тех самых колик в животе. До слёз. До икоты. Когда усталость, безысходность и не проходящая боль потери, когда надоедает менять маски и хочется побыть самим собой. Можно в одиночестве, а можно с хорошим другом. Только обязательно хорошим. С таким, как Андрей. С Валеркой она не смогла бы так. Для него все люди — маски, и сам он ненастоящий, искусственный. Пусть и качественно сделанный, но холодный, снежный, неуютный. Андрей простой. Свой.

Смех закончился. Они стояли, обнявшись, и смотрели в глаза друг другу.

— Ты что?

— Любуюсь.

Дистанция слишком сократилась. Недопустимо. Кто-то топнул ножкой внутри и сдвинул брови: «Алька, бесконтрольное сближение тел приводит к их обязательному столкновению. А столкновение — это больно. Восстанови дистанцию. Немедленно».

Отстранилась.

— Вот же. Порвалась-таки. Как я теперь-то?

— Под мышкой не видно. Можно пожертвовать одной булавкой с шапки. Не сильно поможет, но всё же. Ветер не так задувать будет.

— Ага. Снежных сугробов не наметёт мне под сердцем. Ветер задувать. Сам придумал?

— Извини.

— Ладно, пошли. Весь день руками не размахивала, нечего и начинать. Кто следующий?

— Мальчик Ваня в доме напротив. Пятый этаж.

— Девятиэтажка с лифтом — уже хорошо. Ваня, чудо приближается. И тебе от него ни спрятаться, ни скрыться. Готовь табуретку.

Открыла женщина лет тридцати. Кивнула, не отнимая телефон от уха. Всучила Деду Морозу подарок. Повела рукой, мол, туда идите. В квартире стоит тишина, на стене висит гирлянда, которая не горит. В комнате — ёлка в углу и мальчик у окна. За окном горит фонарь, увитый роем снежинок.

— Ваня? Здравствуй, Ваня.

Обернулся.

— А, пришли? Давайте скорее, что принесли.

Какой же Дед Мороз просто так отдаст подарок? У любого из них сценарий имеется, который нужно соблюсти. Андрей закинул мешок за спину и скомандовал зычным голосом.

— Сначала — песенку или стишок.

И на табуретку глазами зыркнул, мол, влезай, чего ждёшь? Ваня оказался орешком крепким. Головой покачал и к окошечку спиной попятился.

— Пойте, читайте, делайте, что хотите. Только быстро. Мне очень нужно то, что у вас в мешке. Когда напляшитесь, скажите.

У дедушки борода зашевелилась от невиданной наглости, Снегурочка хихикнула и сразу закашлялась. Зашла мама, не переставая болтать по телефону. Кивнула, вышла, прикрыла дверь за собой. Ваня выдвинул стул на центр комнаты, отошёл на пару шагов.

— Пожалуйста. Пойте.

— По-моему, он нам хамит? Тебе так не кажется, внученька?

Борода не переставала шевелиться.

— С чувством юмора у мальчика всё в порядке. Бывают, оказывается, и среди детей исключения. Главная положительная новость сегодня. Танцуйте, дедушка. Или вы петь предпочитаете?

— Нет, я станцую. А ты запевай, внученька!

— В лесу родилась ёлочка… В лесу она росла…

Кашель прошёл, но хрипотца в голосе держалась до самого окончания песни. Увлечь ребёнка хороводом не получилось. Ну и ладно. Стоит ли надрываться на последнем вызове, когда целый день только и делаешь, что пытаешься угодить. Не хочет мальчик праздника, зачем навязывать. Что там в мешке? Пора отдать и закончить затянувшуюся эпопею.

— Держи подарок, Иван. Живи заколдованным, коли расколдовываться не желаешь. Пока. И никаких больше чудес.

— А разве чудеса существуют? Это не обман?

Слёзы в его глазах были настоящими, перешагнуть через них не получилось. Кто перешагивает через чужие слёзы, тот рано или поздно проливает свои. И если ты назвался волшебником, то сумей в нужный момент сотворить чудо. Иначе, какой же ты Дед Мороз? Пшик один. Название.

— Тяжело тебе, брат?

— Терпимо. А если…

— Что?

Андрей присел рядом, приобнял парня за плечи.

— Говори.

— Вы мне поможете? Подарить. Она так не возьмёт, а если вы. То, может быть, и получится.

— Что подарить? Кому. Маме?

— Нет, не маме. Бабе Кате. Она живёт в квартире напротив. Одна. Говорит, что чудеса придумали взрослые для воздействия на неокрепшую психику ребёнка. С целью усмирить, подчинить и заставить слушаться.

— Ого! Прямо так и говорит?

— Да. Она там совсем одна. У меня мама хоть и в телефоне, но рядом. Папа приходит иногда. А у неё — никого. Даже телефона. Только книги и фотографии.

— Что ты предлагаешь?

— Я подарок вам заказал для неё. Для нас. Телефон бы она не взяла. Говорит, что телефоны придумали богатые для окончательного подчинения бедных. А рацию, надеюсь, возьмёт. Если вы подарите.

— Рацию?

— Да. Вот же. Вы мне рацию принесли. В мешке.

— Точно. Рация.

Рисунок на коробке не оставлял никаких сомнений в том, что внутри — рация.

— А мы думали, ты в «Казаков-разбойников» играть собрался, — Алька пыталась разобрать английские буквы, согнувшись над плечом Деда Мороза.

— Сейчас в такое не играют.

Срезал так срезал. Она взяла мальчика за руку, решив, что сама нуждается в чуде не меньше его. Ощущение чуда уже кружило над их головами, словно белые хлопья снега над жёлтым фонарём за окном.

— Веди, Ваня. Ты даже не представляешь, какой тебе удивительный Дед Мороз достался. Иногда, знаешь, неожиданно везёт, и в гости приходит настоящий волшебник. Даже если ты в него не веришь. Веди.

— Мама, я к бабе Кате.

Мама высунулась из кухни ровно наполовину, кивнула и снова пропала.

* * *

Андрей позвонил и теперь прислушивался к движению за дверьми.

— Не нужно звонить. Она никому не открывает. Надо вот так.

Ваня постучал три раза, потом два, потом ещё три.

— А говорил, что в «Казаков-разбойников» не играешь!

Закусив губу, Аля ожидала чуда. Странное состояние, захватившее её вчера вечером и не отпускавшее весь день, сейчас усилилось и грозило взорваться. Мелкая холодная дрожь пробегала по телу. Пришлось взять Андрея под руку, чего он даже не заметил.

Щёлкнул замок.

— Это вы, мой юный друг? Зачем, скажите на милость, трезвонить, если можно спокойно постучать, как полагается хорошо воспитанному юноше.

Открылась дверь.

— Иван! Вы привели ко мне ряженых? Только комедии масок мне и не хватало. Я столько лет избегала любого соприкосновения с ними. Однако знала, что когда-нибудь они обязательно меня найдут. Этот день настал? Я должна смириться?

— Баба Катя, они — настоящие. Разговаривают и смотрят, как настоящие. Иначе я не привёл бы их.

— Настоящий Дед Мороз с бородой на резинке и Снегурочка на два размера шире шубы? Вы не ошиблись в своих заключениях, юноша?

— Баба Катя, Вы же сами меня учили искать правду в глазах и поступках, остальное — вторично.

— Перестань звать меня бабой Катей. Привёл гостей — изволь называть Екатериной Матвеевной. Заходите, коль пришли. Беспорядок у меня обыденный, чище не будет. И мне всё равно, что вы про меня подумаете. Муська, брысь.

Серая кошка нырнула влево. Хозяйка, опираясь на палку, повела гостей прямо по коридору, увешанному афишами, рисунками и фотографиями. Буквы и образы расплывались и прятались в полутьме, сохраняя атмосферу таинственности и сказочности.

— Проходите в комнату. Посмотрим на вас. Ох! Действительно, настоящие.

— Я же говорил.

Они напоминали Кая и сильно постаревшую снежную королеву. Хозяйка устроилась в кресле у окна, а мальчик — рядом на стульчике, будто в готовности составить слово «Вечность» из льдинок, которые вот-вот выпадут из-под дивана. Вся комната, казалось, затянута серым туманом. На противоположных стенах горели два ночника. И всё. Больше никакого света. На окне плотно задёрнуты шторы. Шкафы с книгами под самый потолок у одной стены, фотографии и афиши — на другой. Круглый стол. Диван с ажурными спинками и такое же кресло под королевой. В ней чувствовался лоск, былая стать — во взгляде, в осанке, движениях, в манере поворачивать голову…

— И?

И тембре голоса, конечно. Всепоглощающем, обволакивающем и вдруг пронизывающим насквозь. Алька вздрогнула. Поёжилась. Уйдя в созерцание, она выпала из реальности всего на несколько мгновений. Возвратили её быстро. Выволокли за шиворот, как котёнка.

— Ваня, они у тебя замороженные, что ли? Прямо с Северного полюса прибыли?

— Андрей, Очнись! Тоже мне — Дед Мороз!

Алька дёрнула его за рукав, рискуя оторвать. Он включился, словно приёмник от нажатия кнопки.

— В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…

— Не так, — пришлось снова дёрнуть за рукав, принять удар на себя. — Екатерина Матвеевна, дорогая, поздравляем вас с наступающим Рождеством. Это, конечно, ужасно, что мы так ввалились без спроса. Но один близкий друг загадал для вас подарок. А наша профессия — исполнять желания хороших людей. Больше мы ничего делать не умеем. Да, Дедушка?

Андрей сдвинул брови, изрёк: «Оп-па» и явил на свет букет ромашек из вечерней программы, готовой к показу у центральной ёлки.

— Дорогая и уважаемая Екатерина Матвеевна, поздравляем вас с праздником. Будьте счастливы.

«Оп-па» — и ещё один букет появился из небытия. Ваня ойкнул и зааплодировал. Хозяйка едва заметно улыбнулась, сняв маску Снежной королевы.

— Такими кренделями меня когда-то пытались завоевать старшекурсники. Молодую, неопытную, легкомысленную дуру. Надо же, сколько лет прошло, а ничего не меняется.

— Ничего, Екатерина Матвеевна. Даже не сомневайтесь. Меня они тоже на букеты ловили. Но я — кремень!

— Вот и я, девочка, кремень. Искры летели, а огонёчек так и не зажёгся. Не заметила, как жизнь прошла. А сейчас и даром никому не нужна. Ни женихов, ни детей, ни внуков. Одна. Была молодой и неопытной дурой, потом просто дурой, а сейчас чувствую себя старой дурой. Уж простите мне эту грубость.

— А я? У вас же есть я. Это я подарок загадал, баба Катя. А Дед Мороз на Северном полюсе меня услышал и принёс.

В голосе Вани чувствовалась обида. Королева потрепала его по затылку.

— Ты есть.

Дед Мороз порылся в мешке и достал рацию. Протянул, как недавно протягивал букеты, встав на одно колено.

— Что это? Телефон? Телефон не возьму. От него ум за разум заворачивает. Всё человеческое в людях телефоны уничтожили. Одни обёртки от людей по улицам бродят. Тело есть, а души нет. Страшно, что сотворили с людьми.

— Это не телефон, а рация. Круглосуточная связь с Иваном, извините, не знаю, как по отчеству.

— Да, баба Катя, я теперь смогу желать вам спокойной ночи и говорить доброе утро. И никогда не нагряну без спроса.

— Ах, юноша, если бы вы знали, как это прекрасно, когда есть кому нагрянуть к тебе без спроса. Давно со мной таких аномалий не случалось. Я теперь из дома-то не выхожу. Впрочем, что-то я расслабилась. Кремень! — королева выпрямила спину. — Спасибо за подарок. Я его принимаю. Это вся программа на сегодня? Тогда прошу меня извинить. Дела.

«В роли Анны Карениной — Екатерина Сергеева. Та самая знаменитая Сергеева! Кумир детства. Вот оно чудо, грозившее произойти. Вот оно», — Алька едва не задохнулась от восторга, разобрав наконец надпись на афише. Пока она задыхалась, Дед Мороз продолжал вытворять совершенное безобразие. Сергеева! Неужели он узнал её и не оробел перед масштабом личности? Или окончательно потерял разум?

— Екатерина Матвеевна, — Андрей теперь стоял перед королевой на коленях, — а как вы смотрите на то, если мы украдём вас на пару часиков?

— Как это украдём? Куда? Меня никто никогда не крал.

— Значит, пора начинать.

— Вы с ума сошли? Думаете, если Дед Мороз, то можете измываться над бедной женщиной с особой жестокостью?

— На центральную ёлку. Мы сегодня специально для вас сыграем представление. Согласны?

— Но… Мне нужно переодеться. А я, увы, не скороходна.

— Алька поможет. Да, Аль? Дашь ключи от квартиры, я привезу твоего зайца и покормлю Ватсона. Решено? Два часа вам хватит?

— Молодые люди, я ещё не согласилась.

— Так соглашайтесь, Екатерина Матвеевна. Оно того стоит. Рождество — самое время для чудес. Нужно только разрешить им произойти.

— А я, — растерялся Ваня. — Тоже хочу на ёлку.

— Я поговорю с твоей мамой. Думаю, проблем не будет, — королева потрепала мальчика по плечу. — Позови её. Помогите ему, девочка, пожалуйста.

В прихожей Аля спросила Ивана, потому что действительно не понимала:

— Ваня, а ты почему нас настоящими Дедом Морозом и Снегурочкой назвал?

— Я? — удивился мальчик. — Я не Дедом Морозом и Снегурочкой, а людьми вас настоящими назвал. Потому что смотрите вы друг на друга, как мои мама и папа когда-то. Глаза у вас горят. А у них сейчас не горят. Ненастоящие они больше. Испортились. Вот так.

* * *

— Деточка, то, что вы сирота — весьма печально. Мне жаль вашу маму, она погибла, но почему я должна жалеть вас? Печалью не вызвать жалость. Хорошо. Не всегда возможно печалью вызвать жалость. По крайней мере, не в вашем случае. А у меня случай для печали особый. Уникальный.

— Какой же, Екатерина Матвеевна?

Они сидели на кухне. Ваня ушёл ужинать и собираться на ёлку, Андрей уехал за костюмами и реквизитом для выступления. Сергеева оделась быстро, сама, непонятно, зачем ей понадобилась помощь. Впрочем, Аля радовалась возможности поговорить со звездой даже в ущерб небольшому отдыху. Королева отхлебнула чай из фарфоровой кружки, звякнула серебряной ложечкой о блюдце.

— Какой? Печально мне потому, что мы с вами хоть и родственные души в плане сиротства, однако есть разительные отличия. Вы, деточка, сирота по обстоятельствам. А я — по собственной глупости. Сама так выбрала. Пожертвовав всем ради профессии.

— Разве вы не были счастливы, Екатерина Матвеевна? Мне кажется…

— Кажется. Всё только кажется. Всё эфемерно и способно растаять быстрее, чем я щёлкну пальцами. Вот так! — щелчок получился громкий, а улыбка, сопровождающая его, — грустной, — Щёлк! Чувствуете, ничего нет. Только одинокая старуха за столом. Успех в профессии вскружил мне голову. Но профессия — не жизнь. Часть жизни и совсем не главная. А в нашем с вами случае, успех — это ещё и игра. Иногда мы перестаём отличать игру от реальности, пока небо не падает нам на голову и не приводит в чувство. Вы спрашиваете, была ли я счастлива?

— Да. Я бы всё отдала…

— Не повторяйте моих ошибок, милая девочка. Вот я перед вами, что ещё нужно для доказательства пагубности полного отречения от жизни в пользу профессии? Кто вам ещё нужен? — она снова звякнула ложечкой о блюдце. — Я была счастлива. Я была счастлива до сумасшествия. По одному моему щелчку весь мир сворачивался у ног. Но я и работала, надо признаться. Как проклятая. Мне нравилось работать. Боже мой, меня любили такие мужчины…

— А как мы вас любили! Если бы вы знали. Мы смотрели все ваши фильмы. И платья такие шили. А причёски, манеры. Мы вас копировали во всём.

— Надеюсь, эта болезнь прошла, и вы стали самой собой. Не нужно никого копировать. Хотя, скажите честно, я ведь была ослепительно хороша?

В светлых её глазах зажглись задорные огоньки, и она стала вдруг похожа на ту самую Сергееву, звезду экрана, кумира целого поколения.

— Вы и сейчас очень красивы.

— Не льстите мне. Ненавижу, когда льстят.

— Не буду.

— Обещаете?

— Честное слово.

— Вот вы говорите, деточка, что не можете больше играть зайцев. Если бы вы знали, скольких зайцев переиграла я. Сегодня они мне снятся в самых счастливых снах. В тех снах, где я молода и беззаботна. Зайцы — не проблема. С возрастом они имеют привычку исчезать. Ваши зайцы тоже исчезнут. Не переживайте. Впрочем, мы отошли от главной темы.

— От какой? Я и забыла, о чём мы говорили.

— Плохо. Никогда не позволяйте собеседнику увести вас от темы разговора. Многие этим пользуются, чтобы получить желаемое… Подлить вам кипятка? — не дожидаясь ответа, она плеснула из чайника в чашку, после чего, подумав, добавила и себе. — Мы размышляли о сиротстве — вынужденном и самостоятельно выбранном. Так вот, когда-то, в доисторические времена, у меня имелись мама и папа, сестра, дяди и тёти… Возможно, даже теперь кто-то где-то имеется, но… Я их всех задвинула за ширму. Перенесла по ту сторону экрана. Родители умерли, сестра — тоже. Остальные покорно удалились, оставив меня наедине с самой собой. Я думала, что кому-то нужна кроме них — зрителям, поклонникам, фанатам (как вы их называете), режиссёрам… Нет, деточка. Запомните, никому мы не нужны. Нас сначала используют, а потом выбрасывают, как ненужную тряпку.

— Вы нам нужны.

— Да, да, конечно. Спасибо. Но вы обещали не льстить.

— Я говорю правду.

— Милая девочка. Станьте хозяйкой своей жизни. Выберете её полностью, целиком. Ваше сиротство — не патология. Оно лечится.

— Как?

— Вы не понимаете? Любите, рожайте детей. Живите на полную. Пока способны. Я — нет. Моя болезнь переросла в хроническую. Увы.

— Как вы сказали?

— Живите на полную, дорогая. Покончите с сиротством раз и навсегда. Вон у вас какой Дед Мороз есть. Замечательный, породистый. А смотрит-то как. Такого взгляда должно на всю жизнь хватить. Или он не в вашем вкусе?

— Да что вы, Екатерина Матвеевна, засмущали совсем. Детей я не планировала и не планирую. Это исключено. Они шумны, неблагоразумны и непредсказуемы. А мужчины как раз наоборот — очень даже предсказуемы и поэтому неинтересны.

— Не заставляйте меня поверить, что вы глупы, девочка. Мне вы показались умненькой и нерастяпистой. Предсказуемость даёт возможность применять тактику и стратегию. Управлять. Вот и управляйте. А непредсказуемость детей учит принимать решения и действовать с холодной головой там, где порой хочется орать от бессилия. С детьми можно, с мужчинами — нет. Тогда вы тоже станете предсказуемы, и управлять начнут вами.

Чай придавал терпкости вечеру. Почти наверняка весь этот день останется в памяти запахом чёрного чая. Так думала Аля. И ещё понимала, что дело не в её отречении от жизни ради профессии и не в боязни серьёзных отношений. Нет.

— Понимаете, Екатерина Матвеевна, возможно, вы правы, но я не планирую детей.

Едва заметный кивок головы обозначил окончание разговора.

— Не обижайтесь на старуху за нравоучения. В моём возрасте разрешается немного понудить. Я так редко разговариваю с людьми, что скоро забуду звук собственного голоса. Ваня спасает. Чудесный мальчик, способный. С удивительным чувством юмора. Мы занимаемся риторикой, этикой и этикетом. Немного английским, — в дверь постучали условным сигналом. — А вот и он. Откройте, девочка, если несложно. Будьте добры.

* * *

Новый год и Рождество — что может сравниться с их очарованием и загадочностью? Праздники, соединяющие детство и старость, землю и небо. Белый снег, летящий над городом, — обволакивающий, серебрящий, горящий, чистый… И заметающий следы прошлого, расстилающий дорожку для будущего, предполагающий следующий шаг.

Снег падал из большого серого облака, и те, кому он попадал на одежду, удивлялись, что снежинки совсем не тают. Будто это и не снег вовсе, а перья загадочной невидимой птицы, пролетевшей над площадью.

— Подходи, честной народ, празднуй с нами Новый год!

Представление у центральной городской ёлки снова привлекало толпу. Белка и зайчик жонглировали морковками, козёл выдавал одну за другой неожиданные остроты, Дед Мороз поздравлял, раздавал подарки и творил чудеса. Метрах в десяти восседала на стуле почтенная госпожа, статью и точёными чертами лица похожая на снежную королеву. Если бы не случайная улыбка, иногда появляющаяся в уголках её тонких губ, то сравнение выглядело бы почти идеальным. Рядом с ней — мальчик лет восьми-девяти. Впрочем, мальчик часто присоединялся к артистам, веселился и танцевал, бросал снежками в козла или поднимал упавшие морковки. Но всегда возвращался к королеве, чтобы стряхнуть снежинки с её воротника или поправить плед на коленях.

— Мы решили с Валеркой — завтра идём в ЗАГС заявление подавать. Ой, я такая счастливая, Алька, если бы ты знала! Будешь моей свидетельницей?

В перерыве между номерами Белла повисла на подруге, чтобы сообщить ей эту чудесную новость.

— Конечно. Поздравляю.

— А где вы Сергееву откопали? Молодцом держится, бабка. Зачётная старушка.

Аля промолчала. Подставила лицо снегу, слизнула снежинку. Всмотрелась в тёмное небо над площадью.

— Странное облако, словно светится изнутри. Не кажется тебе, Белка?

— Это городские огни в нём отражаются, вот оно и светится. Пойдём, наш выход.

— Пойдём.

В облаке действительно отражались городские огни и отблески праздничных фейерверков. Потому что ни один из смертных не мог видеть того света, который горел сейчас внутри него.

Пять воспитанников младшей группы «А» секции «Повторно используемых душ» всё ещё числились в неопределившихся. Мальчики настаивали, чтобы им показали пап, потому что папа в семье не менее важен, чем мама. А для воспитания настоящего мужчины — это вопрос первостепенный и обсуждению не подлежит. Подайте нам папу сюда на блюде, а мы сами решим, подходит он нам или нет. Мария Николаевна защищалась, но достойных аргументов, на взгляд Стасика и Дениса, не предъявляла. Девочки, как и полагается, капризничали каждая по-своему. Лиля почти определилась. Но всё ещё жалела остальных потенциальных мам, считая, что страшно их обидит. Нюша, как всегда, морочила голову глупыми требованиями. А Валентина настаивала на зайце, не желая ничего слушать в ответ. Не понимала, глупая, что для изменения списков необходима подпись Самого. А тревожить его лишний раз никому не хотелось.

— Мария Николаевна, а вы когда-нибудь выбирали маму? Или вам тоже подсунули неизвестно кого? — Валя атаковала.

— Что за вопросы, душечка, — атака удалась, за всё время работы такой двойной удар был нанесён впервые, — конечно…

— Что, конечно? Подсунули красавишну с первого плана? Ну и как? С тех пор не возвращались на землю? Отбили охоту?

От неслыханной наглости Мария Николаевна закашлялась, замахала руками, уронила слезу и выбежала в коридор. Нюша перестала жевать и замерла с коврижкой в руке, смешно выпучив глаза.

— Ну ты попала! — только и смогла она произнести.

Стасик поднял большой палец правой руки, что означало полный восторг. Денис после небольшой паузы подошёл и нагло обнял за плечи.

— Ты, Валя, прямо герой какой-то. Ненормальная немного, а так — уважаю. Марию ещё никому не удавалось довести. А ты сумела. Поздравляю.

При этих словах Лиля зарыдала во весь голос — пискляво и противно.

— Двери.

— Что?

Ожили все: Нюша снова зажевала, активно двигая челюстью. Лиля перестала рыдать.

— Она не закрыла двери. Прогуляемся по садику, когда ещё получится? Вы со мной?

— Там сегодня народу понаехало. Охрану удвоили.

— Нюша, тебе докладывают, что ли?

— Если и докладывают, то не твоего ума дело. Иди, Стасик, в машинки с Денисом поиграйтесь, душечки.

Махнув рукой на происходящее, Валя приоткрыла дверь и выглянула наружу. Тихо. Будто это не детский сад, а пещера спящей красавицы. Оттолкнулась от пола, проплыла по коридору до поворота. Тихо.

— Жаловаться, наверное, побежала.

— Ой! Нюша! Испугала. Ты что? Со мной?

— Тебе нужен кто-то уравновешенный рядом, а то ты со своей нервозной пылкостью натворишь дел. Всем небом потом не расхлебаешь.

— Я только посмотрю.

— Угу. А я за тобой посмотрю. На всякий случай.

— Ладно. Тсссс! Идёт кто-то.

Нырнули в первую попавшуюся открытую дверь. В полумрак.

— Ого! Что это?

Нюша уронила коврижку на пол. Зажмурилась, потому что звук удара об пол показался грохотом. Пронесло. Не услышали.

— Похоже, душечки. Вновь принятые. Только после очистки.

В стеклянных коробках, расставленных вдоль стены, лежали искрящиеся всеми цветами радуги прозрачные младенцы. Ничего не соображающие, лишённые возможности двигаться и говорить, милые, словно ангелочки.

— Ну куда ты ему коврижку суёшь, Нюша. У него и зубов-то нет.

— Худенький! С прошлой жизни ничего не ел. Жалко его.

— Тебе-то жалко? Не смеши.

— Я, между прочим, в последнем воплощении частным детским садом заведовала. Своим собственным. Поэтому мне вас всех жалко. Доходяг.

— Да ну?

— Вот тебе и да ну!

— Тсссс! Идут. Куда отсюда? Некуда! Попались мы.

— В тучкино окошко. Пошли.

Снаружи гулял ветерок. Звёзды горели ярко, смотрели с подозрением. Не успели подруги сделать и шага, как из темноты возник образ крылатого стража.

— Душечки? А вы что здесь делаете?

— Мы пришли на репетицию Рождества, — нашлась Нюша и не покраснела.

— Где же ваш режиссёр?

— Не знаю. Потерялся.

— Ждите здесь. Никуда не уходите. Я сейчас.

Как только ангел растворился во тьме, душечки тут же припустили вдоль облака в поисках входа-выхода. И провалились в вертикальную чёрную дыру, не успев даже ойкнуть. Закрутила их дыра спиралькой, понесла, потянула вниз. Валя пыталась цепляться за стены, противостоять потоку, взлететь обратно, но продолжала падать в омут, пока не грохнулась на что-то мягкое, словно водяной матрас на её старенькой даче. «Бах!» — рядом упала ещё одна путешественница.

— Жива, детдомовская?

— Ну как сказать? Вроде бы да. А вроде бы умерла уже и пока не родилась.

— Философствуешь? Значит, родишься, никуда не денешься, — Нюша проползла мимо по матрасу, шаря руками в темноте. — Коврижку уронила. Что я есть-то буду?

— Сейчас свет включу, посмотрим, что тут есть. Может быть, рано расстраиваешься.

Три кнопки горели в полумраке. На одну из них, красную, нажала Валя. Нажала с уверенностью профессора-кнополога.

— Постой, — только и успела крикнуть Нюша, но было поздно, — я, кажется, знаю, где мы…

Вторая часть фразы прозвучала почти шёпотом, под звуки зарождающегося рокота. Свет не включился.

— Где?

— В снежном накопителе. Но теперь уже всё равно. Нужно как-то отсюда выбираться.

Рокот нарастал. Казалось, сейчас обязательно что-то бабахнет. Но не бабахнуло. Всё неожиданно прекратилось. Горемычных душечек на матрасе выбросило из облака в холодное январское небо, где матрас мгновенно разошёлся на части и вывалил на город недельный запас снегопада. Что тут началось! И сверху, и снизу.

Снизу, когда представление почти закончилось, Андрей, этот удивительно добрый, но робкий рохля, позволил себе настоящее безумство. Прямо у трона королевы сказал нечто невозможное.

— Аля, будь моей женой. Один раз предлагаю. Екатерина Матвеевна, вы свидетель.

— В таком деле свидетелем быть не зазорно, — подмигнула жениху королева.

Нахмуренность потенциальной невесты не обещала скорой свадьбы.

— Андрей, не обижайся. Ты хороший друг, правда. Если только небо упадёт на землю.

— Смотрите, смотрите! Снег! — многоликая толпа не спешила расходиться, задирала носы к звёздам. Снег накрыл площадь и город, живущих в нём людей, кошек и собак. Огромные мягкие хлопья тут же превратили присутствующих в снеговиков, облепив их с ног до головы.

— Боже мой, юноша. Господь услышал вас. Или вы действительно настоящий Дед Мороз, способный творить чудеса?

Сергеева засмеялась, словно девочка. Стряхнув с воротника снег, она поднялась и теперь стояла, опираясь на плечо Андрея.

— Бежим в пирожковую, чего стоите!

Вышедшие из снега козёл с белочкой увлекли всю честную компанию в укрытие. В тепле расхохотались все — кто от неожиданной погодной аномалии, кто от яркого совпадения. Или несовпадения? Может быть, знака? Не смеялась только Аля, обдумывая ситуацию, в которую вляпалась.

— Что вы с зайцем сотворили? Почему он у вас такой серьёзный? Заяц, очнись. На морковку, — Валерка, как всегда, балагурил и хохмил.

За зайца ответила пожилая актриса.

— Ничего особенного не произошло, козлик, просто небо упало на землю. И все это видели.

Заяц отвернулся, сделав вид, что рассматривает снегопад сквозь витрину. Ваня взял зайца за руку.

— Спасибо вам за праздник. Мне давно не было так хорошо. Вы самые настоящие в мире. Я не ошибся. Я не ошибся, да, баба Катя?

Сергеева улыбалась. Ей тоже давно не было так хорошо. Она, кажется, снова начинала верить в чудо. И в людей, что намного серьёзнее. Нет, не так, она почувствовала в глубине души почти потерянный и забытый интерес к людям. Ей захотелось быть с ними. Захотелось жить.

Сверху гремела тревога. Облако звенело, переливалось, меняло формы и образы — от круглого до почти квадратного, от крокодила до бегемота и наоборот. Ангелы-охранники рванули, словно ошпаренные, во все стороны, выискивая виновников беспорядков, раскинув сети, насколько хватало взгляда. Нюша выпала из поля зрения и потерялась. Валентина скользнула в соседнее облако, на удивление светлое и спокойное. Затаилась. Уняв дрожь, огляделась, обнаружила дверь, потянула на себя, вошла. Странная, звенящая тишина, и — никого. Небольшой коридор, потом ещё одна дверь. Никого. Открыла, вошла. Решила выйти, но не успела.

— Вы что-то хотели, душечка? Подождите минутку, если она у вас есть. Я закончу главу и уделю вам внимание.

— Ой!

— Прошу вас, не ойкайте, не икайте и не чихайте. Это меня отвлекает. Присядьте.

Он сидел и что-то писал. Она забралась на табуретку, качала ногой и рассматривала его профиль. Курносый нос, немного оттопыренное ухо, торчащие ежом русые волосы, гладко выбритое лицо. Он прерывался, останавливался, смотрел в потолок, закусывал губу, вздрагивал, находя продолжение, и снова писал. Быстро. Чёрной шариковой ручкой. В комнате — стол и стул, полки с книгами и табуретка, будто специально для неё. Наконец отложил ручку, перечитал написанное, кивнул удовлетворённо и сложил рукопись в стол. Потянулся и хрустнул пальцами совсем по-человечески. Валя даже вздрогнула от неожиданности.

— Итак, милое создание, чем я вам могу помочь?

— А что вы умеете? Вы писатель? Я гуляла по соседнему облаку и совершенно случайно оказалась здесь.

— Случайно? Вы очень милы и непосредственны. Но я, к сожалению, пока не совсем понимаю, чего вы хотите. Будьте добры, подумайте и сформулируйте просьбу.

— Я тоже в той жизни подрабатывала писателем. А для вас это основной доход?

— Н-да! — закрыв лицо ладонью, он продолжал наблюдать за ней сквозь пальцы. — Так что же вы хотели, коллега? Исправить прошлую жизнь? Или запланировать будущую?

— Ого! — стало не по себе.

Снизу в земной пирожковой Алька боролась с внутренними противоречиями. Андрей ей нравился, но со стороны всё выглядело так, будто её силой запихивают замуж. Её бунтарская сущность не могла принять такого расклада событий. Решение должно оставаться за ней, а не за необъяснимыми явлениями, пожилыми актрисами или погодными аномалиями. Поэтому, отвернувшись к окну, она держала паузу.

— Простите. Вы — Аля?

Пришлось повернуться.

— Да!

Симпатичная, полноватая девушка в лёгкой шубке представилась:

— Анна.

И протянула оранжевый конверт.

— Что это?

— Понимаете, у нас с мамой свой частный детский сад. Мама просила передать вам…

— Что?

Сверху, переборов волнение, Валя попыталась не выпасть из настоящего. Сосредоточиться и сформулировать, что от неё требовалось.

— Я бы хотела, чтобы нас всех из младшей группы к Рождеству перевели в старшую. На наших условиях.

— Всех?

— Всех!

— К этому я не был готов. Вы умеете удивлять, коллега. А зачем вам они, если не секрет? И уверены ли вы, что это пойдёт им на пользу?

— Вы просили мою просьбу, я её озвучила. Если она невыполнима для вас, то ничего не нужно. Я пойду гулять дальше.

Он снова закрыл ладонью лицо и сделал вид, что думает. Потом достал недавно написанный текст и дописал пару строк.

Снизу незнакомка извлекла из красочного конверта такую же яркую карточку.

— Это сертификат на бесплатное посещение нашего садика. Бессрочный. Мы готовы принять вашего ребёнка в любое время. Возьмите, не отказывайтесь. У нас замечательные условия.

— Вы издеваетесь надо мной? Валерка, твои фокусы? Андрей? Екатерина Матвеевна? Но почему? Почему это происходит со мной сегодня?

Хотелось расплакаться и убежать, бродить под снегопадом, пока не выветрится из головы вся собранная за день несуразица.

— Заберите свой сертификат. Скажите своей маме, что…

— Не могу. Моя мама умерла в прошлом году двадцать третьего июня.

— Что? Какого июня?

— Двадцать третьего.

Ноги подкосились, она была не в силах больше выдерживать свалившихся на голову совпадений. Андрей поймал её на руки и не спешил опускать. Его дедморозовская борода щекотала Альке левое ухо.

— И моя… Двадцать третьего… Я не понимаю. Ни-че-го.

Она всё же расплакалась, но не убежала.

* * *

Валентина гнала на своём потрёпанном жизнью драндулете, надеясь успеть в редакцию до окончания рабочего дня. Книгу хотелось сдать именно сегодня, за день до Дня рождения, чтобы завтра устроить себе двойной праздник. А потом — полноценный отпуск. Она только на мгновение закрыла глаза, в желании ощутить приятную истому близкого отдыха. Дорога здесь знакома до каждой выбоинки в асфальте, погода отличная, впереди — никого и вдруг — олень! Кто бы мог предположить такую случайность? Визг тормозов, полёт, дерево. Удивлённый взгляд животного.

— Разве вы не знали, что я всегда перехожу дорогу именно здесь, именно в это время суток?

Нет, олень так не сказал, но вполне мог бы. А при желании, во избежание происшествия, мог бы и знак поставить предупреждающий, что «именно здесь и именно в это время суток».

— Эй, земля! А ну вернись!

Земля не возвращалась. Неведомая сила подхватила и понесла Валентину всё выше и выше, в самое небо. Голубое с белыми прожилками.

— У меня ещё рукопись не сдана. И дочка не обустроена. Пропадёт без меня. Аааааа! Верните меня обратно!

Глаза слезились, реальность расплывалась, уходила на второй, на третий план, скрывалась вместе с оленем под серыми кудрями лохматых клёнов внизу. Исчезала.

— И кот… кот не кормлен…

Кот обернулся, мяукнул, посмотрел обиженно, махнул рыжим пушистом хвостом и выключил свет.

* * *

Свет включился не сразу. Замаячил впереди белым бесформенным пятнышком, поманил, заставил ползти. Увеличивался в размерах, рос, раздувался, шумел и закладывал уши. Всё та же сила подхватила и выбросила Валентину из тесной, но уютной темноты в бурлящую светом незнакомую бесконечность. Кто-то шлёпнул её по задней части души, вызвав непроизвольный крик и первые слёзы. Живи на полную, девочка. Живи на полную.

* * *

Он сложил исписанные листки в аккуратную стопку, повертел в руках и отправил в нижний ящик стола. «В конце концов, какая разница — олень, лось или заяц? Каждый сюжет достоин отдельной книги. А каждая книга достойна продолжения. Как ни крути».

* * *

Прошло четыре года.

В небе орала птица. Аккуратное круглое облачко будто наблюдало за торжественной семейной процессией внизу. Впереди шёл папа Андрей с фотоаппаратом. Даже не шёл, а пятился, беспрерывно освещая вспышкой всю нарядную компанию. Бабушка Катя вела за руку Валю, а мама Аля продолжала выискивать недостатки в расположении бантиков на дочкиных косичках, в симметричности воротничка на её плечах, в чистоте туфелек и тут же, на ходу, эти самые недостатки устранять. Так они вошли в детский сад, где торжественность облетела сама собой и оставила маленькую Валю в одиночестве среди таких же одиночек. Она замешкалась в двери, чтобы осмотреть детскую комнату, наполненную игрушками и детьми. Никто из малышей не обратил на неё внимания, каждый занимался своим делом. Только пухлая девочка в дальнем углу, запихивающая пластмассовые грибы в резинового ёжика, почему-то улыбнулась и приветливо помахала рукой. Но девочка показалась ей несимпатичной, и Валя пошла в другой угол.