В некотором царстве, в некотором государстве жил да был не пойми кто. И пойди угадай, как его звали. Так и остался бы он никем, если бы не свалилась на его голову одна незадача, притянувшая за собой несколько реальных задач. И не хотел бы он их решать, наплевал бы да растёр в другой момент жизни. Но так совпало, что именно сегодня, именно в этом месте исходил он ночными кошмарами и дневной апатией от безделья и одиночества. Мир его, небольшой по размерам, ограниченный стенками предложенного жизненного туннеля, казалось, не допускал возможности отклонения в ту или иную сторону. Но все условности легко сметаются одним простым решением — действовать алогично. Сделать то, чего от тебя не ждут. Не остаться равнодушным. Сломать стереотипы и увидеть, как рушатся стены твоего персонального привычного мира, открывая бесконечность вселенной. Почувствовать и принять свет. И не раствориться в нём.

— Что делать будем, собака?

Раскладывая конверты на столе, словно хитроумный пасьянс, Безбородов безумно желал спустить начавшуюся игру на тормозах. Ему нравилось, как всё сложилось: отношения с Бумбошкиной, завершённое доброе дело, общение с соседями, несгибаемая уверенность и первый сон. Ничего не хотелось трогать, чтобы не нарушить установившегося равновесия.

— Как там сказала Зоя? Счастье приходит к тому, кто способен изменить жизнь. Но я уже изменил. Этого мало?

Показалось, что собака кивнула утвердительно.

— Ты думаешь? Значит, начавшийся поток уже невозможно остановить?

Собака снова кивнула и положила голову на тапку Безбородова, надетую на босую ногу.

— Слушай, ты, наверное, голодная. Задурили голову своими письмами.

В холодильнике что-то лежало, и это означало успех.

— В магазин-то мы с тобой не зашли, олухи царя небесного. Придётся довольствоваться тем, что осталось. Вот держи.

Собака проглотила кусок колбасы, не моргнув глазом. Безбородов, откусив, вернулся к конвертам. Переложил их ещё несколько раз в одном ему ведомом порядке, подумал, откусил ещё колбасы и вскрыл верхний. Вынул тетрадный листок, на котором красным фломастером печатными буквами горело желание. Прочёл вслух:

— Дед Мароз. Падари мне айфон. Очень хочецца быть крутым. Валерка Клюев (Клюв).

Выдохнул разочарованно, бросил листок в центр стола, потянулся к следующему конверту. Поддел пальцем, поднял за уголок, повертел в руках, проверил на просвет, поднеся к лампе. Открыл.

«Уважаемый Дедушка Мороз, пожалуйста, подари мне айфон, чтобы стать как все. Маша Ромашкина».

Без ошибок и ровным почерком.

Отправил листок в компанию к первому. Задумался, стоит ли открывать третий конверт. Очень не хотелось опять нарваться на айфон. Нет, так до утра не уснёшь, проворочаешься, промучаешься и в итоге всё равно откроешь.

— Чем я рискую? Что, пся, открываем последнее желание и отчаливаем в кровать? Кстати, тебя дома не ждут?

Собака мастерски притворилась спящей. Только нервное подёргивание слегка потёртого жизнью носа выдавало нетерпение и интерес к последнему желанию.

— Никудышный из тебя разведчик, дружище.

Изъял из конверта тетрадный листок бумаги, несуетливо развернул, положил на стол перед собой, разгладил рукой.

«Дорогой Дедушка Мороз. Мама хочет, чтобы я стал моделью, а папа мечтает сделать из меня олимпийского чемпиона по боксу. Я очень люблю своих родителей, не хочу, чтобы они из-за меня ссорились. Поэтому всё решил сам. Подари мне, если можешь, скрипку. Прости, что обращаюсь к тебе. Больше не к кому. Игнат Савельев».

Собака подняла голову, чихнула и замахала хвостом. Безбородов запустил руку в мохнатую, сырую от растаявшего снега шерсть. Потрепал, почесал, погладил, улыбнулся.

— Понравился тебе Игнат? И мне понравился. Пара айфонов не проблема — с ёлки возьмём. А вот скрипок у нас в списке подарков нет. Как выкручиваться будем?

Собака зевнула и ушла в комнату.

— Вернись, предатель. Ты предлагаешь мне самому решать проблему? Хорош приятель, что тут скажешь.

Впрочем, возвращаться плохая примета. Поэтому новоиспечённый Дед Мороз засунул ноги в тапки и побрёл вслед за собакой. Плюхнулся в кровать, раскинув ноги и руки, закрыл глаза.

— Возможно, ты прав. Утро вечера мудренее. Завтра решим. Чтобы мы да не решили — быть такого не может.

* * *

Он раздавал пампушки людям. Пончики. Посыпал их сахарной пудрой и раздавал. Люди галдели вокруг, тянули руки, глотали, не пережёвывая, давились, просили ещё, хватали двумя руками, рвали зубами. Одни забивались в углы и подворотни, зыркали глазами, отгоняя нахлебников, агрессивно кричали и жестикулировали, топали ногами, плевались и поднимали камни с земли. Другие ели открыто и демонстративно, облизывая сладкие пальцы, роняя сахар на платье, блузу или штаны, пачкая бороду или усы маслом, улыбаясь томно или нарочито довольно. Третьи поглощали пищу без эмоций, словно машины топливо. Глядя на этих, он терял нити превосходства. Ему казалось, что мастерство великого кондитера, доставшееся ему свыше, — пустая фикция, надуманная история, сказка. В нём просыпалась неуверенность, толкала под бока, влезала на спину, тянула его за волосы и уши, тявкала и подвывала. Он отмахивался, отводил взгляд от третьих, сыпал сахарную пудру, смеялся, кричал призывно.

— Пончики, пончики, свежие пончики. Самая сладкая сахарная пудра только здесь и только сейчас. Настоящее объедение специально для вас, абсолютно бесплатно. В каждом пончике порция счастья. Всё, что вы хотели, чего желали, к чему стремились, найдёте в наших пончиках. Счастье — это просто. Съел — и порядок.

Впрочем, можно было и не кричать. Люди шли как заколдованные. А пончики не кончались, и пудра всё сыпалась и сыпалась. В какой-то момент его власть над толпой стала безграничной. Он почувствовал её. В стремлении к счастью люди превращались в животных, в стаю, в стадо, и он пока успешно справлялся с ролью вожака и пастуха одновременно. Главное, чтобы пончики не заканчивались как можно дольше.

Потом он увидел Зою. Она стояла у старой ратуши, опираясь руками на перила, и смотрела на него с нескрываемым ужасом, перемешанным с жалостью. В глазах её блестели слёзы.

— Что не так? Я делаю что-то не так? Посмотри, они счастливы. Я дарю им счастье, ничего не требуя взамен.

Он подумал или прокричал. Она пошла к нему, раздвигая толпу, не отводя взгляда, не вытирая слёз. Он сыпал пудру, вынимал лакомство из пакета, бросал в толпу, совал в чьи-то руки и наблюдал за её движением. Она подошла почти вплотную. Он оскалился криво и протянул ей пончик.

— Вот — наше счастье.

Именно в это мгновение появилась музыка. Зазвучала скрипка. Сначала едва уловимая, робкая, как свежий ветер в летний зной. Потом более смелая и уверенная. Музыка летела на город с высоты, из-под самого неба, с маленького балкона на верхнем этаже ратуши. Кружилась, падала, растворялась в сердцах и душах, находя незаполненные ниши и пустоты.

— Вот — наше счастье!

Зоя мотнула головой, указав куда-то за спину, в ту самую сторону, откуда лилась в мир музыка. Он выпустил пончик из рук, пробежал взглядом по людям: по шевелюрам и лысинам, носам, ушам и замершим, будто в стоп-кадре, ртам. Он потянулся рукой, достал следующий пирожок, но никто не взял его. Недавний пастух терял своё стадо. Оно проснулось, встрепенулось, ожило. Музыка прорастала в организмах воспоминаниями, мечтами, любовью. Музыка делила стадо на отдельные разумные составляющие, заставляя их думать, страдать, сопереживать и действовать вне зависимости полагания пастуха или лидера. Музыка заново открывала для них мир.

— А как же я? Ведь я ваш мир, кумир и вилка с ложкой!

— Пойдём! — Зоя протянула ему руку.

Он дёрнулся, словно ошпаренный, хотел обнять мешок с пирожками, но оступился и провалился в него. Полетел вниз, в едва тлеющую пустоту, пытаясь зацепиться за привычно скользкие стены своего жизненного туннеля. Не смог, захлебнулся ужасом и закричал, завыл тонко, по-собачьи. Выпал в реальный мир и проснулся.

Собака перестала выть и с энтузиазмом принялась облизывать мокрое от пота лицо друга шершавым тёплым языком. Несколько секунд друг лежал в совершенной прострации, пытаясь сообразить, где он, кто он и зачем. Часы отсчитывали время, вбивая секунды в разгорячённый мозг Безбородова: «Тук-тук-тук…»

— Приснится же такое! Голову бы оторвать тому, кто эти сны сочиняет. Затейник, чтоб его!

Отстранил собаку, погладил, слез с кровати и прошлёпал босыми ногами на кухню. Долго пил воду мелкими глотками из стакана. Думал. Образы, переполнявшие сон и посмевшие вывалиться с ним в его мир, постепенно возвращались, унося с собой остатки сна. Забываясь. Он пытался их задержать, оставить в памяти хоть что-нибудь.

— Расскажу Зое. Спрошу, чтобы это значило.

Зевнул, не прикрывая рта ладонью. Погладил собаку, подмигнул ей и даже попытался улыбнуться. Налил ещё полстакана воды, выпил одним глотком. Прошлёпал от кухни до кровати, поёживаясь и зевая. Залез под одеяло, поворочался для порядка, перевалился с правого бока на левый и обратно. Уснул.

Больше ничего не приснилось до самого утра. Даже муха во сне не прожужжала, такая стояла тишина.

* * *

Утром от ночных видений остался пшик с маслом и больше ничего. Пшик состоял из резко враждебного отношения к скрипке и всему, что с ней связано. А масло было взбито из неожиданного тщеславия и страха потери власти. Что это за странная власть, которой вроде бы и не существовало, Безбородов долго не мог понять. Пока не упёрся взглядом в те самые три письма Деду Морозу, оставленные на кухонном столе.

— Скрипочка отменяется, не обессудь, пся.

Собака заскрипела и потёрлась о ногу друга.

— Нет, дружок, просто так ничего не бывает. Это мне явный знак с другой стороны, что со скрипочкой лучше повременить. В скрипочке слышно одиночество. А вот пирожки-айфончики — мой шанс на бескорыстное обожание. На чудо всеобщей любви! Или ты не веришь в чудо?

Собака заскрипела сильнее, будто её забыли смазать на ночь, и внутренний её механизм теперь готовился сломаться всеми шестерёнками сразу или разлететься на мелкие осколки. Обняв передними лапами колени Безбородова, пёс настойчиво пытался поймать его постоянно ускользающий взгляд.

— Ты как наш директор. Осталось сказать: «Ну-ну» и ухмыльнуться. Перестань. Я всё решил. И чем, скажи, эти два хуже третьего со скрипочкой. Они не дети, что ли? Перестань скрипеть! Уши закладывает.

В глазах собаки мелькнуло разочарование. Отбежав на пару шагов, она оглянулась, повертела головой, пофыркала, но больше не скрипела. Ушла в прихожую, к двери, залаяла, зарычала недовольно, мол, выпусти меня. И Мирон выпустил. Каждой собаке с утра необходима небольшая прогулка. Постоял, подумал, накинул пальто и вышел следом.

— Погоди. Я с тобой, злюка.

Но собака исчезла. Он сбежал до первого этажа быстрее, чем туда прибыл лифт. Нацепил на лицо дежурную улыбку, надеясь на примирение, приготовил слова. Однако лифт никого не привёз. Безбородов зашёл внутрь — пусто. Втянул воздух в себя — собакой не пахнет.

— Наверное, на улице уже.

На улице шёл снег мелкий, как сахарная пудра, но вовсе не сладкий. Холодный. Резкий порыв ветра закинул порцию снега за шиворот. Человек поёжился, поднял воротник.

— Собака! Вернись, слышишь!

Обернулась женщина в искусственной шубке, тащившая за руку понурого мальчугана.

— Собаку не видели? Вот такую.

Мирон показал, слегка пригнувшись. Женщина отвернулась, не ответив, а мальчуган повернулся. Он так и смотрел через плечо на Безбородова, пока не скрылся за ближайшим углом.

— Никак ты, сосед, снова что-то задумал? Или хулиганы на улицу выгнали? — Бармалей в заснеженной коричневой дублёнке выплыл из темноты, словно пончик, посыпанный сахарной пудрой. Но кусать его Безбородов не стал. Шмыгнул носом, повёл плечами, махнул рукой.

— С хулиганами как-то в последнее время тихо.

— Ты смотри, наверное, ты со своим долготерпением им неинтересен стал. А мне жабу в почтовый ящик подсунули. Откуда только взяли в эту пору? В зоопарк несу. Полюбуйся, какая красавица.

Из снятой кожаной рукавицы смотрели на Мирона два чёрных неподвижных глаза. Смотрели серьёзно и совсем не дружелюбно, как ему показалось.

— Я собаку потерял. Убежала. Не видели?

— Собаку не видел. А жабу могу подарить. Бери, пригодится.

— Я же не Иван Царевич, жаб поцелуями расколдовывать не умею. Да у меня и невеста есть.

Бережно засунув рукавицу с красавицей за пазуху, Бармалей сверкнул глазами из-под надвинутой на лоб вязаной чёрной шапочки.

— Ты не Иван Царевич, знаю, а Дед Мороз. Но всё же я бы не рекомендовал тебе долго бродить по морозу в тапочках на босу ногу. Никакая собака того не стоит.

— На босу ногу?

Нижняя челюсть Безбородова отвисла в недоумении, глаза вылезли на лоб, а фиолетовые волосы на голове зашевелились. Он выбежал за собакой, накинув пальто, в шлёпанцах и кальсонах. Помутнение рассудка? Сумасшествие, даже временное, не входило в его планы, когда жизнь вне офиса только-только начала налаживаться. Раньше с ним такого не происходило. Да и не могло произойти подобной несуразности со старшим клерком серьёзной компании. Холод, как дикий пёс, тут же ухватил за большие пальцы ног, а следом перекинулся и на остальные. Пробежал ознобом по спине — снизу до самых лопаток. Не хватало ещё заболеть или получить обморожение. Поскакав на одной и другой ноге поочерёдно, новоявленный Дед Мороз припустил к своему подъезду и дальше — в квартиру, в кровать, под одеяло. Лежал и думал, что такое крикнул ему Бармалей вдогонку: «За идею спасибо!»

— За какую идею? — произнёс вслух, стуча зубами.

Когда немного согрелся, набрал воды в ванну, залез, обжигаясь, и долго лежал в непонятном оцепенении, странном полузабытьи.

— Прекрасное начало дня, чтоб его. Лучше не придумаешь.

Где-то в комнате затарахтел телефон.

— Зоя! Радость моя. Уже бегу.

Разбрасывая капли по ламинату, помчался на призывные перезвоны, боясь опоздать. Схватил мокрой рукой, прижал к уху.

— Зоя! Ненаглядушка моя. Что случилось?

Вода капала на пол, образуя лужу причудливой формы.

— Ничего. Я уже говорила тебе, что ты самый лучший в мире Дед Мороз? И я тебя люблю.

— Нет, не говорила. Мне кажется, что я таю.

— В смысле?

— В том смысле, что подо мной лужа.

— Мирон, ты шутишь? Какая лужа?

— Огромная. Кораблики запускать можно.

— С тобой снова что-то произошло? Я сейчас приеду.

— Подожди…

Ответом стали гудки, летевшие в ухо и терявшиеся в его анатомических особенностях. Зоя уже в пути. Пусть приезжает, так даже лучше.

Ещё не успела вода полностью вкрутиться в сливное отверстие ванной, как Бумбошкина уже стояла на пороге, взволнованно прикусив нижнюю губу.

— Что случилось? — повисла она на Мироне. — Ты заболел? Говори, ничего не скрывая. Всё равно узнаю.

— Нет, я совершенно здоров, просто…

— На тебя снова вылили ведро воды? Я этим хулиганам уши поотрываю! Я им…

— Зоя! — он обнял её. — Ты выдернула меня из ванны, и я залил водой всё вокруг, пока бежал к телефону.

— Честно?

— Честно. Только не нужно мне уши вырывать, хорошо? Я исправлюсь.

— Подумаю.

Смеялась Зоя, словно синичка пиликала, и Безбородову нравился её смех. Он от него жмурился и блаженно улыбался. А она в ответ пиликала звонче и громче, унося его в какое-то неясное детское прошлое, где сосны и птицы на них. Где тепло даже зимой, потому что семья.

— А я на работе сказала, что в архив ушла. Соврала. Плохо?

— Кофе хочешь?

— У меня с собой.

— Нисколько не сомневался.

Пока он разливал кофе и вытаскивал из загашников запасы конфет в ярких запыленных коробках, она добралась до писем.

— Ух ты!

— Можешь прочесть. Дети жаждут быть крутыми или хотя бы как все. Я думаю, стоит им помочь.

— Помочь стать как все? Эта девочка пусть лучше остаётся собой. Она всегда успеет стать как все. Рано или поздно ей представится такая возможность.

— Оставить девочку без подарка?

— Думай! Ты у меня умный!

Она взяла второй конверт.

— А этот пусть вначале грамотно писать научится. Ишь ты, крутым он стать захотел, грамотей.

— Тоже не помогать?

— Думай.

— Зоя, у меня есть ёлка и приличный лимит на рекламную кампанию. Производитель айфонов — наш спонсор. Поэтому исполнить эти детские желания для меня легче простого. А польза и нашим «Трём шарам», и компаньонам. По-моему, замечательный вариант сделать всем хорошо. Нет?

— Мирон!

Она так и не прочла третье письмо. Села рядом с Безбородовым, повернула его лицо к себе. Он подчинился.

— Смотри на меня, добрый волшебник. Ты уверен, что сотворённое тобой чудо пойдёт на пользу детям? Смотреть в глаза, не жмуриться.

Что он мог ответить? Что желание всеобщего обожания уже захватило его и повело за верёвочку в новый красочный мир любви и счастья? Но ведь он сам ещё не осознавал этого в полной мере, просто чувствовал лёгкую возможность избавиться от одиночества, купив себе новых друзей. Купив? Нет, он точно не собирался их покупать, просто хотел им помочь обрести мечту. Разве такой помощи недостаточно для дружбы? Что он мог ответить? Что видел сон, полный ярких ощущений и предзнаменований? Или предупреждений? Что там нравилось быть щедрым. Нравилось наблюдать реакцию толпы и каждого отдельного человека. И что ему очень хочется испытать подобное наяву.

Он убрал её руки от своего лица, встал, отвернулся к окошку, чтобы не смотреть в глаза.

— Я уверен, Зоя. Дети получат то, чего хотят, и поймут, что счастье не в айфонах, а совсем в другом.

Ложь у Безбородова звучала вполне правдиво, и Зоя почти поверила ему. Обняла сзади, прижалась щекой к белой бороде.

— А в чём?

— В возможности собрать все отдельные куски своей жизни в единое целое: прошлое с настоящим, утро с вечером, сон с реальностью.

— А себя в единое целое ты не пробовал собрать? Глядишь, тогда и жизненный пазл сложится сам собой.

— Я пытаюсь.

— Мне кажется, ты сам не понимаешь, чего хочешь. Но если что, я всегда буду рядом. Помогу.

— Угу.

В глаза всё-таки пришлось посмотреть. Однако глубоко заглядывать он побоялся. Скользнул взглядом, отстранился и ушёл мыть чашки.

— Проводишь меня до работы?

— Конечно.

Снег на улице больше не казался сахарной пудрой. И во рту было кисло.

* * *

Самое интересное в людях то, что они существуют. Факт наличия людей вокруг интересен уже сам по себе. Что же касается отдельного человека, то в нём столько всего намешано, жизни не хватит изучить, понять и успеть воспользоваться. Даже в себе самом попробуй разберись — трагедия на трагедии из-за этого самопонимания. А уж в чужую личность заглядывать — себе дороже. Или захлебнёшься, или задохнёшься, или влюбишься. Каждая личность аккуратности требует и особой щепетильности. Мы только внешне похожи, а тем, что вне поля зрения расположено, очень даже не совпадаем. Но есть такие люди, для которых всё не так. Посмотрят — поморщатся или пробубнят под нос недовольно, или огрызнутся даже и в комнате закроются. Сидят, ногой качают, скучают, тоской исходят, в облаках витают, всякую чепуху сами себе выдумывают. Родным своим и близким, которых недавно любили и обожали, теперь не рады совсем. Вернее, родные их с определённой поры нервируют и раздражают. Друзья же вызывают жгучую необходимость самоутверждения. Люди эти по природе своей вынуждены изо дня в день друг с другом соперничать — кто лучше, сильнее и краше. И ещё у них — любовь. Да не простая, а единственная в своём роде и неповторимая. Такая, которую головой не понять, руками не обхватить, словами не передать. Вот какие есть люди. И называются они — подростки.

К Валерке Клюеву (подпольная кличка Клюв) тоже пришла любовь. Пришла нежданно, незаметно, по-свойски. Он сначала и не понял, что с ним произошло, какая метаморфоза приключилась. А когда понял, растерялся и притих. Хулиган и двоечник, предводитель местных шалопаев, он ни о чём таком не помышлял и тем более не готовился. И вдруг — на тебе! Так закончилось детство и начались суровые подростковые будни.

«Клюв, — обступали его со всех сторон друзья хулиганы, — отомри». Но попробуй отомри, когда такое внутри творится! На пару недель Клюев ушёл в себя и бродил там, выискивая смысл в приключившемся несчастье. Ничего толкового не нашёл, но понял, что теперь придётся со всем этим жить, и попробовал вернуться. Получилось так себе. Наполовину он так и остался в себе, а на другую половину стал вне себя. Обе половины соображали одинаково плохо. Надо сказать, что любовь к Валерке пришла в образе давно знакомой и поэтому не вызывающей особых опасений Машки Ромашкиной. Жили они по соседству с младенчества, были одноклассниками и непродолжительное время даже сидели за одной партой. Глупо было ожидать удара с её стороны. Поэтому он так легко и прошёл от случайно брошенного взгляда до самого сердца! Как-то она не так посмотрела, как обычно. И всё.

— Валерка, в хоккей сегодня пойдёшь играть? Против 8 «А».

— Вряд ли. Мамке нужно помочь картошку чистить. Она просила.

— В воскресенье в лес на лыжах едем? Там, говорят, таких гор намело. Трамплин сделаем.

— Посмотрим. Сосед просил с мотоциклом помочь. Если справимся, то поедем.

Друзья начинали подозревать неладное. А Колька Жуков один раз прямо спросил. И громко так, на весь класс.

— Может, ты влюбился, Клюв? Ходишь как в воду опущенный.

Валерка и так потерянный был, а тут ещё больше растерялся. И прежде чем учебником литературы в Кольку пульнуть, зачем-то ответил.

— Сам ты влюбился! В какого тут влюбиться можно?

— Хоть бы в Машку-Ромашку!

Класс замер, Ромашкина покраснела, а в голову Жукова прилетел учебник. И поделом. Нечего в чужую душу лезть. И без того тошно!

Но, как ни странно, инцидент этот пошёл всем на пользу. Потому что Ромашкина начала присматриваться, прислушиваться и вести себя с Клюевым особо деликатно. При этом всегда рядом оказывалась, куда бы они ни шли, где бы что ни делали. И смотреть стала ещё загадочнее. Валерку от её взгляда наизнанку выворачивало, сжигало до самой мелкой косточки, на кусочки разрывало. Однажды он решился.

— Маша, слышишь. Тут это!

— Что, Валера? — оживилась Ромашкина.

— Хочешь прикол посмотреть?

— Почему бы и не посмотреть. Что за прикол?

— Есть у нас в доме мужик один. Мы ему всякие подлянки устраиваем, а он молчит. Терпит. Прикольный чудик.

— Какие подлянки?

— Смешные.

Вот тогда-то они с Колькой и вылили на Безбородова ведро с чернильной водой. А после инвалидное кресло украли, чтобы покататься. Ломать не хотели, но так получилось.

— Ребёнок ты ещё совсем, Валера, — упрекнула Ромашкина. — Я думала, ты — крутой, а ты просто ребёнок.

Обида такая к горлу подкатила, что дыхание спёрло.

— А кто крутой?

— Да хоть Генка из 8 «А». Видал, какой у него айфон?

— Разве в айфоне счастье?

— В том числе. Но уж точно ни в этих твоих приколах.

Клюев всё утро следующего дня по городу бродил сам не свой. Сначала Генку поджидал у подъезда, думал устроить драку. Увидел — и не стал: что его трогать, заморыша! Тоже мне крутого нашла. Потом снова бродил. Три мороженых съел одно за другим.

— Заболею и умру всем назло. Поплачешь тогда, Ромашкина. Чувство на айфон променяла. Я к тебе всей душой, а ты… Эх!

У супермаркета наткнулся на рекламу: «Напиши письмо Деду Морозу». Ухмыльнулся, прошёл мимо. Через десять шагов вернулся.

— Почему нет? Сейчас все средства хороши.

Зашёл и написал. Отправил и забыл.

Снег тогда аномальный был, падал с неба огромными хлопьями, будто всю его предыдущую жизнь хулиганскую под собой погрести хотел.

— Ребёнок? Может, и ребёнок. Что в этом стыдного?

Необходимость стать взрослым немедленно повисла на Клюеве тяжёлым снежным сугробом и придавила к земле. Он думал, переосмысливал, нервничал и не понимал, каким боком взрослость завязана на айфоне. И где его взять. Так в полузабытьи и пришёл во двор, где тот, кого он называл «прикольным чудиком», крепость строил. Постоял, посмотрел и присоединился. Помогать стал. И тогда все проблемы исчезли в один миг, пропали. Ком за комом катил Клюев по свежему снегу и ставил их друг на друга, воздвигая сказочную крепость, как новую свою жизнь. А вокруг шумели какие-то люди, смеялись дети и кричали ему: «Молодец, парень! Настоящий силач!» Потом они с чудиком и со всеми остальными прыгали, как ненормальные, празднуя рождение снежного городка. Выходило, что он впервые что-то своими руками построил. Не разрушил, не поломал, а создал. И сугроб с души сам собой осыпался. Волнительно стало и легко. Празднично. А потом он помогал пожарным каток заливать. Что может быть лучше!

— Нет, Ромашкина, не в айфоне счастье. Врёшь ты всё.

Ноги, правда, промочил, и мама потом ругалась сильно. Волновалась, что заболеет. Это она ещё про мороженое не знала. А то бы…

— Мама! Нормально всё.

Мама улыбнулась, поохала для порядка и попыталась обнять. Клюев отмахнулся и закрылся в комнате. Вышел поужинать, молчал букой, смотрел в стену. Так и закончился этот странный день.

На следующий день они с Колькой договорились лёд опробовать. И надо же такому случиться, что опять чудик этот невесть откуда появился. С клюшкой и на коньках, в шапочке с помпоном из прошлого века. Клюев глазам своим не поверил, но не ушёл, не отвернулся, решил до конца на вшивость проверить хоккеиста новоявленного. Так шайбой его молотил, что другой сбежал бы давно. А этот выстоял и виду не подал, что больно ему. В Клюеве даже уважение шевельнулось или жалость. А когда оказалось, что он ещё и в хоккей катает не хуже Овечкина, тогда совсем Валерка растаял, как октябрьский первый снег. После матча подъехал к Кольке.

— Всё, чудика больше не трогаем. Нормальный мужик. Свой.

Колька кивнул и вытер нос вязаной рукавицей.

— Согласен. Только вот…

— Что?

— Я у бати в лаборатории жабу раздобыл. Жалко, если пропадёт без дела.

— Ух ты! Настоящую, что ли?

— Самую настоящую. Слизкую, пупырчатую.

— Покажешь?

— Она дома в коробке под кроватью. Пошли, если не боишься.

— Я? Жабу? Как дам сейчас в лоб, хоть ты мне и друг. Лучше не провоцируй.

— А я что? Просто страшная она очень.

— Пошли.

Жабе они нашли применение.

А через несколько дней, сидя у окна, Клюев снова заметил чудика. Даже напрягся внутренне, подобрался и оставшийся чай одним глотком выпил, когда чудик к подъезду подошёл и код набрал. Домофон зазвонил, мама открыла.

— Кто там, мама?

— «Три шара» какие-то. Сюрприз у них для тебя имеется. Чувствую, Валера, снова ты влип в историю. Признавайся, что натворил?

— Ничего я не творил. Не придумывай.

А у самого мысль дёрнулась: «Узнал чудик, что это я ему испытания устраивал, а потом кресло украл. Пришёл теперь мамке на меня жаловаться. Ябеда! Напрасно мы его с Колькой пожалели и жабу на Бармалея потратили».

А Безбородов между тем приближался к третьему этажу. В мешке у него лежала ёлка с несколькими разноцветными шарами. Стоило сорвать один, как ты тут же становился счастливым обладателем айфона.

— Компания «Три шара» рада сообщить вам замечательную новость. Вы стали…

— Постойте, какие «Три шара»? Оболтус мой опять что-нибудь натворил, а вы по заданию с воспитательной работой к нам? Я знаю, сейчас в школах обязывают проводить. Вы уж нас извините, Бога ради. Одна я его воспитываю.

До третьего этажа оставался ещё целый пролёт, когда мама Валерки Клюева, прикрыв за собой дверь, волнуясь и отводя взгляд, зашептала оправдательную скороговорку. Видимо не впервой ей было краснеть за сына. Безбородов остановился, снял мешок с плеча, развязал и только потом, держа мешок двумя руками, преодолел ещё десять ступенек вверх.

— Совсем наоборот. Я вам подарок принёс от Деда Мороза. Посмотрите.

Он протянул женщине письмо, она прочла и покраснела ещё больше.

— Неуч. Двух слов без ошибок написать не может. Как, скажите, его заставить учиться? Был бы отец, он бы ему ремня всыпал. А я не могу. Рука не поднимается.

За дверью запахли жжёным рыбные котлеты. Женщина вздрогнула, вскрикнула и умчалась в квартиру.

— Вы входите. Валера, это к тебе. Выйди, пожалуйста. Я сейчас.

— Здравствуйте. Жаловаться пришли? — засунув руки в карманы спортивных штанов, появился насупленный Клюев.

— Здравствуй, старый знакомый! На что жаловаться? На синяки от шайбы? Какой хоккей без синяков? Это и не хоккей вовсе. Помоги лучше ёлку достать из мешка.

— Ёлку?

— Ёлку. Писал Деду Морозу? Айфон просил?

— Ну писал.

— Принимай. Хотя мама твоя не верит в сюрпризы.

Вместе они освободили ёлку из плена, и теперь она сверкала шарами в центре прихожей, лишая Клюева дара речи. Вернулась мама со столовым ножом в руке.

— Ой, что это? Красота невероятная.

Безбородов собрался, приосанился, пригладил бороду, перекрестился на всякий случай и заговорил торжественно.

— Дорогие друзья, уважаемые Валера и мама, рад сообщить, что ваше желание дошло до Деда Мороза, и он, так сказать, через нашу компанию решил осуществить его полностью и безоговорочно. Вы просили айфон?

Из открытого рта Валерки вырвались два булькающих звука. Мама уронила нож на пол. Безбородов снова перекрестился и продолжил.

— Компания «Три шара» представляет вам Ёлку желаний. Вы имеете право сорвать с неё один шар. Прошу вас.

Валерка булькнул ещё раз, вытянул руку из кармана и потянулся к синему шарику. Сорвал красный. Шар замигал, заорал, словно сирена пожарной машины, едва не выпав из рук Клюева. Потух.

— А ну-ка дай сюда! У нас пока не потрясёшь, ничего не работает.

Пришлось Безбородову потрясти своё детище и немного о стенку стукнуть. После чего детище ожило, затарахтело и объявило сладким голосом: «Поздравляем с Новым годом, дружок. За то, что ты веришь в чудеса, Дедушка Мороз приготовил тебе подарок — айфон. Мы определили твоё местоположение и зафиксировали внешность. Никуда не уходи, оставайся на месте. Подарок доставят тебе в течение получаса. С компанией «Три шара» жизнь прекрасна и удивительна! Не правда ли?»

— Отпад! — булькнул Клюев.

Котлеты на кухне снова призывно заскворчали. Мама ответила им что-то на их языке и с ножом наперевес убрела на кухню, левой рукой успокаивая сердце.

— Мне пора!

Улыбка Безбородова растянулась от уха до уха. Он затолкал ёлку в мешок и почти справился с завязкой.

— А чаю! Или котлетку горяченькую? — маму вынесло из кухни котлетным ароматом.

— Нет, спасибо. Нам горячего нельзя. Растаять можем. Опасно, знаете ли. Не рекомендуется.

— Ты хоть спасибо, скажи, Валера. Стоишь истуканом. Булькаешь.

— Спа-си-бо! — вывалилось слово благодарности из счастливого обладателя айфона.

— Пожалуйста! Будьте здоровы.

Подарок доставили почти вовремя, с опозданием на пятнадцать минут. За это время Клюев почти полностью сгрыз простой карандаш. Так волновался. А когда чудо сбылось, позвонил Кольке, чтобы похвастаться. Мама тоже кому-то позвонила.

Внутри Безбородова расцветало лето. Летали добрые, пухлые, сытые крылатые насекомые, лёгкими хлопчатобумажными крыльями уничтожая зиму.

— Я умею делать чудеса. Я волшебник, настоящий Дед Мороз. Мороз Безбородов!

Даже Зое не хотелось звонить. Чувство внутреннего летнего солнцестояния принадлежало ему одному и пока не подлежало разделу или обмену на другие чувства. Он нёс его медленно, с достоинством, едва прикрыв глаза и растянув губы. Наслаждаясь могуществом.

* * *

Зоя позвонила сама.

— Мирошка, привет! Всё волшебничаешь? Ты у меня такое чудо, которого ни в одной сказке нет. Никто не смог такое чудо выдумать, даже Андерсен и братья Гримм. А я тебя обнаружила и нахально присвоила. Ты же на меня за это не обижаешься? Я так тебя люблю. Сильнее сильного. Скоро буду. Жди.

— У тебя сегодня особенная весёлость какая-то? Есть хорошие новости?

— Это как посмотреть. Расскажу при встрече.

— Жду.

День уходил во тьму. Снежная пыль превращалась в мокрые серые хлопья. Крепость во дворе накренилась на левый бок, снеговики поникли морковками и приготовились плакать, каток наполнился жидкой кашей. Фонари то и дело выдёргивали из пустоты на свет одиноких прохожих, прикованных невидимыми узами к мерцающим экранам айфонов. Иногда попадались влюблённые пары или группы подростков. Их тихое счастье никак не отражалось на серых, устремлённых в интернет, лицах. Из личных жизненных туннелей они соскальзывали в общий глобальный лабиринт с миллионами входов и без единого выхода. Безбородов не любил лабиринтов. Ненавидел одиночество. Интернет умело создавал иллюзию, выдавая подделку за истину. «В реальной жизни мы часто проходим рядом друг с другом, не замечая. В сети — мы одно целое, почти семья», — как-то сказала ему секретарша Верочка. «Вы не семья, потому что в реальной жизни так же пройдёте мимо друг друга», — ответил тогда Безбородов. Мобильником он пользовался исключительно в экстренных случаях и по работе. Но когда люди просят, почему бы не дать, если у тебя есть, и тебе это ничего не стоит. Сегодня, например, один мальчик стал крутым, а девочка — как все. И всё бы ничего, если бы они не оказались в одной точке в одно время.

Клюев с носом под потолок, весь из себя недосягаемый и гордый, молчаливо-напыщенный, походкой перекормленного верблюда прошествовал по классу, плюхнулся на своё место за последней партой, осторожно водрузил айфон на середину и замер в ожидании восхищений. Однако оваций не последовало. Класс в полном составе столпился у первой парты рядом с учительским столом. Видимо, обсуждали домашнее задание, в которое он даже не заглядывал. Подлетел Колька Жуков, зашумел, размахивая руками, как пропеллером.

— Не создавай сквозняк, Жук. Я и так из соплей не вылезаю.

— Да ладно тебе, Валерка, — сбавил обороты Колька. — У Машки твоей такой же айфон. Говорит, Дед Мороз подарил. Представляешь?

— Чего? А ну пусти.

Айфоны действительно выглядели, как родные братья. Ромашкина превратившись в одну большую улыбку, снисходительно взирала на одноклассников сверху вниз, хотя на физкультуре обычно стояла в строю третьей справа. Чудесным образом айфон изменял рост человека, это Клюев заметил сразу. Подарок лежал на парте, трогать его категорически запрещалось, а созерцать — пожалуйста. Завидуйте, на слюну исходите, желайте, но не лапайте. Клюев отошёл молча, убрал в сумку телефон и напыщенность вместе с ним туда же скатилась. Ожидать, когда пригодится.

— Тебе-то зачем? Ты же и так отличница?

На большой перемене они на несколько мгновений оказались рядом.

— Глупенький ты ещё, Валера. Не понимаешь, что положение в обществе достигается не только знаниями.

— Куда мне! Теперь вы с Генкой из 8 «А» в одном положении. Поздравляю. Высокого полёта птицы.

— Не завидуй, Валерочка.

— Больно надо!

После уроков в раздевалке достал подарок, позвонил маме.

— Всё хорошо. Не волнуйся, двоек нет сегодня. Тройка по географии. Скоро приду.

Перетерпел два десятка глаз вокруг. Пнул портфель носком ботинка, чтобы напыщенность не вылезла.

— Откуда у тебя?

— Ничего особенного, просто телефон. Посмотреть хотите? Нет проблем. Только осторожнее. Э-э! Осторожнее, говорю.

Сердце ёкало, подпрыгивало, стучало через шею по нижней челюсти, но Клюев справился. Подошёл к насупленной Ромашкиной.

— Авторитет, говоришь? Ну-ну.

Хотелось броситься за ней, когда стукнула дверь, наговорить всяких глупостей, но снова вытерпел. Забрал телефон у Кольки.

— Собирай толпу, пойдём снежный городок рушить.

— Ты что! Сами же строили!

— Сами и сломаем. Имеем право.

«С такой погодой всё равно растает. Потом новый построим», — подумал, но не сказал.

В это время Безбородов пил кофе на кухне и смотрел в окно. Зое нравилось, как пьёт кофе Мирон. Он делал глоток не сразу, долго держал напиток во рту, смаковал. Морковки снеговиков за окном опускались всё ниже. Неуклюжий карапуз съехал с размокшей горки в лужу, расплакался и ушёл, подвывая, утянув за собой санки за верёвку. Показалось, что пробежала собака.

— Так и не приходила?

— Представляешь? И соседи не видели. Появилась из ниоткуда и ушла в никуда. Мистика.

— А разве всё, что с нами происходит, не мистика?

Безбородов сидел лицом к окну, Зоя стояла сзади, запустив руки в его сиреневую шевелюру.

— Волосы так и не отмываются?

— Видимо, такие теперь и расти будут. Отныне — мой натуральный цвет.

— И борода седая совсем.

— Она у меня всегда седая лезла, поэтому и не отращивал. А сейчас вот решил. Ты не против?

— Отрастил уже, чего спрашивать?

Наклонившись, чмокнула в щёку, поросшую белыми твёрдыми волосками. Потрепала по голове, обняла за шею.

— Хороший ты, Мирон Кузьмич. Повезло мне.

— А то как же. Такое сокровище отхватила.

Захихикала, уткнувшись в макушку, будто хотела спрятать смех. Обняла сильнее. Вдруг Безбородова подбросило с такой силой, что Зоя буквально повисла на нём, болтая ногами.

— Мироша!

— Что это они удумали, сорванцы? Мой снежный город рушить! Да я им, этим жукам навозным, крылья-то пообрываю. Ишь ты.

— Мироша, да он без того растаял. Посмотри, лужа только и осталась. Постой.

Но он бежал уже по лестничной площадке, преодолевая пролёт за пролётом, сверкая голыми пятками в домашних тапочках.

Вылетел в серый ветер: промозглый, сырой, дикий. Бьющий наотмашь. Безжалостно, громко, со свистом. Не разбирая куда — в лицо, в живот, в ноги. Бросающий, толкающий, подминающий под себя. От Безбородова только брызги полетели, когда он шмякнулся всей своей разгорячённой неуклюжестью на посыпанную песком мокрую тротуарную плитку.

— Жу-жу-жу-ки. Вот жуууууукиииии!

Хулиганов и след простыл.

Тёмные развалины снежного городка, казалось, тоже уплывают вдаль, насмехаясь над неуклюжестью главного своего строителя, который никак не мог встать на ноги. Кто-то подал ему руку.

— Я начинаю опасаться за собственную репутацию. С такими темпами, уважаемый, ты скоро отнимешь у меня лавры Бармалея. Эко от тебя хулиганьё шарахнулось. Прогрессируешь.

— Такой городок был. Всем двором строили. А эти…

Талые тротуарные воды несли по белой бороде Безбородова рой жёлтых песчинок, стекая ручейками за пазуху. В сиреневой шевелюре застряло чёрное воронье перо.

— Он и без них бы растаял. Погодка-то штормовая. Прогноз по первому каналу до самого Нового года дожди да слякоть пророчит. Атлантический циклон — не хухры-мухры. Готовь резиновые сапоги, сосед. Не прогадаешь.

— Нет у меня резиновых сапог. Нам, Морозам, не полагается.

Растерев песок по лицу, Безбородов заметил вдруг, что Бармалей Петрович сегодня не отягощён одиночеством. Что он находится в чудесной компании женщины средних лет, обладающей прожигающей насквозь ироничной улыбкой. Возникло чувство неловкости и стыда. На что сосед тут же среагировал.

— Вы не знакомы? Жанна Альбертовна, моя дальняя родственница. Приехала погостить на недельку.

Безбородов не стал целовать протянутую руку в белой перчатке, даже дотрагиваться до неё не стал. Тряхнул шевелюрой, уронил перо и коротко представился.

— Безбородов. Мороз Безбородов.

Что-то в лице незнакомки показалось ему знакомым. Едва заметный штрих, почти неуловимый. Где-то ему недавно встречались эти большие круглые глаза. Где? Вспоминать не хотелось. Мирон подумал о Зое. Она сообщила ему сегодня, что уезжает на тренинги в столицу на несколько дней. Шеф отправляет перед повышением.

— Ты же отпустишь меня, Мироша. Всего несколько дней.

Конечно, он отпустил. И сказал, что очень рад за неё. Вот она бежит к нему навстречу, раскинув руки, всем видом выражая испуг и озабоченность.

— Мироша! Пойдём, ты же заболеешь. Горе моё луковое. Тебе срочно нужно согреться.

Он взял её за руку.

Из почтового ящика смотрели на них белые уголки новогодних желаний.

Через пять минут он вернулся с ключом, чтобы достать их. Уронил парочку, поднял, поспешил наверх. Азартное, оказывается, это дело — желания исполнять. Вызывает привыкание.

* * *

— Что он там про жука кричал? Узнал меня? Завтра жаловаться придёт. Влетит мне теперь! — Колька Жуков ныл на бегу, перепрыгивая через скамейки, огибая детские качели и мусорные баки.

Остановились у строительного забора. Отдышались. Клюев похлопал друга по спине, сбивая снежные хлопья.

— Не боись, Колян! Этот не пойдёт. Деды Морозы не жалуются.

— Так это он тебе айфон подарил? — глаза Жукова округлились. — За что же мы его тогда так?

— А чтобы не думал, что я ему теперь чем-то обязан. Валерка Клюев — сам себе хозяин. Его айфонами не купишь.

— Зачем брал?

Вопрос повис в воздухе, перемешался со снегом, растаял.

Утром за входной дверью Безбородова ожидал новый сюрприз — большая кривая сучковатая палка с завитым корнем вместо набалдашника. На один из корешков была прикреплена записка с печатным текстом: «Посох Деда Мороза. Осторожно: волшебный! Простому люду в руках более трёх мгновений держать не рекомендуется — обращает в кусок льда. Производитель ответственности за побочные эффекты не несёт. Срок эксплуатации — вечно».

— Всё шутите!

Взял посох, повертел в руках, покрасовался в зеркале.

— Всё, Безбородов. Отныне ты не простой люд, а сказочный персонаж. Сущность! Ага. Обхохочешься.

Однако идея сама по себе грела душу, если такое определение уместно для Деда Мороза.

Днём он проводил Зою на поезд, смахнул слезу и погрузился в работу. Два дня раздавал счастье налево и направо. Одним оно приходилось впору, другим оказывалось велико настолько, что они не знали, что с ним делать, терялись и даже пытались вернуть обратно. На третьих оно не налезало. То есть они и без того жили в счастье, и лишний айфон не имел для них никакого значения. Зачем они его просили? Наверное, затем, почему мы покупаем второй или третий телевизор. От жадности. Во втором и третьем случаях Безбородов всё оставлял на усмотрение родителей и уходил, не требуя благодарностей. Впрочем, в первом случае благодарности ему тоже были малоинтересны. Он ждал другого — дружбы. Всеобщего обожания.

Через два дня на первой ёлке одиноко болтался жёлтый шарик. К этому времени Безбородову при встрече уже вовсю тянули в приветствии руки малознакомые личности разных возрастов, заискивающе заглядывая в глаза, тёрлись рядом и ходили по следам стайки подростков. На третий день возле его подъезда стали собираться фанаты. На четвёртый — позвонил шеф.

— Не слишком ли вы разошлись, Мирон Кузьмич? Бухгалтерия жалуется, что вы решили пустить по свету основных наших спонсоров.

— Всё в пределах выделенных лимитов, шеф.

— Хорошо. Я вам верю. Тем более мне звонили с телевидения и не только. О вас начинают ходить легенды. Впрочем, о нас тоже.

— Вы же знаете, шеф, я плоть от плоти нашей компании.

— Ну-ну. Сегодня подойдите ко мне в кабинет к двенадцати часам. Есть разговор.

— Обязательно буду, шеф.

— Я надеюсь.

Мелкий дождь за окном, как ни старался, не мог помешать собравшимся скандировать высокохудожественные образцы современной народной поэзии:

И ещё в том же духе. Детская робость и смущение овладели Безбородовым на выходе из подъезда. Перед тем как зачерпнуть первую поварешку славы, он притормозил у двери, вытер пот со лба, попытался выровнять дыхание и закашлялся. Сел на нижнюю ступеньку, зажав посох между ног. Задумался.

— Чтоб вас всех!

— Удача не покинула!

Слабоумный улыбчивый Егорка беззубо лыбился ему, раскачиваясь на носках на нижней ступеньке. Шевелил бровями.

— Мне кикимора моя давеча поведала, что, дескать, у нас в подъезде настоящий Дед Мороз объявился. Не поверил я, взял грех на душу. А теперь вот радостно мне и привольно, и сердце поёт соловушкой, того и гляди, вылетит. Ждали мы вас! Добро пожаловать, так сказать, и волшебство в радость, так сказать.

— Да я не то что бы…

— Все мы здесь не то что бы. Однако, нужно быть честными, оно и здесь ничего. Везде люди живут.

Жизненный туннель Мирона Безбородова, ещё недавно бывший тесной скользкой червоточиной без изгибов и поворотов, расширился вдруг до размеров стадиона с одним выходом во двор. Сны, явь и навь перемешались в нём и переплелись настолько, что реальность перестала казаться прочной. Время вдруг притормозило и почти замерло, едва поскрипывая шестерёнками. Ошмётки разума отказывались соединяться в единое целое, язык повис во рту безмолвной тряпкой в поисках правильных формулировок для вопроса.

— А я гляжу, ты сам ещё ни того-этого, всё бочком-бочком, а в полный рост никак не развернёшься. Али боишься могущества своего? Не боись. Лови момент, Морозушка. Чем к Новому году ближе, тем мощи в тебе больше. А как через верхушку-то перевалим, так она на убыль пойдёт. К весне, глядишь, человеком станешь. Нам-то хуже будет. Для нас с кикиморой моей все дни рабочие — что зима, что лето, без разницы.

— Чтоб вас всех!

— Удача не покинула!

— Егор, вы серьёзно думаете, что я настоящий Дед Мороз?

— А какой же? Пароль и отзыв знаешь. Посох, опять же, у тебя волшебный.

— Как волшебный?

Поднявшись резко, он едва не уронил палку на сумасшедшего Егорку, чем напугал его ужасно, до дрожи в коленях.

— Ай! Ну тебя! Заморозишь же, окаянный. Пойду я, прощевай.

— Постой!

Но сосед как появился из ниоткуда, так туда же и убыл без всякого видимого следа. Даже запаха от себя не оставил. Безбородов открыл глаза. Он сидел на верхней ступеньке, волшебный посох стоял рядом — у стены.

— Уснул, что ли? Ну ты даёшь, Мирон Кузьмич. Сходил бы к врачу, анализы сдал, проверился. Может, таблеток каких прописали бы тебе или укол сделали. Пока не поздно.

Поднялся, осмотрелся, поправил шапку, взял посох, вздохнул тяжело и вышел из подъезда. Шестерёнки времени заскрипели веселее и громче.

— Здравствуйте, друзья!

Ему так хотелось называть их друзьями — азартных, разгорячённых, крикливых. Хотелось, чтобы одиночество исчезло окончательно и больше никогда не возвращалось. Да, многое изменилось в последние дни, но душа обновлялась медленно, нехотя выдавливая из себя старые привычки. Душа привыкла к грусти.

— Друзья, вы меня разорвёте на тысячу снежинок. Осторожнее, я не ледяной человечек, я настоящий. Живой.

Да, многое изменилось. Но Зоя уехала, собака ушла, и он снова один. Впрочем, Зоя и собака — это нечто особенное, почти волшебное. А хотелось простой человеческой дружбы. Хотя, сказать по правде, это была его версия. Оправдательная. Что на самом деле творилось в голове Безбородова, можно только догадываться.

— Эй, эй! Чтоб вас всех! А ну разойдись! Заморожу!

Он выставил посох вперёд. Они засмеялись, но круг раздвинулся.

— Подари айфон, дедуля!

— Айфон хотим. Очень-очень хотим!

Он поднял посох над головой и сверкнул глазами.

— Друзья. Я не раздаю айфоны просто так. Вам нужно написать письмо с новогодним желанием. И если достойны подарка — вы его получите. Иначе волшебство не действует.

Народ пригорюнился! Толпа выдохнула и замолчала. Вдруг худенькая девочка в голубеньком плащике и розовых сапожках то ли вскрикнула, то ли прошептала нарочито громко:

— Мы тебя любим!

— Мы в тебя верим! Верим в то, что ты настоящий, — поддержала подругу веснушчатая блондинка со смешными косичками.

— Поэтому мы здесь!

— Поэтому мы с тобой!

— А мне вообще не нужен айфон, и подарок никакой не нужен. Я просто настоящего Деда Мороза хотел увидеть. А то все вокруг говорят, что он — выдумка. А я знал, что он существует. И ждал. Всю жизнь ждал, с самого рождения.

Это шустрый малец в плюшевой шубке, мокрой от дождя, подал голос и подошёл ближе. Безбородов погладил его по макушке и прослезился.

— Да, мы все верим в тебя. А другие верят в компанию «Три шара». Они теперь у офиса выпрашивают себе подарки.

Толпа колыхнулась, взволновалась маленьким озером, перемешалась, задвигалась. Кто-то сделал первую фотографию. Его поддержали остальные. Безбородов фотографировался с каждым, бравируя зубастым ртом, окладистой бородой и волшебным посохом. Улыбался, смешно хмурился, раздувал щёки и морщил нос. Увлёкся и чуть было не проворонил время встречи с шефом.

— Ай-яй! Погибаю! Погибаю, друзья! Опаздываю на большое совещание волшебников. Простите, извините, будьте любезны.

Словно ветром его сдуло. Только что был — и вот нет его.

— У-у-у-у-у-у-у-у! — зашумела толпа, — настоящий волшебник!

А то какой же!

* * *

В тот же день, но тремя часами позже, в местном центре страстей и знаний, то есть в средней школе номер семь, встретились Валерка Клюев и Маша Ромашкина. Тяжело не встретиться, если учишься в одном классе. Как это ни удивительно, но счастливых обладателей айфонов от Деда Мороза в классе не прибавилось. Нет, естественно, письма с пожеланиями написали почти все, поэтому томились в нервном ожидании чуда. Завидовали с особой нервозностью и внутренней ожесточённостью. Яростно завидовали, на всю катушку.

— Пожалуйста, пожалуйста. Смотрите сколько угодно.

— Ух ты! Селфи можно сделать?

— Пожалуйста, пожалуйста.

Внутри Ромашкиной клокотали тонны вулканической лавы, грозясь вот-вот перевалить через кратер и испепелить собравшихся в космический пепел!

«А-а-а-а-а-а! Что ж ты делаешь, как ты держишь, куда давишь? Что же ты неуклюжая-то такая, кто тебе руки выстругал и почему не туда приделал? Неумехи, неудачники. Осторожно! Боже мой, нельзя же так!» — и никаких других мыслей. Попробуй спрятать их за милой улыбкой и лёгким беззаботным взглядом.

— Смотрите, не жалко. Ни капельки.

Клюев дремал на задней парте, одним глазом наблюдая за происходящим. Знал, что она подойдёт, и не ошибся.

— Почему Валерочка сегодня такой тихий? Всю ночь алгебру учил?

Будь ты хоть из железа, при звуке голоса любимой девушки размякнешь и развалишься, как снежная крепость под дождём. Невероятным усилием воли Клюев сдержал трепетания влюблённого сердца. Открыл глаза.

— Учил! Допустим.

— Первый раз в жизни?

— Когда-то же нужно начинать.

— Смотри, чтобы не было поздно.

— Учиться никогда не поздно, Ромашкина.

— Ну-ну! А что телефоном не хвастаешься? Или расколотил уже о чью-нибудь голову? У тебя ничего долго целым не бывает.

— Мне и старого достаточно. В игрушки я не играю, в интернете не сижу. Зачем мне ваш айфон?

И он достал из кармана потрёпанный жизнью допотопный телефон-раскладушку. Положил перед собой на парту. Прищурился, наблюдая реакцию класса, — вздох ужаса и выдох разочарования. Тишина! Только стук дождя об окно, нервное сопение Кольки Жукова и уплывающая к своей парте красавица Маша. Словно бригантина.

— Я его маме подарил. Ей нужнее.

Красавица вздрогнула, споткнулась и чуть было не уронила своё главное сокровище на пол. Сдула чёлку с глаз, зацепилась за парту, ойкнула и опустилась на своё место напротив стола учителя. Все расселись в ожидании урока, одобрительно поглядывая на Клюева. Он снова победил. Оставалось закрепить победу.

— Да и ни к чему он мне. Завистников много. А зависть дружбы не прибавляет. Так ведь, Колька?

— Во мне зависти нет. Не приживается.

— Верю, — и почти шёпотом уточнил: — А чего такой грустный?

— Да так…

Как так Жуков не объяснил, Клюев не настаивал. Мгновения триумфа лучше проводить в тишине и не засорять их лишними разговорами. Можно ещё начать раскачиваться на стуле, закинув руки за голову. Ловить за синие хвосты пугливых птичек своей мечты: «Цап-царап!» Можно! Пока стул не опрокинется, и ты не свалишься на пол под весёлый хохот одноклассников и осуждающий взгляд учителя.

— Клюев! Иди к доске.

И ответить на твёрдое «хорошо». Впервые в жизни. Оказывается, можно! Кто бы мог подумать.

— Ну ты даёшь!

Почесал нос Колька Жуков и громко чихнул. Но это уже после уроков, когда все почти разошлись по домам. И добавил:

— Прямо Ломоносов доморощенный.

— Сам ты Ломоносов! Я Клюев!

— Факт известный. А я Жуков.

— Ты скажи, брат Жуков, почему смурной такой? Где твоя жуковская смешливость? Или Дед Мороз приходил жаловаться? Так наплюй!

Колька снова чихнул и почесал нос.

— Мороз нормальным мужиком оказался. Зря мы его того… Теперь как-то стыдно даже.

— Так что случилось-то?

— Бармалей!

— Бармалей приходил? Ну-ка, ну-ка! Никогда бы не подумал.

Усевшись на низенькую скамеечку у раздевалки, они разглядывали орнамент на стене напротив: человек, улетающий в космос, махал им рукой и улыбался. Жукову в космос не хотелось, его вполне устраивала земная жизнь. Но иногда он терял нить событий и уходил в себя, пытаясь решить очередную головоломку.

— Не Бармалей! Его новая знакомая или дальняя родственница. Некто Жанна Альбертовна. Наговорила родителям всякой гадости. Как я жаб да лягушек у папы на работе краду и не только. Откуда она знает? Никто не знает, а она знает. И ещё папе пригрозила, что на него в суд подаст за жестокое отношение к лягушкам. А при чём тут лягушки? Дались они ей!

— Жанна Альбертовна, говоришь?

— Ага! Зашла такая вся расфуфыренная и прямо с порога: «А вы знаете, что вырастили негодяя?»

— Так и сказала?

— Ага! Говорит: «Он у вас не просто негодяй, а негодяй отборный, элитный, всем негодяям негодяй. Потому что живодёр и охальник. Недавно добропорядочную жабу из хорошей семьи в почтовый ящик засунул. Тем самым обрёк её на мучительные телесные страдания, не говоря уже о страданиях духовных».

— Что, так и сказала: «Добропорядочную жабу из хорошей семьи?»

— Ага. Говорит: «Хотя, я понимаю, что яблонька от яблочка недалеко падает. Папуля в институтах на животных страх нагоняет, а сынок по близлежащим кварталам самоутверждается посредством хулиганских выходок и всяческих прочих мерзопакостей».

На громкий стон Клюева обернулась техничка тётя Клава, отставив швабру в сторону. Она даже испугалась, не случилось ли беды с катающимся по полу, стонущим и хрюкающим мальчиком. Испугалась и побежала, нагнулась, всмотрелась и всплеснула руками.

— Ах, сорванец! Напужал-то как! Думала — помирает, а он рогочет. Чтоб тебя! Доведёте до инфаркту, ироды.

— А я что, — моргал нервно Жуков, — я ничего!

— Мер-мер-мерзо мерзо-па-пакостей… до-добро-по-порядочной жа-жа-жабы… ду-ховные стра-стра-да-да-ния…

Валяния Клюева затягивались. Тётя Клава махнула рукой и ушла к ведру, Жуков завис в созерцании происходящего, не зная, смеяться или плакать. Кажется, ничего смешного не сказал, а Валерка по полу катается. Не великий повод для обиды, но всё же как-то не очень приятно. Друг всё-таки.

— Ой, не могу! Ну ты насмешил, Жук! Умеешь ведь, когда захочешь. Чуть живот не надорвал. Сам придумал галиматью эту несусветную или прочитал где?

Заползая на скамейку, Валерка размазывал слёзы по лицу и пытался отдышаться. От истерического хохота в него вселилась икота и всеми силами теперь рвалась наружу.

— Вспоминаить хто-та! — тётя Клава полоскала тряпку в ведре и укоризненно кивала головой. — Дома небось ждут вас, а вы под скамейками валяетесь, сорванцы. Будь я ваша мамка, вы бы у меня — ух!

Она выжала тряпку в ведро, скрутив её до звонкого хруста.

— Ничего я не придумал. Как было, так и рассказал. Слово в слово.

Колька всё же решил обидеться: оттопырил нижнюю губу и сморщил нос. Насупился.

— Да ладно! Верю. Но тогда у нас появляется боевая задача — узнать всё об этой самой Жабе Альбертовне. И, при необходимости, проучить. Пойдём. Засиделись мы в школе. На свободу пора.

— Пакости делать я больше не хочу. Хватит с меня Мороза.

— А кто сказал про пакости? Про пакости никто не говорил. Идём?

— Идём. До свиданья, тётя Клава!

— До свидания, голубчики. Шапки наденьте, макушки смёрзнут! И не скачите антилопами. Склизко на улицах, хоть ползком ползи. Лапы сломаете или поубиваетесь все. Мамок расстроите.

Клюев икнул. Жуков шмыгнул носом. Школа выдохнула и отпустила их на волю. До завтра.

* * *

— Очень интересно, но ничего не понятно.

Стоя под козырьком подъезда, облокотившись на дверь подвала, он слушал щебетание Зои и внутренне таял. Потому что только сейчас услышал, как её голос похож на голос его мамы. В последние годы маминой жизни он большее время общался с ней по телефону.

— Дурак! Недообнимал, недоцеловал, недоговорил. Как же я люблю тебя, ма!

— Что ты шепчешь, я ничего не слышу, Мироша. Здесь очень шумно. Столица! Ни одного тихого уголка. Власть толпы и вечного шума.

— Я говорю, люблю тебя. Приезжай скорее. Соскучился. Хожу соскученный, пугаю людей.

— Я скоро приеду. Совсем скоро — осталась неделя. Всего неделька. Поскучай недельку, потом вместе раскучиваться будем.

— Так, говоришь, интересно тебе?

— Да! Но ничего не понятно. Ты потом мне растолкуешь, хорошо?

— Обязательно. Приедешь, и сразу начну растолковывать.

Она запиликала, запищала синичкой на той стороне. Снова заговорила маминым голосом. Он впервые долго и часто общался с Зоей по телефону, поэтому сходство голосов было так явно.

— Ничего не натвори там до моего приезда, Мироша. Держи себя в руках! Хорошо? Дай слово.

— Хорошо, Зоя. Не беспокойся. Руки у меня крепкие, ты знаешь.

Её смех размягчал сердце и лишал стремления к действию. Но его до конца взведённая внутренняя пружина не желала долго находиться в состоянии сжатия. Перед важными встречами или разговорами это совсем не удивительно. Встреча с шефом казалась Безбородову важной.

— Пока! Нужно бежать. Тренинги начинаются. Люблю, люблю, люблю.

— И я тебя.

Гудки… Часто от человека, кроме гудков, ничего не остаётся. Безбородов снова вспомнил о маме, отогнал грустные мысли, запутавшиеся в воспоминаниях, одел рукавицы, дунул на посох и побрёл в сторону центральной площади.

На подходе стали попадаться люди, замирающие в восхищении, аплодирующие и даже падающие в обморок при виде главного городского волшебника. Например, одна дама внушительных габаритов, плюхнулась прямо в лужу. А при попытке Безбородова помочь, вцепилась в него мёртвой хваткой с криками: «Попался, голубчик! Никто не уходил, и ты не уйдёшь». Даму удалось отцепить только обещанием подарить айфон к Новому году и применением всей полноты силы обаяния. У входа в офис напротив друг друга собрались две толпы, готовые броситься друг на друга. Одна стояла под лозунгом: «Даёшь айфон в каждый дом», другая — «Дыра — в озоне, зло — в айфоне!» Попытка пройти между ними могла закончиться плачевно, поэтому Безбородов вошёл через чёрный вход, поднялся на лифте до нужного этажа и открыл дверь кабинета шефа ровно в двенадцать ноль-ноль.

— Разрешите войти.

Шеф поднял голову и долго всматривался в вошедшего.

— Ну-ну!

Безбородов молчал. Потом снял шапку, чем заставил шефа откинуться в кресле и замереть с открытым ртом. Наконец он жестами показал на стул и пробормотал что-то невнятное, словно вспоминал слова, которые точно знал, но забыл.

— Ну-ну! Ну и ну! За неделю с небольшим вы основательно поистрепались, Мирон Кузьмич. Как у вас это получилось?

— Работаю, шеф! Можно сказать, без продыху.

— А я вам, что велел? Я вам велел отдыхать. А почему я это велел? Правильно, потому что психика у вас — никакая, мягко говоря. А вы что делаете? Вы, похоже, решили с психикой своей разобраться окончательно, раз и навсегда.

— Нет, с психикой у меня как раз всё в порядке, шеф. У меня появились друзья и смысл существования вне офиса. Одиночество, опять же, не мучает.

— Вы хотите сказать, что всё вот это — акт психологической разгрузки? Тогда я вынужден попросить вас не проявлять фанатизма. Оставьте в себе хоть немного от старшего клерка Безбородова. Он был не так плох, поверьте.

— Спасибо, шеф. Я постараюсь.

— Хорошо, а теперь к делу.

— Весь во внимании.

— Реклама вам удалась на славу. Заказы на ёлки уже окупили понесённые затраты. Наш спонсор тоже не в накладе: продажи айфонов возросли. Вы — гений маркетинга! Я рад, что не ошибся в вас, Мирон Кузьмич. Но теперь от нас требуется закрепить достигнутый успех. Вы готовы?

— Что от меня требуется?

— Вот расписание: телевидение, радио, редакции газет и журналов, где вас ждут в ближайшие пять дней.

— Ого! Внушительный список. Так времени для чудес не останется.

— А вы попробуйте совместить. Вы же умный человек. Можете взять ещё одну ёлку с десятью шарами.

— Две!

— Хорошо. Кстати, почему вы дарите только айфоны?

— Больше ничего не просят. Сегодня, кроме айфонов, людям ничего не нужно.

— Остальное всё есть?

— Видимо.

— Ну-ну. Хорошо жить стали. Значит, покупательная способность населения растёт, а это нам на руку.

Шеф почесал затылок, осмотрел Безбородова ещё раз, хмыкнул под нос, поднял вверх указательный палец, хитро сощурился.

— Не можете же вы, Мирон Кузьмич, в таком виде по телевидениям бегать. Есть у меня для вас подарочек. Вот, возьмите.

Он выдвинул из угла картонную коробку.

— Что это?

— Посмотрите.

В коробке лежал костюм Деда Мороза. Не ширпотреб, не бумажная дешёвка, а настоящий, солидный, подбитый мехом, утеплённый внутри и снаружи: полушубок, штаны, валенки с калошами, шапка и прочие прибамбасы.

— Пользуйтесь, Мирон Кузьмич. Вы теперь — лицо компании. Кстати, в общем списке есть фотостудия. Зайдите и сфотографируйтесь на билборды. Развесим вас по городу.

— Никогда меня ещё по городу не развешивали. Спасибо, шеф. Постараюсь висеть ровно, не скособочиться.

— Да уж постарайтесь. Можете переодеться, я оставлю вас одного. Десять минут хватит?

— Вполне.

Кто видел хоть раз в жизни настоящего Деда Мороза, тот легко представит себе старшего клерка Безбородова в новом его обличии. Именно таким он вышел через центральное фойе блестящей офисной многоэтажки. Вышел прямиком в народ, ни на секунду не задержавшись на лестнице. Прошёл сквозь открытые рты и восторженные взгляды и скрылся в ближайшем дворе, будто призрачное видение, по нелепой случайности выпавшее из открытой книги русских народных сказок. Ещё пару минут никто не шевелился. После чего робкая рябь пронеслась по толпе, притащив за собой рокот недоумения.

— Это он?

— Он!

— Он будто вышел из моего детства. Такого не может быть.

— Бежим за ним!

— Ловите его! Ловите!

Волнение общества достигло штормовых отметок. Тяжёлая волна покатилась по центральной площади, сметая всё на своём пути, вспучиваясь и выплёвывая пену.

— Вот он! Смотрите, вот он! Вон, видите! Ловите его, ловите!

Однако попался совсем другой Дед Мороз — молодой, худой и безбородый. Он отбивался как мог, таращил глаза и клялся, что не обладает природным даром производить айфоны из воздуха. А если бы обладал, то не стал бы за копейки подрабатывать Дедом Морозом в родном ТЮЗе. Волна исторгла его из себя, как морскую капусту, и покатилась дальше, делясь на части, разбиваясь на фрагменты, растекаясь и мельчая. Пока совсем не исчезла.

Безбородов зашёл по двум адресам, осчастливил детей желанными подарками. Остаток дня фотографировался, улыбался, давал кому-то интервью, восторгался спонсорами и компанией «Три шара». Игрушечная наигранность происходящего не мешала ему чувствовать себя нужным. Внутри него пели птицы, порхали бабочки, звонили айфоны. Белое поле судьбы сверкало в искусственном свете прожекторов, софитов и вспышек фотоаппаратов. Казалось, весь мир просился к нему в друзья, и он охотно раскрывал ему объятья. Правда, шагая навстречу миру, как-то умудрился пропустить несколько звонков от Зои. Но, что значит такая малость в сравнении с обретаемым чудом.

— Перезвоню.

Перезвонил вечером, сидя у окна, наблюдая бег дождинок по стеклу.

— Привет!

— Что случилось, Мирон? Что ты снова натворил?

— Чудо! Очередное чудо!

— Мироша, айфоны закончатся, а мы останемся. Чудо — абстракция. Мы — настоящие.

— Я ненастоящий. И всегда был ненастоящим. Одно время думал, что стал настоящим, но ошибался. Ты знаешь, что я вырос в детском доме? В искусственном мире с искусственными радостями и бесконечной печалью.

— Мироша.

— Зоя! Настоящие дети жили за забором. С мамами и папами. Дышали настоящим воздухом, праздновали дни рождения и Новый год.

— Мироша, я сейчас приеду. Я уже выезжаю, Мирон.

— Я запрещал себе мечтать, но на небесах случился какой-то сбой. Я стал нужным. У меня появилась семья. Странная случайность.

— Мирон, я еду. Зачем я оставила тебя одного. Я еду.

— Да, мы ехали. Я помню, папа за рулём, мама рядом, а я дремал на заднем сиденье. Мне даже снился сон. Не помню о чём. Помню страшный скрежет и удар: «Бух!» Когда я проснулся, вокруг сновали только люди в белых халатах. Меня обследовали и заключили, что я совершенно здоров. Правда, снов с той поры я почти не видел. Или они проскальзывали сквозь меня, не оставляя следа.

— Мирон! Мирошечка…

— Папу не спасли, а мама лежала в коме. Долго лежала. Мне пришлось переместиться на другую сторону забора. Счастье часто заканчивается неожиданно.

Короткие гудки перемешались с холодными каплями дождя и потекли по щекам, царапая кожу, исчезая в хитроумных лабиринтах седой бороды.

— Холодно. И очень не хватает твоего кофе, Зоя.

Грусть — штука странная. Кажется, всё у тебя хорошо, чудесно, как никогда. Впереди маячит большая слава. И неземная любовь уже пророчит счастливое семейное будущее. И новые друзья обивают пороги. И шеф сменил гнев на милость. И дикие банды подростков-головорезов больше не донимают своим вниманием. Всё хорошо. Всё замечательно. Но приходит грусть, поднимает песок памяти со дна твоей души и застилает свет. Попробуй-ка усни.

Безбородов пытался: ворочался с бока на бок, обнимал плюшевого медведя, менял подушки, скидывал и натягивал одеяло, листал фотографии в телефоне, просматривал последние новости, ходил из комнаты в кухню и обратно, сидел у окна и смотрел на дождь. В конце концов ему всё надоело. Нацепив парадный костюм Деда Мороза, вооружившись посохом, он вышел во двор.

— Дед Мороз я или нет? Настоящий? Сейчас проверим.

В самом центре двора, где недавно возвышалась снежная крепость, он ударил посохом о мокрый асфальт.

— Хватит, небо, слёзы лить! Яви людям чудо чистоты и нежности: покрой землю белым снегом. Да будет так, или я не Дед Мороз!

Ничего не изменилось. Он стучал ещё и ещё, вглядывался в темноту, будто действительно верил в собственную силу. Вслушивался в завывания ветра. В доме напротив засветились окна. Залаяла собака. Ей ответила другая.

— Или я не Дед Мороз? Не Дед Мороз… Что со мной не так?

Никто ему не ответил. Далеко-далеко, за холмом, прогрохотал поезд, и снова подумалось о Зое: сорвалась среди ночи, едет к нему, волнуется. Любит…

— Ты идиот, Безбородов! Заставляешь родных людей нервничать и переживать.

Вернулся домой, бросил комом парадный костюм в угол, сидел на кухне, перечитывал письма.

— Айфон, айфон, айфон! Будет вам айфон.

Две новенькие ёлочки поблёскивали на полу разноцветными волшебными шарами, готовыми производить чудеса.

— Мама! Интересно, что загадала бы ты?

Мама! Воспоминания о времени, проведённом с ней, стали украшением его жизни. Его детдомовские друзья-товарищи никогда не испытывали ничего подобного. Им не выпало шанса узнать, что значит жить в настоящей семье настоящим мальчиком. Мирон знал. И жил.

Когда она вернулась, ему едва исполнилось шестнадцать.

— Мама…

Он так и уснул за столом, уткнувшись лицом в ворох почтовых конвертов и тетрадных листков. Спал и не видел, как прекратился за окном дождь, и заплясала у форточки та самая единственная снежинка. И пошёл снег: белый, чистый, почти невесомый. Как память о маме.

* * *

Пока Безбородов черпал славу половником, раздавая интервью и автографы перед объективами камер, два неразлучных друга сидели в засаде. Ждали.

— Идут!

Клюев шлёпнул Жукова по спине и пригнулся, будто боялся, что его увидят и разоблачат. Опытный сыщик всегда должен соблюдать осторожность.

— Где?

Нет, кому-то до опытного ещё ой как далеко. Валерка даже языком прицыкнул, когда Жуков вытянулся по струнке диким степным сусликом в поисках объектов слежения.

— Тише ты! Чего дёргаешься? Вон они, голубчики, по лужам шлёпают к остановке.

— А, вижу, — нагнал на себя безразличия Колька и зашептал, — упустим. Надо ближе подобраться.

— С другой стороны дома обойдём, чтобы не заподозрили чего. Пошли.

— Ага. Побежали.

Бармалей Петрович и Жаба Альбертовна уже сидели в автобусе, когда юные следопыты сходу запрыгнули в переднюю дверь.

— Вон они, видишь?

— Да вижу, вижу. Чего ты опять задёргался? Всё хорошо.

— Не задёргался я! Просто ноги промочил. Хлюпает теперь.

— Ну и пусть хлюпает. У меня, думаешь, не хлюпает? Я не дёргаюсь. Терплю.

— Так и я терплю. Просто оно к носу ползёт. У меня всегда быстро ползёт.

— Что ползёт?

— Чих!

И он чихнул. Нет, сначала повёл носом из стороны в сторону, пытаясь сдержаться. Потом сморщился весь, согнулся, зажал нос руками, надулся пузырём и чихнул. Получилось протяжно громко и очень смешно. Клюев непременно засмеялся бы, если бы не миссия. Ситуация требовала серьёзности и максимальной скрытности. О последнем теперь можно было забыть. Миссия оказалась на грани провала. Кольку Жаба Альбертовна знала хорошо, даже домой к нему на досуге заглядывала.

— Прячься!

Толкнув друга на сидение, Валерка прикрыл его не особо могучей своей фигурой. Фигуры хватило. Ненавистный чих незаметно подобрался и к носу Валерки: засвербел, занервничал, зачесался. Зашаркал внутри ногами, завертелся, почуяв себя хозяином. Но настоящие герои не привыкли сдаваться без боя. Тем более невидной мелкой заразе, атакующей исподтишка. Жуков чихнул ещё раз, Клюев сдержался.

Бармалей вышел через одну остановку, Жаба Альбертовна проехала почти до конечной. Два отчаянных сыщика последовали за ней, осторожно преодолевая лужи, скрываясь за мокрыми, серыми от дождя и прожитых лет деревьями, торчащими вдоль дороги. Слежка — дело захватывающее, затягивающее целиком в воронку таинственности и азарта. Прицепилась, не оторвёшься, пока тебя не раскроют.

— Холодно! Заболеем же. А мне нельзя. У меня двойка не закрыта по литературе. Завалю четверть.

По мере отдаления от остановки и погружения в частный сектор нытьё Жукова становилось всё навязчивей и начинало раздражать.

— Не в лес же она идёт. Сейчас, посмотрим куда — и домой.

— А если в лес?

— Там не пролезть сейчас. Грязища по пояс.

— Да и здесь скоро по пояс будет. Грязища.

— Да ладно тебе, Жук. Мы же с тобой — огонь и воду. Что случилось? Сдрейфил?

В глазах Валерки Клюева мелькнула насмешка. Жуков шмыгнул носом, отвёл взгляд.

— Жутковато так-то. И темнеет уже.

— Не боись. Справимся.

Дома заканчивались. Три, два… последний: маленький, горбатенький, с покосившимся, словно погрызенным бобрами, забором.

— Если пройдёт мимо, я — домой. Прости, Клюв.

Она не прошла. Притормозила как-то неуклюже резко, поскользнулась, едва не сев в лужу. Удержалась. Выругалась. Открыла калитку.

— Подождём пять минут для порядка. И пойдём, так и быть.

Жуков совсем раскис. Но женщина вышла даже быстрее, чем через пять минут. Друзья едва успели скрыться за корявым тополем, затаиться и не дышать. Ишь, выскочила, будто поджаренная, побежала, полетела по лужам, аки посуху, не боясь поскользнуться и грохнуться в лужу. Колька было дёрнулся за ней следом, Валерка остановил.

— Погоди! Стемнело почти. Следить за ней смысла нет.

— И что?

— Что-что! Дом проверим!

По тому, как задёргался глаз у друга Николая, было понятно, что предложение его не особо обрадовало.

— Да, к подвигам ты сегодня явно не готов, напарник. Тогда постой на стрёме, я хоть в окошко загляну.

— Давай. Только быстро. Вдруг там есть кто.

— Вот и посмотрим, кто там есть.

Валерка шмыгнул лёгкой тенью за покосившуюся калитку. Одним движением преодолел расстояние от забора к дому, замер, прислушиваясь. Тишина. По всем приметам дом выглядел необитаемым. Да и весь посёлок не изобиловал жизнью — людей на улице они не встретили, свет горел всего в двух или трёх домах. Странное место, заброшенное. Не зря у Кольки поджилки трясутся. Сделал шаг на крыльцо и…

Тьма будто поймала Клюева в плотные сети, в один миг лишив ощущения пространства. Дом, улица, земля и небо перемешались и выстроились вновь в совершенно ином, непонятном человеку, порядке. Казалось, что кусок забора уходит в оконную раму, а корявый тополь, скрывающий за собой Жукова, упирается в крышу избушки. Холодная мгла залезла за шиворот, задвигала лапками. Что-то больно ударило по колену.

— У-у-у-у-у!

Некто скользкий и мерзкий выполз из-под крыльца и направился в сторону человека, лениво позёвывая зубастой пастью. Хотелось кричать, но голос потерялся внутри и не желал выходить наружу.

— Мама!

Клюева повело. Он заскользил с крыльца в образовавшуюся под ногами тёмную яму, но в последний момент уцепился за обледеневшую ветку тополя, потянулся вверх…

— Ты что, Клюв, потерялся в темноте? Упёрся носом в забор, руками машешь. Я тебя и вытянул. Что случилось-то?

Не знал Валерка, что так можно радоваться сопливому носу друга, уткнувшемуся тебе в лицо.

— Пошли отсюда.

— Пошли. Я тебе сразу сказал: «Пошли». Жутковатое место.

— Не то слово!

— Увидел кого? Расскажи! Ты что белый, как мумия?

— Замёрз. Никого не видел. Пусто там. Совсем.

Предательски постукивали зубы и подрагивала верхняя губа. В автобусе немного согрелись, успокоились. На подходе к дому то молчали, то смеялись без причины. Никто больше не вспоминал ни о Жабе Альбертовне, ни о спутнике её — Бармалее. Словно привиделись они и забылись. И весь этот день привиделся. Но кое-что осталось, кое-что важное. Засыпая, Клюев подумал, что зря подтрунивал над Колькой, когда тот боялся. Испугаться может каждый. Не каждый сумеет перетерпеть страх, остаться, и руку подать другу в самый нужный момент.

— Друг ты, Колька, настоящий друг, оказывается. Не поросячий хвостик.

С этой мыслью Валерка Клюев повернулся на правый бок и уснул, обняв уголок одеяла.

* * *

— Мироша… Мирошенька.

Хорошо сидеть у мамы на коленях, болтать ногами и есть арбуз, принесённый папой с городского рынка. Первый арбуз в этом году.

— Мироша…

Твои волосы чувствуют прикосновение маминых рук и обнимают их. На душе легко, тепло и вкусно. Сколько тебе — пять, шесть лет? Папа где-то рядом, совсем близко. Он отражается в мамином взгляде — большой и улыбчивый. Твои родители любят друг друга, и ты счастлив.

— Мироша, проснись… Люблю тебя. Сильно-сильно.

Шелестит листвой небо над головой, сочится мёдом летнее солнце, копошатся в жёлтых цветах красные в крапинку божьи коровки. И ты летишь, летишь игривым мотыльком и вылетаешь из сна, не понимая, что всё закончилось. Пытаешься вернуться, но дверца уже закрылась. И тебе остаётся надеяться, что сон повторится. Очень хочется, чтобы повторился.

— Мирошка, привет. Я приехала.

— Зоя? Зоя!

Ко лбу Безбородова прилип конверт. Отвалившись, он оставил после себя чернильный отпечаток: «Деду Морозу от…» Дальше — неразборчиво.

— Здравствуй. А я тут сплю ненароком.

— Совсем замучился? Загоняли тебя здесь без меня. Ты хоть ешь что-нибудь? Или одними чудесами питаешься? Тебе срочно нужна передышка. Тем более, ты в отпуске. Поедем со мной в столицу. На недельку.

— Что? В какую столицу, Зоя? У меня две ёлки, контрактные обязательства, телевидение, радио и прочая пресса. Я теперь себе не принадлежу.

— А мне? Мне ты тоже не принадлежишь?

Безбородов проснулся окончательно.

— Зоя! Зоинька, это моя работа.

— Не обманывай меня и себя вместе со мной. Это не работа, это идея фикс. Она сгрызёт тебя, как заяц капусту. Даже кочерыжки не оставит. Мне страшно.

— Зоинька…

— Ну что, Зоинька? Знаешь, как я переживаю за тебя. У меня мозг в голове переворачивается и прямо в темечко чем-то острым стучит, стучит, стучит. Гадости всякие нашёптывает. Я бросила всё на свете. Приехала.

Он прикоснулся лбом к её виску, скопировав чернильный отпечаток.

— Спасибо. Знаешь, у меня появилось много друзей. Они теперь везде.

— Я заметила. Друзья твои сумасшедшие у подъезда песни распевают и кричалки кричат. Как на футболе.

— Уже собрались?

— Они и не расходились. Настоящие друзья, пока подарок не получат, не уйдут. Насмерть стоять будут. Зубами цепляться.

— Не утрируй, милая. Возвращай мозг в исходное положение. Скажи ему, пусть успокоится и уберёт острые предметы подальше. Что там на улице? Дождь?

— Снег! Идеально белый, как твоя доброта. Дед Мороз ты мой ненаглядный. Разве можно таким быть?

— Снег? Снег!

Окно на кухне запотело и ничего не желало сквозь себя показывать. С внешней стороны на нём даже образовалась ледяная корка. Пришлось распахнуть его полностью, позволив бродяге ветру швырнуть в лицо Безбородова горсть холодных снежинок.

— Снег! Зоя, снег, ты понимаешь! Посох сработал, он — настоящий! Волшебный.

— Что?

Нет смысла сопротивляться, когда тебя кружит на руках по комнате твой любимый Дед Мороз.

— Пойдём! Спустимся к ним, Зоя. У тебя кофе с собой?

— Конечно.

— Замечательно, напоим их кофе. Расскажем сказку. Пожалеем. Пойдём.

Парадный костюм, холодный, мокрый и мятый, никак не хотел налезать на хозяина, грозясь порваться в самом неожиданном месте. Пришлось вернуть его на пол и накинуть на себя старую кожаную куртку.

— Идём, не в одежде суть.

— А в подарке. Кто бы спорил.

Полушубок Зоя пристроила на вешалку, штаны — на спинку стула, и вышла вслед за Безбородовым, прихватив термос и посох. «Дед Мороз, чтобы ни случилось, должен оставаться с посохом», — подумала она, закрывая двери.

Секта «Свидетелей Деда Мороза» действительно вела себя со всех сторон положительно, спокойно восхищаясь своим кумиром и парой десятков глаз выпрашивая желанный подарок. Но кумир поил адептов кофе, смеялся, хлопал по плечам и спинам, даже обнимал, но подарков не предлагал. Поэтому в глубине восхищения росло разочарование. Росло, пока не вырвалась наружу робким вопросом.

— Дедушка. А ты айфоны сегодня дарить будешь?

— Айфоны? Друзья, зачем нам айфоны? Хотите, что-нибудь ещё? Что-нибудь настоящее?

— Книгу, например, — вставила слово Зоя. Но на неё никто не обратил внимания.

— Сначала айфон, а потом можно и что-нибудь ещё. Но не обязательно. Мы ведь не эгоисты, чтобы подарки себе требовать.

— Да, нам айфона вполне достаточно!

— Вполне!

— Что мы зря стоим, что ли? Хотя бы по одному в руки можно и подарить!

— Хотя бы… можно… по одному…

Мир готовился утонуть в слезах и соплях обиды. Никто, кроме Безбородова, не мог спасти мир. Мирон верил в свою силу безоговорочно. А ещё ему категорически не хотелось терять друзей — он по-прежнему так называл попрошаек из секты «Свидетелей Деда Мороза».

— Вы все написали мне письма?

— Все, все, все…

— Тогда ждите. Я сейчас. Быстро.

Он вынес ёлку и осчастливил десятерых доселе несчастных. После чего каждый из них уткнулся в свой персональный айфон, развалив организованную толпу на отдельные элементы. Больше никто не пел и не кричал, никто не прославлял кумира и ничего у него не выпрашивал. Все эмоции из мира реального переместились в мир виртуальный, где нашли себе достойное прибежище.

— Друзья, давайте поговорим о…

— Всё, дедушка. Больше ты им не нужен, — передав Мирону посох, Зоя развернулась и пошла к подъезду.

Безбородов, держа посох на вытянутых руках, поплёлся следом.

— Зоя!

— Что, Мироша.

— Он волшебный. Его нельзя брать простому смертному. Это чревато непредсказуемыми последствиями.

— А если последствий нет, значит, либо я непростая смертная, либо посох липовый?

— Нет, посох настоящий. Он сегодня дождь в снег обратил.

— Значит…

— Значит, мы с тобой не от мира сего. Мы с тобой другие. Волшебники мы, понимаешь?

— Понимаю. Не от мира сего. Я давно знала. Этим ты меня не удивил, Мироша. Нисколечко.

— Поэтому ты просто обязана стать моей внучкой.

— Вот ещё. Ничего такого я не обязана.

В смущении Безбородова явилось столько непринуждённого обаяния, что Бумбошкиной стоило большого труда не засмеяться. И ещё захотелось вдруг вытянуть руку, ткнуть пальцем в розовеющий нос любимого волшебника, и громко, как в детстве, просигналить: «Би-би!» Проснулось и засверкало во взгляде девчоночье озорство. Совсем недавно, несколько лет назад, Зоя ещё играла в «Казаки-разбойники» с друзьями и баюкала кукол в игрушечной люльке. И она не выдержала.

— Би-би! Не хмурься. Тебе не идёт!

Мирон включился в игру не сразу, с задержкой в несколько секунд. Зоя ловила изменения в его лице, улыбаясь одними глазами.

— Мороз — красный нос!

— Ах ты! Волшебников за носы дёргать, да я тебе…

— Не догонишь, не догонишь!

Она взлетела по лестнице на следующий этаж лёгкой звенящей птичкой. Он загромыхал следом, пытаясь прыгать через ступеньку, а иногда через две.

— Стой, негодница! Не уйдёшь! Догоню! Заморожу!

Задорный смех звенел над головой, переливался, волновал сердце.

— Не догонишь.

Она остановилась у двери его квартиры. Он обнял её и прижал к себе.

— Попалась!

— Попалась. Разве я могла не попасться? Никак не могла.

— И я попался. Представляешь?

— Мы оба попались? Бывают же совпадения.

— Получается, что бывают!

Они вместе фыркнули и уткнулись друг в друга носами. Их глаза стали большими-пребольшими, просто огромными. Казалось, что её душа может запросто сходить на чай к его душе. Или наоборот. Над кончиками носов их души соприкоснулись — и миры объединились. Стало тепло и уютно.

В этот день он так и не облачался в Деда Мороза, на улице старался выглядеть незаметно. Они гуляли по городу, купили торт с сердечками и цветы для её мамы. Вместе с ней пили чай и кофе. Листали альбом с фотографиями. Вспоминали. Потом он проводил Зою на вокзал.

— Всего одна неделя, Мироша. Одна неделька — и я стану твоей Снегурочкой. Мы вместе будем поздравлять детей. Если к тому времени тебе это ещё не надоест.

— Целая неделя…

— Пока тебе есть, чем заняться.

— Есть.

— Только ты спи. И ешь. Не запускай себя, хорошо. Ты мне нужен здоровый.

— Я постараюсь. Возвращайся скорее.

Когда она расплющила нос о стекло с той стороны и помахала ему рукой, он нажал указательным пальцем на свой нос и грустно улыбнулся.

— Би-би!

Поезд тронулся, и пока не исчез из вида, Безбородов всё стоял на перроне, представляя лицо Зои в тёмном квадратном окне.

* * *

Утром следующего дня снег почему-то не прекратился. Летел вопреки прогнозу погоды, который обещал дождь почти до самого Нового года. Но что-то сломалось в небесной канцелярии или оттуда на землю забыли прислать откорректированные планы. А может быть, связь забарахлила, или связисты заболели тяжёлым недугом, категорически исключающим любую работу. Или… Да мало ли этих «или» в закромах у мироздания? Уйма.

Секта «Свидетелей Деда Мороза», по всем приметам, основательно пополнила свои ряды свежими адептами, чему немало способствовала вчерашняя благотворительная акция.

— Ну-ну! Сегодня ничего такого не будет. И завтра, и послезавтра, и в ближайшие дни. А потом подарки вовсе закончатся, и ты потеряешь своих друзей.

Ночью Безбородов пытался добывать айфоны из воздуха, вовсю используя волшебный посох. Посох категорически отказывался штамповать китайские гаджеты, оставляя без внимания все усилия владельца. Разве только выбоину в ламинате в прихожей отштамповал в трёх экземплярах. Потом начали стучать по батареям отопления разгневанные соседи, мечтающие выспаться перед началом рабочей недели. Имеют право.

Осталась одна маленькая ёлочка с десятью шарами — весь запас волшебства.

— Теперь — по шарику в день. Не больше. А там посмотрим. Глядишь, посохом научусь пользоваться, освою и другие волшебные приёмы. Или я не Дед Мороз?

Никто ему не ответил. Только утюг оставил дымящуюся ровную полосу на бархатных парадных штанах. Расшитые узорами валенки стояли у порога, требуя немедленного выгула. Шапка с полушубком, довольные собой, висели на вешалке. Ждали. Пора спускаться в червоточину и начинать движение. Пора жить.

В это время два закадычных друга Валерка Клюев и Колька Жуков, сидя на магистральной трубе отопления за городской баней, грызли семечки и вспоминали вчерашний день, вытаскивая из памяти не самые важные на первый взгляд воспоминания. Страхи и подозрения за ночь растворились во времени и потеряли былую остроту. Клюеву произошедшее на крыльце старого дома стало казаться обычным глюком, а Жуков и вовсе не признавал в самом себе никакой болезненной трусости. Предчувствие — было. А испуга до дрожи — нет. Клюев не настаивал. Колька сплюнул чёрную лузгу на белый снег, шмыгнул носом.

— Думаешь, глюк?

— Чего только во тьме не привидится. Сам знаешь.

— Это да! Мне иногда даже дома такие морды чудятся. Особенно, когда ужастиков пересмотришь. Лежишь потом в темноте, углы в комнате пытаешься разглядеть, на каждый шорох за окном вздрагиваешь.

— Я иногда сплю со светом.

— Во-во!

Колька снова шмыгнул носом, протянул другу жменьку семечек. Задумался и неожиданно сменил тему.

— А что у тебя с Ромашкиной?

— А что у меня с Ромашкиной?

— Любовь или война?

— Ну какая война? Я с девчонками не воюю.

— Значит, любовь. Понимаю.

Они одновременно сплюнули в снег и посмотрели друг на друга так, будто впервые встретились. Одним движением руки Клюев сдвинул Жукову шапку на нос, а потом шлёпнул по плечу, едва не сбросив с трубы.

— Что тебе понятно? Понятно ему.

Колька удержался, но спрыгнул сам. Сделал вид, что обиделся. Шмыгнул носом несколько раз к ряду.

— Ты чего? Я же тебе сочувствую, как другу. А ты…

— А что я?

Пришлось догонять.

— Ну прости. Был не прав.

— Да ладно.

— А ты тоже хорош. Лезешь со своими вопросами.

Примирительное молчание разбавлялось только звуком падающего снега.

И люди, и машины неожиданно притихли, оставив друзей наедине друг с другом.

— Семечек хочешь?

— Спасибо, у меня есть.

— А может быть…

— Что?

Оба шмыгнули носами почти одновременно. Снова уставились друг на друга горящими глазами, с одной идеей на двоих, о которой боялись сказать.

— Может, проверим ещё раз, что там у них под крыльцом? Глюк или хорёк какой.

— На хорька не похож. Больно мерзкий.

— Мерзкий глюк…

Посох должен работать, нужно только научиться им пользоваться.

Снег не валил огромными хлопьями, не застилал мир единой мокрой стеной, снег вёл себя вполне интеллигентно — медленно опускался отдельными резными снежинками. Некоторые из них рассматривали Безбородова сквозь окно, вертелись перед ним, демонстрируя Деду Морозу необыкновенную свою красоту. Кому, как ни Деду Морозу, оценивать её. Но в голову лезли мысли не о красоте. Там, на улице, у подъезда собралось немало народа. Но тех, кто вчера радовался подаренным айфонам, среди собравшихся не было видно. По дорожкам и тропинкам брели по делам, уткнувшись в мерцающие экраны гаджетов, большие и маленькие люди. Казалось, дай им возможность, и они запрыгнут в экраны целиком, навсегда оставив порядком поднадоевшую реальность. Жизнь настоящая, оказывается, запросто подменяется искусственной.

— Какой ты им нужен, Безбородов, — искусственный или настоящий? И нужен ли вообще? Пока у тебя есть чудо — нужен. Нужен!

Позвонила Зоя, разорвала логическую цепочку.

— Мироша! Я в столице. Доехала хорошо. Не беспокойся.

— А я на съёмку рекламы собираюсь. Я теперь главная рекламная фишка.

— Удачи тебе, самый лучший Дед Мороз современности. И самый любимый.

— И тебе.

Теперь он выходил из подъезда без лишних опасений. А ведь ещё недавно на каждом шагу его поджидали тысячи сюрпризов, способных испортить настроение на целый день. Сейчас о прошлом напоминала сиреневая шевелюра. Но она ему нравилась, как нравилась белая борода и весь новый облик целиком.

— Айфон, дедушка. Подари айфон. Подари!

К нему потянулись руки, но он пригрозил им посохом, засмеявшись то ли в шутку, то ли всерьёз.

— Уймись! Заморожу!

Руки убрались в карманы пальто и курток. И одной искусственной шубки.

— Ты супер! — кричали ему, — ты самый, самый! Мы верим, что ты настоящий. Мы верим в тебя.

— Спасибо, друзья, но я очень спешу. Честно. Подарок будет вечером одному счастливчику. Обязательно будет.

— Кому, дедушка? Скажи! Скажи!

— Сюрприз!

Стало неудобно ездить на автобусах и трамваях. Появились огромные билборды по всему городу, реклама на телевидении, в интернете, в газетах. Теперь все его узнавали и требовали подарка. Он отшучивался. Не всегда помогало. Люди умеют вести себя назойливо.

«Нужно попросить машину у шефа. По работе же, не для личного пользования», — эта мысль уже приходила ему в голову. Теперь она укоренилась и обжилась.

— Смотри, наш Дед Мороз с фанатами. Совсем его затюкали.

Колька кашлянул в кулак и втянул голову в воротник куртки.

— Так ведь, когда мы его тюкали, ему не лучше было.

— Не лучше. Каток зальём, нужно его пригласить в хоккей поиграть. Вратарь из него — что надо.

— Позовём. Чего не позвать.

Толпа проплывала мимо, ни на секунду не выпуская из себя доброго волшебника. Иногда он останавливался, разговаривал, шутил, обещал подарки. В общем — держался молодцом.

— Как думаешь, Валера, он настоящий волшебник?

— Сказки всё это!

— Как твой глюк? А если не сказки? Тогда можно было бы рассказать ему о Жабе Альбертовне. Вдруг он помог бы.

— Ага, пойди и расскажи, что ты лазаешь по чужим домам. Он тебе поможет замки взламывать. Иди-иди.

— Ну что ты, я же не об этом. Просто, если они все из сказки, то, возможно…

Приступ кашля накрыл Кольку и согнул пополам. Клюев несильно постучал его по спине, чтобы помочь.

— Семечкой подавился?

— Простыл, наверное. Холодно вчера было.

— Иди домой, грейся. И мне пора. Я ещё русский не сделал.

— Хочешь, у меня спиши. Мне оценки исправлять нужно. Я сейчас всё делаю.

— Не, я сам. Принципиально.

— А! Понятно. Ну давай. До встречи в школе.

— До встречи.

Оба чихнули, вытерли носы рукавицами и разошлись по соседним подъездам.

В школу Жуков не пришёл, поднялась температура. Клюев забежал к нему за тетрадкой по русскому языку, чтобы предъявить учительнице идеально сделанное другом домашнее задание. После чего в классном журнале за последней двойкой напротив фамилии Жуков появилась отличная оценка. А Валерка не дотянул, ответил правило на «хорошо». Хотел расстроиться. Но в глазах Маши Ромашкиной, оказывается, это «хорошо» выглядело, как настоящая победа. Она даже улыбнулась Клюеву едва заметно. Он ответил. И не стал расстраиваться.

* * *

Когда возле Безбородова распахнулась передняя дверца автомобиля, он даже обрадовался: поклонники становились утомительны. К тому же раздражало понимание, что твои возможности небезграничные. Ты, конечно, волшебник, спору нет, но пока не совсем полноценный. Так себе волшебник. Условно всесильный.

Он юркнул в машину, отряхнул валенки от снега, фыркнул в бороду, выдохнул.

— Вовремя вы, Бармалей Петрович.

— Как ты сказал? Бармалей Петрович? Ну даёшь, Дед Мороз.

— Ой, извините. Это я машинально.

— Ты меня или Бармалеем зови, или Варфоломеем Петровичем, если желаешь по отчеству. Но лучше на «ты». Что ты мне всё выкаешь, будто мы чужие?

Сдерживая смех, Бармалей положил в рот шоколадную конфету и достал ещё одну из бардачка.

— Хочешь? Для мозгов полезно. Соображалка начинает фурычить, как у молодого.

— Спасибо.

— Куда едем?

В салоне пахло ванилью и ещё какой-то гадостью, которую сразу было не разнюхать. Что-то знакомое и едва уловимое. Откинувшись на спинку сиденья, Безбородов ткнул пальцем в лобовое стекло.

— Вперёд. На телевидение.

— Ага. Понятно. Куда ещё по утрам ездят звёзды!

Взревев мотором, внедорожник обдал толпу неугомонных фанатов тяжёлыми угарными газами и брызгами чёрного дорожного снега. Пробрался осторожно по дворовой территории, свернул на проезжую часть.

— Замучили тебя попрошайки? И зачем тебе это нужно? Сидел бы тихо, чай с пряниками попивал, телек смотрел да кроссворды разгадывал. Нет, вздумал рассекретиться. Показать, как говорится, истинное лицо.

— Время пришло. Не я его определяю.

— А кто?

Безбородов пожал плечами, Бармалей хмыкнул, достал ещё конфету.

— То-то и оно! Но я не об этом сейчас.

— А о чём?

— Да вот хочу тебя кое с кем познакомить поближе, так сказать. Жанночка, солнышко, подай голосок.

— Здравствуйте…

Сзади зашуршало, скрипнуло, щёлкнуло и повисло над левым плечом Мирона густо напудренное круглое, словно луна в эйфории, лицо Жанны Альбертовны. Протянулась рука в чёрной перчатке. Пришлось дотронуться до неё, изобразив приветствие. И ещё кивнуть головой вдобавок. Хотя голова дёрнулась сама, по привычке.

— Здравствуйте.

— У Жанночки к тебе есть небольшое дельце. Совсем мизерное, не требующее особых усилий. Ну разве только небольших. Вот такихоньких.

Судя по просвету между большим и указательным пальцами Бармалея, дело и вправду казалось пустяшным. Однако Безбородов напрягся. Не очень ему хотелось сейчас кому-то что-то обещать. Но сосед помог ему с инвалидной коляской. А долг, как говорится, красен именно платежом.

— Чем я могу быть… Что могу для вас сделать, уважаемая…

— Можно просто Жанна.

Луна над плечом исчезла, закатившись глубоко на заднее сиденье. И продолжила вещать из темноты. Безбородов всё принюхивался к запаху, витавшему в салоне. Пока безрезультатно.

— Мирон Кузьмич, я знаю, что вы в прошлом немало претерпели от местной шайки малолетних хулиганов. Они доставили вам массу хлопот, если говорить мягко. А если выразиться, как положено, то я бы сказала, что эти изверги унижали вас и подвергали особым изуверским пыткам ваше несравненное достоинство. Я думаю, что подобные действия не должны остаться без ответа. Вы согласны со мной?

Лёгкое головокружение и тошнота выглядели совсем ненужными сейчас. Но к ним ещё прибавилось дрожание рук. Пришлось вцепиться пальцами в хорошо отглаженные бархатные штаны. Казалось, прошлое ушло безвозвратно и никогда не вернётся. Но оно возвращалось, искусственно вызванное дамой на заднем сиденье.

— Нет.

Голос тоже дрожал. Это нервы, которые не восстанавливаются. Придётся смириться.

— Вы считаете, что зло должно оставаться безнаказанным?

— Не то чтобы, но… В общем, они мне нынче не досаждают. И мне до зла нет никакого дела.

— Это вам до него нет, а ему до вас есть. Поверьте, я знаю, о чём говорю.

— И что вы предлагаете?

— Нам известны эти жуткие личности. Они делали гадости не только вам, но и многим другим хорошим людям. И не только людям.

— Кому ещё?

— Много кому, поверьте.

— Я верю. Но что вы от меня хотите?

— Заколдуйте их! Превратите в лёд!

Когда глаза лезут на лоб, под шапкой начинают шевелиться волосы. Шапку пришлось снять, показалось, что она тоже шевелится вместе с волосами, поднимается и вот-вот упрётся в потолок. В горле застряло недосказанное слово или остатки конфеты. Горло сжалось, разжалось, хрипло закашляло. Бармалей свернул к обочине, остановил машину, открыл окно.

— Воды?

Пропустив через себя два глотка минералки, горло расслабилось и дало своему хозяину возможность мыслить и говорить.

— Вы серьёзно? Вот это всё сейчас серьёзно мне предлагаете?

Над левым плечом снова взошла луна, и рука в чёрной перчатке протянула салфетку.

— Нет, конечно. Просто мне приятно вам немного подыграть. Вы же не возражаете? Как Дед Мороз.

— Мне самому уже тяжело понять, где заканчивается игра и начинается жизнь.

— Именно поэтому я и хочу попросить вас об одном одолжении. Возьмите, здесь имена и фотографии. Они реальны, как реальны их обладатели — малолетние паразиты, имеющие наглость издеваться над людьми и животными.

— До сих пор не могу понять, что вам от меня нужно.

— Знаете, я не хотела бы сдавать их полиции или жаловаться в школу. Всё это мелко и очень походит на доносительство. Я даже на папочку Жукова не подала в суд, хотя могла бы. Он в своей лаборатории тоже, знаете ли, преуспел в живодёрстве.

— Вы скажете наконец…

— Да! Извините. Вы теперь звезда. Окружены прессой и прочими разными штучками. На телевидении любимый гость. Если возможно, скажите о них прямо в камеру, чтобы на всю страну. Мол, такой и такой издеваются над людьми и животными. Чтобы от них все отвернулись. Сделаете?

— И всё?

— Да. Сущий пустяк.

Отвечать Безбородов не стал. Конверт спрятал во внутренний карман полушубка. Вытер шапкой пот со лба, забыв о салфетке.

— Поехали, Варфоломей Петрович.

Молчаливо жующий очередную конфету Бармалей мотнул головой. Зажужжал мотором автомобиль, пристроился в хвост скорой помощи. Запел приёмник:

Казалось, тьма одиночества опять окутывает окружающее пространство, затягивает в себя, начинает поглощать потихоньку и тело, и душу. Миллиметр за миллиметром. Странная закономерность: чем больше народа ошивается вокруг тебя, тем голоднее становится твоё одиночество. Тем сильнее ему хочется тобой пообедать. Зоя, собака, снежный городок, любимая работа, мама… Они бросили тебя один на один с ненасытным чудовищем, способным истребить едва зарождающееся счастье.

Он позвонил Зое из гримёрки телецентра.

— Я на лекции, Мироша. Потом перезвоню.

— Не нужно. У меня съёмки. Я просто хотел услышать твой голос.

Гудки…

Что там в конверте? Чьи фотографии? Нужно ли знать, кто досаждал тебе и пакостил последние несколько месяцев: подкладывал на коврик сюрпризы, ронял ведро с водой на голову, устраивал каждодневные неприятности? Зачем тебе это знать? Возможно, всё, что происходило во имя твоего же блага? Чтобы ты смог стать тем, кем пытаешься стать. Они не враги, они… Ты сам делал так в детстве. Подростки часто жестоки. Самоутверждение на чужой слабости — видимый путь. В их возрасте сердце ещё недостаточно зряче, чтобы увидеть все пути. Оно прозревает постепенно. Через собственную боль, пустоту и утраты. Нет, он не хотел знать, кто на фотографиях. Он разорвал конверт и выбросил в урну. Нужно дать детям шанс. Тем более они давно не тревожили его. Возможно, их сердца просыпаются именно в эти минуты, в эти дни. Не стоит мешать.

На выходе из телецентра его ждала машина Бармалея. Жанна Альбертовна выглядывала сквозь приоткрытое окно, сощурив чёрные глазки. Он прошёл мимо, сделав вид, что не заметил. Оглянулся на сигнал клаксона.

— Я пройдусь. Погода хорошая. Воздух.

— Дождь обещают, — Бармалей открыл переднюю дверцу, приглашая Мирона прокатиться.

— Каждый день обещают. А его нет. И не будет. До самого Нового года.

— Ты сделал, что от тебя требовалось?

— Да, я именно это и сделал.

Его уже окружила толпа и зашептала, забубнила, закричала просьбы и требования разными голосами. Он занырнул в неё, словно в реку, и поплыл. Папа когда-то научил его плавать. «Теперь ты как рыба в воде», — говорил он и смеялся. Папа часто смеялся. «Любая среда — это всего лишь аналог озера. Научись держаться на плаву. Если сразу не утонешь, то обязательно поплывёшь». Душок салона Бармалеевской машины вдруг снова отчётливо засвербел в носу и остался внутри гниловатым ароматом прибрежной тины. Автомобиль соседа насквозь провонял водорослями. Мирон даже удивился, что сразу не узнал этот запах.

— Дедушка, айфон. Очень нужен айфон. Очень.

— Будет. Всё тебе будет, если целый год вёл себя хорошо.

— Я написал письмо тебе, дед. Слышишь. Я целую вечность никому не писал писем, а тебе написал.

— Подумай о тех, кому ты не писал целую вечность. Напиши им. И всё тебе будет.

— Дедушка, моему старшенькому. Айфончик. Пожалуйста.

— Всё будет, если заслужил. Не нужно бы вам на холоде-то. Идите домой.

— Дедушка! Дед! Дед Мороз…

Тяжело понять себя в такие минуты. Особенно, если знаешь, что в запасе всего десять свободных желаний. Десять! А так хочется остаться другом всем этим симпатичным людям. И чтобы они знали и чувствовали. Они ведь друзья! Но десять желаний не осчастливят всех. Если только не научишься управлять посохом.

Удивительно, но сейчас люди не утомляли, как несколько часов назад. Ему хотелось общаться, нравилось быть в центре внимания, ощущать потребность в себе, нужность. Он фотографировался с детьми и взрослыми, раздал автографы и обещания, не сильно заботясь о последствиях. Это была его битва с одиночеством. Его озеро, в котором он пытался плыть.

* * *

Странная неделя. Она и в памяти осталась странной, словно глава из книги неизвестного писателя. Непонятно одно — если он придумал и написал всю эту чудесную историю с перевоплощением, почему не додумал последнюю неделю? Она ведь могла стать значимой в жизни главных героев, могла всколыхнуть души, изменить ход жизни, заставить задуматься. Так много могло бы произойти в их самую странную неделю, но не произошло. Целая неделя обыкновенных будней: поздравления, подарки, телевидение, газеты, рекламные кампании, совещание у шефа. Навязчивые потребители чудес. Новые друзья, не успевавшие появляться и исчезать. Странная дружба, странные люди, странная неделя.

В один из дней он встретился с Бармалеем, догнав его возле лифта.

— Здравствуйте, Варфоломей Петрович. Как ваша Жанночка поживает?

— Да вот, — опустил глаза Варфоломей, — решили пожениться.

— Ух ты! Вот это новость. Поздравляю.

— Спасибо. Двадцать лет прошло, как моя умерла. Думал, никогда не женюсь. Так бобылём и проживу остаток дней. Но дрогнуло сердце.

— Сердцу не прикажешь.

— Это да. Что есть, то есть.

Варфоломей хрустнул сухариком. Подмигнул и вошёл в лифт. Мирон шагнул следом.

— Скажите Жанне Альбертовне, пусть она не обижается, что я детей не стал трогать. Не по мне это. Не по моей натуре.

— Доброта многих сгубила. Впрочем, Жанночка не обижается. У нас сейчас забот выше крыши. Домик её продать нужно, от бабушки достался. Не нужен тебе? В черте города. Крышу подлатать и живи.

— Нет. Я обитатель городских джунглей. В тишине вяну.

— Ну, было бы предложено. Бывай, Морозище.

— До свидания.

Бесконечное число раз звонила Зоя, считала часы до встречи, вздыхала, что скучает. Мирон тоже звонил и тоже скучал. В свободные минуты пытался приручить посох. Смотрел на снег, на людей под окнами, не вылезающих из гаджетов. Выходил к ним, общался, даже рассказывал сказки.

— Айфон, дедушка!

— Айфон… айфон… айфон…

Его носили на руках, приглашали в гости, пытались задобрить пирожками и пончиками, даже салом и солёной рыбой. На несколько дней он стал главным волшебным символом города и первым другом его жителям. Что ни говори, а все немного верят в сказку и хотят, чтобы она сбылась. Детство живёт в каждом.

— Нужна ещё одна ёлка, шеф. Подарков не хватает.

— И не хватит. Вы же не думаете облагодетельствовать всё имеющееся в наличии народонаселение. Весь, так сказать, электорат. Это невозможно в принципе. Рекламная кампания — всего лишь рекламная кампания.

— Но они разуверятся во мне, шеф.

— Мирон Кузьмич. Главное, чтобы вы сами в себе не разуверились.

— Как я могу?

— Вот и славненько. Впереди Новый год, Рождество. Без работы не останетесь. Не переживайте. Мы вам поможем. Загрузим.

В четверг вечером он объявил адептам секты «Свидетелей Деда Мороза», что чудеса на исходе, поэтому хватит не всем. Его едва не поколотили. Вернее, чуть было не разорвали на куски, обложили ругательствами и написали не совсем литературные выражения на двери подъезда. С утра в пятницу на месте обычного столпотворения топтались уныло несколько особо рьяных его поклонников.

— Мироша! Мироша, я завтра приеду, слышишь. Я привезу тебе подарок.

— Ты сама подарок.

— Это понятно, но есть кое-что интересное для тебя.

— Приезжай, Зоя. Холодно.

— Надень тёплые носки, Мирошечка, и пей чай с мёдом.

Два раза он заходил к Зоиной маме, колол дрова. Занятие, что надо! Для настоящего мужчины. Ирина Аркадьевна угощала его борщом и варёной картошкой с чрезвычайно вкусной подливкой.

— Спасибо, Мирон Кузьмич. Моя Зоинька в надёжных руках.

«Если бы», — думал он и поддакивал.

Зоя звонила ещё и ещё. И наконец…

— Я сегодня вечером выезжаю, а завтра смогу поцеловать тебя, Мироша.

— Завтра? Значит, завтра — уже суббота?

— Ну, конечно. Конечно, суббота. Должна же она когда-нибудь наступить!

Он запланировал на вечер большую уборку. Шёл домой и думал, с чего бы начать — с горы посуды в раковине или мытья полов? А может быть, с пыли — её всегда скапливается много в самых разных местах. Откуда берётся пыль — вечная загадка.

«Обманщик, — неслось ему вослед, — лгун, обещалка липовая, недомороз…» Прилетел снежок в спину и один над головой. Безбородов вошёл в подъезд, вызвал лифт… Приехала собака.

— Собака!

— Безбородов!

Вернее, конечно, собака так не закричала, а всего лишь залаяла, но Мирону показалось, что она закричала именно так: «Без-бо-ро-дов!» После чего бросилась к нему на руки и принялась облизывать лицо.

— Ты плакал? — снова спросила собака.

— Нет, устал. Просто очень устал. Где ты была?

— Гостила у дальних родственников.

— Очень дальних?

— Гав! Гав-гав-гав!

Она больше не отвечала, только лаяла звонко на всю площадку. Дома он угостил её разными вкусностями: котлетой и сосисками.

— Собака!

— Гав!

— Друг! И айфон тебе не нужен. Вот ведь как, а!

Вдвоём порядок навели быстро. И спалось хорошо, легко спалось, будто на мягком облаке. Ничего не мешало. За ночь во дворе навалило столько снега, что дворники вышли на работу на два часа раньше. Даже трактор им на подмогу приехал — вот сколько снега навалило. Целые горы. Как в детстве.

* * *

Болеть, конечно, дело полезное, но быстро надоедает. Особенно, если организм у тебя полон задора и неукротимого огня, требующего открытого пространства для яркого горения. Горение должно быть непременно ярким, тлеть Колька Жуков с детского сада не желал. И друг его, Валерка Клюев, происходил из той же породы ярко горящих. Иногда Жукову казалось, что Валерка не просто костёр, а настоящий вулкан: с такими фонтанами искр и пепла он влезал уверенно в какую-нибудь новую историю и тянул в неё за собой остальных. Остальные могли быть разными, но курносый нос Жукова всегда маячил в массовке на первом плане. А потом они каким-то образом подружились, срослись локтями и помыслами. То есть двигаться и мыслить начали в одном направлении. Клюев рвался вперёд, Жуков сдерживал и проявлял осторожность — идеальный тандем. Почему они прицепились к Безбородову однажды, теперь никто уже не помнил. То ли довели его белые ботинки, особо раздражающие в общей серости школьных будней, то ли необычайная флегматичность, когда человеку вообще всё равно, что вокруг него происходит. Захотелось проверить предел. Не из вредности, а только ради эксперимента. Ну да ладно.

К среде Жуков почти совсем выздоровел, и с утра, когда родители работали, скрытно вышел на улицу.

— Привет. Не кашляешь больше?

Валерка появился из-за угла, обернулся и махнул кому-то рукой.

— Привет. Нет, не кашляю. Сопли только немного текут.

— Это не сопли, а лишний мозг через нос вытекает.

— Может и так. Мне лишнего не нужно. Идём?

— Сейчас. Погоди. Вот. С нами пойдёт.

— Ромашкина?

Покрасневшие от болезни и заплывшие от трёхдневного сна глаза Жукова поползли навстречу приближающейся девочке, будто они крепились основанием своим на длинных улиточных усиках и вот-вот должны были отделиться от лица. Но вовремя остановились.

— Ага. Маша. Я ей рассказал, ты же не против?

— Нет. Не против. Но мог бы и предупредить.

Невидимые усики втянули Колькины глаза обратно вглубь головы, под шапку. Клюевские глаза в это время сияли миллионом огней, и сам он блестел и переливался, словно новогодняя ёлка. Глупая улыбка во весь рот не оставляла сомнений, что никак Валерка не мог его предупредить. Совершенно никак. К тому же у него напрочь отсутствовали сопли. То есть излишками мозга Валерка не обладал. А по мере приближения Ромашкиной, даже тот мозг, что был в наличии, распадался на отдельные малозначительные составляющие. Жукову даже показалось, что если сейчас Клюев подпрыгнет, то он услышит звон этих самых составляющих в пустоте головы товарища. Колька усмехнулся, но озвучивать видение не стал. Махнул однокласснице с максимально безразличным видом.

— Привет, Маша.

— Привет.

— Ангиной не боишься заразиться?

— Да ладно пугать-то, Жуков. Принимаете меня в команду?

Друзья переглянулись, ударили по рукам.

— Принимаем.

— Тогда, чего стоим? Поехали.

Уже на подходе к таинственному дому Жабы Альбертовны забытый на несколько дней мандраж зашевелился, задёргался и вернулся. Предательски поползли по спине колючие ледяшки-мурашки. Ноги стали ватными и при ходьбе подрагивали. Язык во рту будто опух и мешал выговаривать слова. Симптомы у друзей совпадали. Рвалась в бой только Ромашкина, с энтузиазмом подгоняя своих неторопливых спутников.

— Стоп!

Жуков, как всегда, решил проявить осторожность. Клюев выдохнул и остановился, привалившись спиной к старому тополю. Ромашкина скривилась, прошептала что-то нервно, но подчинилась.

— Что опять?

— Надо стратегию выработать и тактику.

— Ты у нас главный стратег, Коля, вот и вырабатывай. А мы послушаем.

Возражать другу Жуков не стал. Продолжил.

— Нужно кому-то на стрёме остаться. Мало ли.

— Я не останусь, не для того ехала.

— И я не останусь.

— И я… Значит, идёт втроём и держимся вместе. По комнатам не разбредаемся. Ничего подозрительного руками не трогаем. А если тронули, то кладём на место, как лежало. Если находим что-то волшебное…

— Волшебное?

— Да, Маша, волшебное. Необычное. Сказочное.

— Сундук, например, а в нём яйцо? А в яйце смерть Кощеева?

— Может, и так. Или кожу лягушачью.

— Лягушачью я бы примерила.

Из Клюева вылетел неожиданно дерзкий смешок. Жуков чихнул и вытер нос платком. Посмотрел укоризненно на Ромашкину, скопировав взгляд своего отца, обнаружившего двойку в дневнике сына.

— Ты, Маша, вроде бы и отличница, а иногда такую ахинею несёшь, что стыдно, ей-богу. Примеришь — и останешься жабой навсегда. Может быть, Жаба Альбертовна только и ждёт, когда её кожу такая, как ты, примерит. Чтобы самой освободится от колдовства и стать обычным человеком.

— Это ты, Жуков, ахинею несёшь. Если у меня была кожа, с которой я иногда могла бы превращаться в лягушку, я ни на что её не променяла бы. И никогда бы не захотела стать обычным человеком.

— Всё обычное — скучно, — подал голос из-за тополя Клюев.

— Ладно. Идём, заходим и держимся вместе. Первый — Валера, потом — Маша, я — замыкающий.

— Тогда за мной.

Валерка оттолкнулся от тополя, скрипнул калиткой, огляделся и сделал шаг во двор. Рысьей походкой скользнул до крыльца, поднялся на одну ступеньку, оглянулся. Друзья тоже остановились и оглянулись. Клюев мог поклясться, что слышит, как дребезжат и подпрыгивают испуганными лягушатами сердца его товарищей. У него самого желудок свернулся в маленького незаметного головастика, сжался и квакнул ни к месту. Клюев покраснел от неожиданности, но, поняв, что никто ничего не слышал, сделал ещё два шага. Вот дверь с большим железным замком, покрытым ржавчиной или мхом из сказочного леса. Ещё шаг… Правая нога ушла в пустоту. Доска под ней перевернулась и в точке встречи с коленкой сделала мальчику больно.

— Ай!

Из образовавшейся дыры смотрела на Валерку кучерявая детская голова.

Волны страха и боли смешались, завертели и едва не унесли отважного сыщика в обратном направлении до автобусной остановки, но хватило силы воли перетерпеть, не побежать, остаться. Да и гордость не позволила. Чего-чего, а гордости у Валеры Клюева имелось в достатке. А где её ещё использовать, если не здесь и сейчас, рядом с объектом своих воздыханий и ежедневной тоски? Доска со скрипом заняла прежнее место.

— Кого ты там увидел? Жабу?

Плечо друга — всегда полезное дополнение к гордости. На него можно опереться и потереть ушибленное колено. Очень помогает. Ромашкина приподняла доску.

— Кукла! Детская кукла. Потерялась, наверное. Словно живая, смотрите. Сейчас достану. Вот она.

— Так вот, кто напугал тебя в прошлый раз! А говорят, снаряд два раза в одну воронку не падает. Падает. И одна доска два раза по одному колену лупит.

— Да ладно тебе, Коля. Я в прошлый раз и испугаться-то не успел. Помню, всё поехало, поплыло, по ноге шлёпнуло… И глаза эти из-под крыльца, будто горящие. Лампочки в них впихнуты, что ли?

— Нет, Валерочка. Ничего в них не впихнуто. Обычная куколка. Потерял кто-то, наверное. Или на крыльце оставил, а она в дыру закатилась. Возьму себе в коллекцию. Что-то в ней есть.

— Э! Отличница! Договорились же ничего руками не трогать. А если трогать, то складывать так, как было. Верни куклу на место.

Жуков даже ногой притопнул и состроил гримасу строгого командира.

— Да ладно тебе. Она всё равно потерялась. А у меня для неё подруги есть. Не соскучится.

Кукла скрылась в квадратной девчачьей сумке розового цвета. Устроилась там удобно, притихла, словно прислушивалась к разговорам снаружи. Но о ней больше не говорили. С исчезновением куклы пропала колючая холодность её глаз. Спорить и вспоминать о ней не хотелось. Хотелось открыть замок и проникнуть внутрь заколдованного дома.

— А он и не закрыт. Прикрыт только. Странно. Холодный.

Валерка потянул дужку из петли, замок поддался, дверь приоткрылась. «Заходите, заходите. Только вас и ждали. Остальные давно собрались», — так всё это выглядело со стороны.

— На мышеловку похоже, — почесал голову Жуков и закашлялся.

— Да, стремновато как-то. Будто специально заманивают.

Клюев зачем-то постучал друга по спине.

— Ну вы и герои. А ещё мужчины. Знала бы, что вы такие боязливые и нежные, не пошла бы с вами никогда.

— Это кто тут боязливый? Ты говори, да не заговаривайся.

Выдохнув, Валерка исчез в тёмном дверном проёме. Следом за ним нырнул Жуков, не забыв окинуть спутницу презрительным взглядом. Мол: «Не заговаривайся, ага!»

Спутница постояла пять секунд. Достала куклу из сумки и положила на прежнее место. В конце концов Жуков прав. Но это же не значит, что она должна ему безоговорочно подчиняться. Посмотрела по сторонам, не следит ли кто за ней. Тишина. Только ветер свистит в прохудившейся крыше, да вороны покаркивают нервно. Вошла.

— А где тот, который должен быть замыкающим? Бросили меня, значит, да? Тоже мне — джентльмены! Чем это здесь воняет?

Запах ударил в нос и закружил голову, но Маша всё же прошла дальше — через небольшую кухню с печкой в единственную комнату.

— Что молчите? Чем воняет, спрашиваю?

— Да вот…

Левой рукой зажимая нос, Валерка повёл правой, словно белый лебедь крылом, мол, сама посмотри — вот оно всё, перед глазами. Жуков медленно двигался вдоль деревянных стеллажей в несколько рядов плотно уставленных банками. Нет, не с квашеной капустой и всевозможными соленьями, как можно было подумать. И не с компотами и вареньем. В банках колыхались в вязкой жидкости, как космонавты в открытом космосе, законсервированные тельца мёртвых лягушек. Серые, белые, жёлтые, красные, большие и маленькие, гладкие и пупырчатые, зубастые и не очень.

— Что это?

— Жабы, Маша. Кто-то так сильно их любит, что закатывает в банки, обрекая на вечность.

— А ты, Валерочка, философ. Не перестаёшь удивлять.

— Тебя ждёт ещё много открытий, — сказал, почувствовал, что краснеет, и отвернулся.

У Жукова получился чудесный пересвист, когда он выдохнул использованную порцию воздуха. Колю распирало от возмущения.

— И эта женщина что-то имеет сказать моему папе? Поразительно!

— Чему ты удивляешься, Коленька? Жанна исследует лягушек и помогает им, а твой папа ими удавов кормит. Так ведь?

— Да, мой папа исследует удавов. И что из этого?

— А то — они же непримиримые враги. Удавы твоего папы жрут лягушек Жанны.

— Хорошо не жареных, — схохмил Клюев. — А с чего ты взяла, что она их исследует?

— Оглянитесь вокруг, сыщики. Смотрите и читайте. Читать-то вас должны были ещё в первом классе научить.

— Ну ты и язва!

— Какая есть! Не советую никому меня перевоспитывать.

Стены комнаты снизу доверху были увешаны красивыми картинками: дипломами, сертификатами и ещё какими-то, наверное, очень важными документами, обрамлёнными тонкими разноцветными рамочками. В красном углу стоял на полочке рядом с иконкой, судя по размерам и расположению, самый важный документ из всех представленных. Он-то Машу и заинтересовал в первую очередь.

— А это что за диплом? Коля, прочти, он прямо перед носом у тебя. Выше смотри. На полочке. Сможешь?

— Так ведь научили в первом классе. Смогу, значит. «Семихвостовой Жанне Альбертовне присваивается учёная степень доктора биологических наук…» — промямлил Жуков, почти не открывая рта. — Это Жабе, что ли? Доктора наук?

— Выходит так, мальчики. А это всё вокруг, получается, — её импровизированная научная лаборатория? Выглядит жутковато. Но кое-что проясняет.

— «Международная премия! Награждается Жаба Альбертовна за весомый вклад в борьбу с лягушачьим гриппом». Ого! Есть и такой!

Жуков прищёлкнул языком и противно хихикнул. Продолжил чтение.

— «Награждается за спасение лягушек Южной Америки от жабьей лихорадки». «Награждается за разработку программы мелиорации земель в целях предотвращения вымирания популяции песчаной жабы». «Награждается за…»

Перехватив эстафету у друга, Клюев старательно выговаривал слово за словом, останавливаясь в особо значимых, по его мнению, местах.

— «За разведение лягушки обыкновенной в непригодной для жизни местности». «За расшифровку лягушачьего языка и перевод на русский язык брачных песен лягушек бассейна Амазонки». «За книгу «Лягушки, которых мы потеряли»«. «За…»

Дальше продолжила Ромашкина, пытаясь переводить с английского близко к тексту.

— «За открытие и исследование нового вида земноводных: квакша шестилапая пупырчаторылая». «За победу в международном конкурсе «Лягушачий досуг», номинация «Танцы серой жабы»«.

— По-моему, перебор с жабами на сегодня. В голове уже лягухи прыгают и всё шиворот-навыворот становится. Потолок внизу, пол вверху. Срочно нужно на воздух. Иначе нас здесь всех в бараний рог завернёт.

Клюев бочком направился к двери. Жуков снова выдохнул шумно с присвистом и пошёл следом. Ромашкина задержалась.

— Тоже мне, сыщики. А шкуру лягушачью кто за вас искать будет? Кроме того, не мешало бы всю эту красоту омерзительную запечатлеть. На память о первой совместной вылазке, так сказать.

Она достала айфон, сделала несколько снимков. Заглянула в печку — пусто, только зола да уголёк. Открыла парочку ящиков в прихожей, проверила под скамейками. Ничего.

— Ладно. Хватит для начала.

Направилась к выходу. Именно в это время звенящую тишину пригородного захолустья разорвал на мелкие кусочки страшный душераздирающий крик Клюева и глухой звук удара. Или падения. Сердце сжалось, распрямилось быстрой пружинкой и вытолкнуло хозяйку на помощь двум бестолковым напарникам.

Оказалось, Валерка снова наступил на сломанную доску, и она, конечно, шарахнула его хорошенько. От души. Теперь уже с другой стороны. Чуть пониже спины. Жуков хотел рассмеяться, но перетерпел. Друг всё-таки, хотя может и врезать. А что Ромашкина? Пружинка её сердца то сжималась, то разжималась, почти лишая возможности дышать, а не только говорить.

Возвращались молча. За всю дорогу не встретили ни одного даже самого неказистого местного обитателя. Шавка мелкая было привязалась, но через минуту отстала. На остановке расхохотались и долго не могли остановиться.

— Слушай, Жук, — икая, заговорил Клюев, — а ты у папы лягушек добыть можешь?

— Сколько? — утирал рукавом слёзы Жуков.

— Много! Чтобы шурум-бурум Жабе Альбертовне устроить.

— Какой шурум-бурум?

— Хочу её кунсткамеру оживить. Представь — заходит она в дом, а экспонаты по комнате разбежались.

— Зачем, Валера? — вмешалась Маша. — Ты же сказал, что вы не пакостите больше никому. Даже слово дал.

— Ты ей слово дал? Ну дела! Хотя, я тебе тоже говорил, что больше подобными делами заниматься не хочу. Надоело.

К Жукову снова вернулся кашель, заставил его поднять воротник и втянуть в него голову. Клюев икнул и отвернулся.

— Жаль. Такая идея зря пропадёт.

— Поехали, горе-детективы. Наш автобус.

Автобус остановился, фыркнул и впустил в себя замёрзшую троицу, снова фыркнул, качнулся и покатился по свежему гололёду, слегка поёживаясь.

* * *

— Давно я в пять часов утра не гулял по городу. Спасибо тебе, собака. Эх! Красота. Новым годом пахнет. Детством. Слышно, как снег падает, как деревья молчат.

Собака между тем сделала своё дело и с радостным визгом вспахала носом белую целину снежного поля. На ровной, искрящийся под фонарями, поверхности остался косой неглубокий шрам.

— Будто на душе у меня. И всё вроде бы хорошо, а больно внутри. Почему? Не знаешь, дружище?

Собака улыбнулась, показав длинный розоватый язык, и позвала за собой кивком головы. Мол, чего стоишь, побежали.

— Ты думаешь? Тогда держись-берегись. Поймаю!

Снежное поле взорвалось белой пылью, когда человек прыгнул вслед за собакой, поймал её и упал вместе с ней в холодное пушистое небо, опустившееся на землю. Они устроили шуточную возню с негромким лаем и хриплым смехом, после чего побежали, обгоняя друг друга, почти до школы. Здесь стояла тихая безжизненная темнота, словно школа специально выключила свет, чтобы спокойно поспать после дневной суматохи. Безбородов стянул с головы шапку, отряхнул с неё снег и замер, тяжело дыша.

— Пойдём, собака. Не будем мешать. Пусть школа поспит. Ей, брат, знаешь, порой больше нашего достаётся. Нагулялся? Доволен?

Весёлое трепыхание хвоста выражало бесспорную радость и полное удовлетворение.

— Спасибо тебе, что вернулся. Завтра и Зоя должна приехать. Вернее, сегодня. Соскучился по ней? Вот и я тоже. Бежим домой.

Он надел шапку задом наперёд и побежал за собакой, раскинув руки, словно крылья.

А небо всё падало, заметая землю, будто решило целиком переселиться в один маленький уютный дворик небольшого, но древнего города над широкой рекой.

— Зо-яяяяяааа!

С вокзала она поехала к Безбородову, решив дать маме поспать подольше. Хотя и сказала ему по телефону, что сделает наоборот — сначала поедет домой. Именно поэтому уговорила не встречать. Ну и что. Передумала. Взяла такси и прикатила. Открыла дверь своим ключом. Остановилась в прихожей, разглядывая мокрый коврик, такую же шапку и куртку. Скинула сапожки. Осторожно, на цыпочках прошла в комнату.

— Эй! Мироша! Мирошечка!

Собака, тихо похрапывающая у кровати, дёрнула лапой, нехотя подняла голову и зевнула. Увидев Зою, подскочила как ошпаренная, запрыгнула на мирно, по-младенчески спящего Безбородова, и залилась весёлым лаем.

— Чтоб тебя…

Дёрнувшись всем телом, Безбородов ударился головой о стену, вскочил взлохмаченный, с выпученными глазами, не понимающий где он, кто он и зачем. И что это за вертящееся, визгливое шерстяное существо, каким-то образом оказавшееся у него на руках. Узнав Зою в дверном проёме, улыбнулся до ушей и сделал шаг навстречу. С кровати. Бабахнулся всей передней поверхностью об пол, выронив из рук собаку, которая тут же начала метаться между ним и Зоей, не зная, радоваться или огорчаться.

— Мироша!

Зоя присела рядом и помогла подняться.

— Мироша, ты цел? Я не хотела…

— Ууууу! — голова болела и спереди, и сзади. Ныло колено. — Зоя! Что это было?

— Узнал! Значит, в порядке.

— Ага! В полном! Уууууу!

— Где болит?

— Лучше спроси, где не болит.

Сквозь гримасу боли показалась улыбка. Сон окончательно развеялся. Реальность снова принимала устойчивые формы. Зоя прижала его голову к своей груди и принялась укачивать, словно младенца.

— Бедный мой, Мироша, бедный мой бедный.

— Собака вернулась.

— Бедная собака, бедная, бедная.

— Собака-то почему бедная? Зоя. Ау! Ты плачешь?

Слезинка упала ему на нос и потекла по щеке. Он вырвался на волю и заключил любимую в объятия, пытаясь успокоить поцелуями.

— Глупая, не плачь. Всё хорошо.

— Ты чуть не убился из-за меня.

— Ерунда. Бывало и хуже.

Собака вначале прыгала вокруг, а потом легла у двери и в умилении наблюдала, как плачут и смеются, обнимаясь и целуясь, два её любимых человека — Безбородов в трусах в горошек и Бумбошкина в розовом китайском пуховике. Идиллия, она и в Африке идиллия, чтоб её.

— А знаешь?

— Что?

— Я привезла тебе подарки.

— Да ты что? Зачем?

— Потому что я тебя люблю. Ты забыл?

— Нет, не забыл. А у меня есть торт для тебя. Сейчас кофе сварю.

— Вари. А я в — душ. Устала с дороги.

— Конечно.

Он перешагнул через собаку и пошлёпал босыми ногами на кухню. Обернулся в прихожей у зеркала и обнаружил вдруг, что одежды на нём, кроме белья, совсем никакой. Рассмеялся, не сдерживая голоса, вернулся, чтобы надеть штаны и рубашку. Пригладил седую бороду и фиолетовую шевелюру, остановившись рукой на выпуклой шишке на затылке.

— Н-да! Видок у тебя, Безбородов! — усмехнулся и пошёл варить кофе.

Под окном гудели новые друзья, готовые носить на руках и петь гимны за возможность прикосновения к чуду. Они снова появились, несмотря на недавнее разочарование. Но что он мог им дать сегодня? Сил на то, чтобы осчастливить всех, не хватало. Одинокий шарик на стоявшей в углу, будто наказанной за непослушание, ёлке вопил об этом всеми своими блёстками.

Зоя подошла сзади. Обняла. Заставила зажмуриться.

— Представляешь, в столице — дождь и мерзкая слякоть. И всю дорогу — дождь, дождь, дождь. А в нашем городе — настоящая зима. Как в сказке.

— Как в сказке!

Не открывая глаз, он прижался щекой к её щеке.

— Тебя даже по центральным каналам показывали. Я смотрела и гордилась. Теперь у тебя много друзей. Всё как ты хотел.

— Да. Всё, как я хотел. Только…

— Что?

— Без волшебства я им не нужен. Остался последний шар. Скоро всё закончится.

— Разве же это волшебство — подарки, оплаченные спонсором?

Развернувшись, он поймал её взгляд и не смог выдержать. Отстранился. Отрезал от торта два кусочка, разложил по блюдцам. Налил кофе. Задумался.

«А снег? Снег — это разве не волшебство? Посмотри! Его сделал я», — хотел сказать так, но сказал:

— Я научусь управлять посохом, и все чудеса будут у меня в кармане.

— И тогда друзья построятся в караваны, словно двугорбые верблюды, и пойдут за тобой даже через бесконечную пустынную сушь? Только помани.

— Ешь. Вкусный торт.

— Айфон никого не сделает счастливым, Безбородов.

Он уронил ложечку в чашку. Несколько горячих коричневых капель, совершив беспосадочный перелёт, приземлились на его голубой рубашке, оставшись незамеченными.

— Посмотри, — открыв нижний шкафчик, Мирон дал возможность вывалиться наружу письмам. Открыл соседний. Следующий. — Ещё в прихожей. На балконе — мешок. И все они считают, что станут счастливы, получив айфон.

— А ты? Ты станешь счастлив?

— Не во мне дело.

— Подожди.

Девушка и собака вышли в прихожую.

— А знаешь, — его голос дрогнул и почти сорвался на крик, — ты права. Единственное чудо, которое подарило мне тебя, — инвалидная коляска для дедушки мальчика Вани. Если бы не она, ничего бы не было.

— Ты так думаешь?

Возможно, минуту назад Безбородов бы ещё сомневался. Но минута — это бесконечная прорва времени.

— Да!

Она обняла его одной рукой за шею, он подхватил её за талию.

— Сейчас я тебя буду огорошивать! Готов?

Под весёлый лай собаки Зоя Бумбошкина водрузила на стол литровую банку с разноцветной крышкой и жёлтым содержимым.

— Огорошиваться тобой — моё хобби, ты же знаешь. Что за приворотное зелье? У какой Бабы Яги ты его выманила?

Чтобы рассмотреть банку пришлось выпустить из рук девушку.

— Обижаешь! Это волшебное лакомство от настоящей Снегурочки. Твоей собственной, между прочим. А ну, Дедушка Мороз, где тут у тебя тарелочки нужной формы и глубины?

В кружении и мерном тявканье собаки тоже чувствовалось что-то волшебное, как в заклинаниях древнего шамана. Только бубна ей не хватало до полного сходства.

— Тяф-тяф! Мне бы тоже чем-нибудь о-го-ро-шить-ся. Тяф-тяф-потяф. Растяф-тяф-тяф. Так-растак.

За посудой у стены Зоя заметила конверт, подцепила его ногтем и вытащила следом за тарелкой. Бросила письмо на стол.

— Они у тебя везде? Открой-ка баночку. Мужчины есть в доме? Ау!

— А, да! Где-то были. Сейчас.

Пришлось оторваться от созерцания банки и повернуть крышку. После чего торжественно передать открытую ёмкость своей собственной Снегурочке.

— Вот!

С помощью Зои и столовой ложки часть содержимого банки перекочевала в тарелку.

— Что это? Жёлтая малина?

— Морошка! Мирошка-морошка. Ты же хотел попробовать.

— Хотел… Ты бродила по заснеженным болотам столицы и собирала для меня морошку?

— Почти. В столице есть всё. Пробуй.

Ягода оказалось кислой, вяжуще-терпкой, но вкусной. «Мирошечка! Мирошка-морошка», — смеялась Зоя. «Мирошка-морошка», — улыбалась из детства мама. Из-за её плеча выглядывал папа — как-то грустно, виновато, будто просил прощения, что ушёл раньше времени. «Мирошка-морошка. Мирошечка». Мирон перекатывал во рту воспоминания — от зубов к горлу, от щеки к щеке. Смаковал их на языке. Пропадал в них, растворялся в их вкусе, боясь проглотить — вдруг исчезнет и больше не вернётся. Как папа и мама. «Мама, у меня есть Зоя. И собака. Папа, помнишь, мы хотели завести собаку? У меня теперь всё есть. Вы можете больше не опекать меня. Я теперь — сам. Сам».

— Мирон!

Голос Зои смешался со вкусом морошки, проник в детские воспоминания и вырвал его из них, одним рывком протащив сквозь вязкую ягодную мякоть. Соображалось с трудом.

— Огорошила, так огорошила. Второй раз за утро.

— Получилось?

— Не то слово!

— У меня ещё носки новогодние для тебя есть. Красивущие, тёплые, мягкие…

— Это уже — через край. Оставим носки на вечер.

— Хорошо! — она перестала улыбаться. Перед ней лежало на столе раскрытое письмо. — А скажи мне, Мирошечка. Ответь. Ты скрипочку мальчику подарил или за айфонами её не заметил?

— Скрипочку? — пришла музыка из подзабытого уже цветного сна, однажды напугавшего его неприятным пророчеством. — Какую скрипочку?

— Мироша! Посмотри в мои красивые глаза.

А что, собственно, смотреть? Ну, не дарил он скрипочку. Потому что всю жизнь мечтал о друзьях. Он ещё с детдомовских времён помнил истину: «У кого — возможности, у того — друзья». И вот они появились — возможности. Почему бы ими не воспользоваться? А скрипочка… Для слабых.

— Мироша!

— Что?

— Я знаю, почему не работает посох.

— Почему?

— Ты пытаешься быть Дедом Морозом, а нужно быть собой. Поверить в чудо легко, тяжелее поверить в себя. Поверь в себя и перестань торговаться с судьбой. Будь душевным и бескорыстным. Я знаю, ты можешь. Я тебя такого полюбила. Такого, Мироша. Подари мальчику музыку. Просто так. У тебя есть один шар.

— Просто так? Но в перечне подарков нет скрипки.

— Помнишь, мы делали проект для фабрики музыкальных инструментов? Ты тогда здорово потрудился. Тебе дать телефон их директора?

— Дай! — сказала собака и вильнула хвостиком. Или это такой «гав» у неё получился?

* * *

Одинокие снежинки всё ещё падали на землю, но без особой охоты, как-то вяло, через силу. Будто их выгнали с небес за некую провинность, пропустив мимо ушей всякие оправдания. Ничего, наступит весна, будет возможность вернуться и всё исправить. А пока придётся поваляться в сугробе, подумать о своём поведении. Помечтать. Хорошо, сугробов в этом декабре намело выше крыши. Есть в чём валяться. А то в иной год бывало — прямо с неба всей своей роскошной красотой и в грязную жижу. Всяко бывало. Эх! Что снег? Вода. Вода, ввиду всем известного круговорота её в природе, — штука бессмертная. Другое дело человек. Кто он, что он? Песчинка в горлышке песочных часов: снизу ждут предки, сверху подпирают потомки. И не факт, что кому-то придёт в голову перевернуть часы. Но даже если придёт кому-то, ничего для человека в глобальном смысле не поменяется.

— Да ты отлипнешь когда-нибудь от айфона или нет? Пропал пацан. Был и скис.

Толчок локтем в бок должен был оторвать Жукова от новенького гаджета, вчера подаренного Дедом Морозом.

— Ай! Ты что, Клюв. Я же его чуть в снег не выронил.

Вот уже минут десять они стояли у хоккейной коробки, опираясь на покосившейся бортик, наблюдали за остатками былого столпотворения у подъезда напротив и ждали машину, которая, по прогнозам, сегодня должна заливать каток. Души парней истосковались по хоккею. Ромашкиной просто хотелось покататься на коньках. Развеяться.

— Убери айфон. А то окончательно прокиснешь.

— Как это?

— А так. Как огурец в банке. Иногда человек до поры вроде нормальный со всех сторон, а потом собьётся с пути. И становится невкусным. Неинтересным никому. Даже самому себе. Кислым. Посмотри вокруг: вон их сколько кислых развелось. Один другого кислее.

Жуков спрятал гаджет во внутренний карман, повертел головой. Вот старик в норковой шапке с телефоном в руках, за ним — два подростка, женщина тянет санки с малышом, девушка с парнем… Все на ходу пропадают в телефонах, будто жизнь у них проходит там, а не снаружи. Люди у подъезда, ожидая Деда Мороза, в тайне надеясь на чудо, тоже не выпускают из рук гаджеты. Жуков нахмурился, шмыгнул носом.

— Это потому, что там целый мир. Интересный и яркий.

— Коля, вот мир! Снег, каток, дома, школа, мы с Ромашкиной.

Маша повела рукой в вязаной варежке по торцу бортика, сбрасывая снег внутрь хоккейной коробки. Тоже шмыгнула носом.

— Мир — здесь, — она постучала себя по голове. — Если здесь мира нет, то его нигде нет. Мультики одни.

Машина всё не приезжала.

— А вот и наши Дед Мороз со Снегурочкой, — Клюев ткнул пальцем в направлении знакомого подъезда.

Дело вчера сладилось на удивление быстро. Утром позвонили директору фабрики, а вечером пришёл человек с посылкой. Чудо решили не откладывать в долгий ящик. Тем более идти недалеко — Игнат Савельев жил в пятиэтажке напротив.

Правой рукой Безбородов опирался на посох, левой нёс скрипку в футляре. Одет он был по Дедморозовски, и всем своим видом выражал исключительное благодушие и неподкупное величие. Перед ним из подъезда выбежала собака и тут же пристроилась у тонкой берёзки. Как и дотерпела-то? За ним, поправляя воротник, и щурясь от белого снега, вышла из подъезда Зоя.

Немногочисленные фанаты тут же сомкнулись плотной цепью, на красных от мороза лицах забегали глазки, руки потянулись к Безбородову.

— Айфон, айфон, айфон!

— Мне, мне, дедушка. Я уже две недели жду.

— И мне!

— И мне!..

Зою с непривычки едва не сдуло таким напором обратно в подъезд. Но настоящий боец внутри неё победил труса, и она осталась.

— Больше нет айфонов, друзья. Отныне я могу предложить вам только свою дружбу и хорошее отношение.

С таким Безбородовым Зое нечего было бояться, и она окончательно расслабилась.

— Хотите кофе?

Достала термос из сумки. Начала откручивать крышку.

— Что ты за друг, если чудо зажал. Докажи свою дружбу.

— Что ты за волшебник без волшебства?

— Дед Мороз! Дед Мороз!

— Даёшь айфон!

— Чуда! Чуда! Чуда!

Но Дед Мороз оставался непреклонен. Скала, а не Дед Мороз! Генералиссимус среди волшебников.

— Чудо есть внутри каждого из вас. Ищите.

Собака зарычала, оскалилась, приготовилась к драке. Безбородов шагнул прямо, раздвигая людей, словно кусты у дороги. Преодолел препятствие и пошёл, не оглядываясь, уводя с собой Зою и взволнованного пса. Жаждущие постояли минуту, посмотрели вслед источнику потенциального счастья и разошлись.

— Не сработало детдомовское правило.

— Какое правило, Мироша?

— Да ладно. Главное, что вы со мной.

— Мы всегда с тобой! Да, собака?

Собака уже прыгала, повизгивая, по свежевыпавшему снегу и совсем не слышала заданного ей вопроса. Но если бы слышала, поддержала бы Зою всеми четырьмя лапами и хвостиком.

Домофон удивился Деду Морозу с новогодним подарком, но, почмокав, разрешил войти. На площадке из приоткрытой двери с цифрой «сорок восемь» их встречали три пары глаз: папы, мамы и сына.

— Здравствуйте, уважаемые родители и дети. А кто, скажите на милость, из вас Игнат? Уж не тот ли, кто больше всех?

— Нет, это папа, — дверь открылась полностью, выпустив мальчика. — Я Игнат! Если вы не ищите другого Игната.

— Вот мы сейчас и посмотрим, тот ты Игнат или не тот.

Ожили папа с мамой, засуетились. Первой заговорила мама.

— Да вы заходите в дом, что на площадке-то стоять? Зябко здесь.

— Никак Дедушка Мороз Игнату айфон принёс? Наслышаны о вас, дедушка, и по телевизору видели.

Это папа вспомнил, что тоже с детства умеет говорить, и отодвинулся в сторону, шаркнув тапками, пропуская Мирона и Зою. Собака осталась на улице валяться в снегу с другими собаками.

— К счастью, дорогие мама и папа, ваш сын не так прост, как вам кажется. Можно сказать, вам невероятно повезло с сыном.

— Да? — удивился старший Савельев. — Выиграет Рождественский международный турнир по боксу, тогда я вам поверю.

— Ох уж этот твой бокс, — оживилась мама. — На ребёнке живого места нет, а у него на носу новогодний показ детской зимней одежды нового сезона в губернаторском дворце.

— Твои модные показы делают из ребёнка сущую размазню.

— А ты хочешь, чтобы из него вырос мужлан с отбитыми мозгами? Только и слышу: бокс, бокс, бокс…

— Нет, лучше, конечно, женоподобный нарцисс.

— Боже, у меня снова поднялось давление. Ты доведёшь меня до могилы своим боксом.

Мама исчезла в одной из комнат. Папа, зарычав по-медвежьи, ушёл в другую. В прихожей остались Мирон с Зоей и мальчик, безотрывно смотревший на футляр.

— Значит, ты именно тот Игнат? Правильный?

— Именно тот…

— Держи.

Скрипка лежала в футляре и, кажется, рвалась наружу. Ей было тесно и темно под крышкой, ей хотелось петь.

— Вы пришли подарить мне скрипку?

— Скрипку? — вынырнула в прихожую мама. — Что значит скрипку?

Папа тоже не заставил себя ждать. Реакция его мало отличалась от маминой. Правда, он долго подбирал слова, путался, заикался и в конце концов полностью изошёл на междометия. А мальчик и его волшебные гости будто оказались под тонким куполом, отгородившим их от общего мира невидимой стеной. Сюда не проникали крики, и всё, что творилось снаружи, здесь делалось неважным. Футляр распахнулся — и появилась скрипка. У мальчика перехватило дыхание, заблестели слёзы в уголках глаз. Осторожно, боясь повредить инструмент, он погладил верхнюю деку, тронул гриф, ощутил живое биение струны, провёл пальцами по колку.

— Это мне?

— Тебе! — Зоя улыбнулась и поняла, что сейчас заплачет. — Это тебе. Бери. Играй.

Мальчик взял смычок трясущейся рукой, опустил голову и заплакал.

— Я не умею.

— Ну-ну-ну! Не плачь! — Безбородов приобнял мальчика, пока Бумбошкина вытирала ему слёзы салфеткой. — Просто скажи, почему ты решил, что тебе необходима именно скрипка?

В этот момент лопнула тонкая стена невидимого купола, и появились родители Игната Савельева, до краёв наполненные требованиями, правилами и эмоциями.

— Заберите это, — папа вырвал смычок из рук сына, бросил Зое. — Заберите с глаз долой.

— Папа!

— Тебе нужно готовиться к турниру.

— И к показу, — мама держалась за сердце и нудно растягивала слова, — вы доведёте меня до инфаркта. Вы меня не жалеете, не любите, ни во что не ставите. Я для вас пустое место.

— Извини, брат.

Крышка футляра захлопнулась. Показалось, что скрипка вздохнула тяжело и даже пыталась что-то сказать. Но не успела.

Мальчик плакал. Мирон погладил его по голове, прежде чем выйти за дверь, которую любезно распахнул перед ними старший Савельев.

— Она будет тебя ждать. И дождётся, я тебе обещаю. Если ты не предашь свою мечту.

Спускались молча. Двор переполняли весёлые крики ребятни, пожарная машина заливала каток. Большой и маленький человек лепили снеговика.

— Смотри, Витька, Дед Мороз со Снегурочкой.

— С наступающими Новым годом и Рождеством вас.

В кармане у Безбородова всегда лежала дежурная шоколадка.

— С Новым годом!

— Подождите! Дед Мороз! Дед Мороз, подождите.

Их догонял, застёгиваясь на ходу, падая и поднимаясь, то роняя, то надевая рыжую меховую шапку, разгорячённый и взволнованный Игнат Савельев.

— Подождите. Я хочу, чтобы она жила и дарила музыку. Я хочу научиться музыке. Не той, которую слушают мама с папой. Другой. Настоящей музыке. Которая живёт внутри.

— Игнат, дружище, где ты слышал такую музыку? Где ты мог её слышать, если твоим родителям по душе совершенно другая?

Мирону пришлось отложить в сторону посох со скрипкой, снять рукавицы, чтобы застегнуть мальчику пальтишко и поправить шапку, отряхнуть от снега и то и другое. Зоя достала очередную салфетку.

— Слышите?

Что-то изменилось в лице мальчика. Будто невидимая струна натянулась внутри, дрогнула, зазвенела и увлекла по тропинке к дому, который Безбородов уже много лет считал своим. Подхватив посох, он сунул рукавицы в карман полушубка. Поднял скрипку. Поспешил следом.

— Что? Что я должен услышать?

— Скрипку!

Сквозь детский смех, вороний грай, рычание автомобильных моторов и общую какофонию звуков воскресного города сложно уловить музыку. Тем более, когда всю свою сознательную жизнь ты как-то справляешься без неё, а из несознательной остались в памяти отдельные детские песенки и незамысловатая, но прилипчивая попса. А если ты не знаешь вкуса морошки, как понять, что это морошка? Но Мирон понял. Вернее, услышал. И даже определил источник, к своему великому изумлению. Бармалей Петрович чистил от снега автомобиль, из салона которого, сквозь приоткрытое окошечко выбиралась наружу и порхала над землёй мелодия. И тогда Безбородов вспомнил, на что раньше не обращал внимания: такая музыка иногда пробиралась снизу из квартиры соседа, но умудрялась оставаться незаметной. Она, в отличие от попсы, вела себя скромно — не навязывалась и не липла.

— Здравствуйте, Варфоломей Петрович.

— Привет, Морозище. А ты никак скрипку решил освоить? Похвально. Только, смотри, не заморозь. Инструмент всё-таки. Он особого к себе отношения требует. Нежного.

— Это не я! Игнат хочет освоить. Да родители у него больно строгие, не одобряют стремления. У них для него другие планы.

— Игнат, значит?

— Игнат Савельев, — заморгал мальчик.

Бармалей посмотрел тяжело, с интересом. Достал из кармана конфету, хотел развернуть, но не стал. Положил обратно.

— Скрипку любишь?

— Люблю!

Снова достал конфету, развернул, положил в рот и долго жевал, пока все молчали и ждали продолжения. Дождались. Взгляд у Бармалея сделался улыбчивым, с хитрецой. Голос — звонким и мягким.

— Что же. Тогда бери Деда Мороза со Снегурочкой за руки, и пойдёмте ко мне в гости. Приглашаю. У меня есть кое-что для тебя.

— Что? — Мирон и Зоя спросили одновременно.

— Все вопросы потом. Успеется.

* * *

Бывает тишина, в которой музыки больше, чем в музыке. И люди есть такие — неслышные, обычные с виду, даже грубоватые в чём-то. А прислушаешься к ним случайно, и такая мелодия тебе откроется, такая сила, что дыхание перехватывает.

Стены в квартире Бармалея были украшены скрипками. Безбородов и компания переходили от одного инструмента к другому и, кажется, слышали их звучание. Незаметно границы квартиры раздвигались, расширяя пространство до бесконечности. И все отдельные миры-червоточины, перекрещиваясь в данной точке, сливались в один общий мир, личный для каждого.

— Нравится?

Хозяин даже не пытался скрывать гордости за представленную коллекцию. Игнат издал несколько нечленораздельных звуков, Мирон покачал головой одобрительно, Зоя хотела что-то спросить, но не успела.

— Вот здесь — подарки, здесь — приобретения, а на той стене — мои, вот этими руками сделанные, когда они ещё что-то могли.

— Вы делаете скрипки? Вы — скрипичных дел мастер?

— Да, моя хорошая. Я — лютье!

— Обалдеть! — что ещё могла сказать начитанная культурная девушка в сложившейся ситуации?

— Дядя Варфоломей!

— Что, сынок?

— Если вы умеете делать скрипки, значит, и музыку умеете?

— Когда-то умел, сынок! Теперь музыка мне трудновато даётся. Артрит, знаешь ли — дело не из приятных! Но слушать настоящую музыку мне по-прежнему ничто не мешает.

— А научить?

— Кого?

— Меня! Я хочу, как вы.

— Это ты загнул, сынок. Научить! Какой из меня учитель?

Сказал и задумался. Вспомнил, как пытался передать сыну семейное ремесло и несколько лет боролся с его безразличием. Потом плюнул, смирившись с тем, что традиция закончится на нём. Тут ещё смерть жены, болезнь, не самые лучшие отношения с невесткой…

— Варфоломей Петрович, не продать ли нам несколько ваших пыльных, никому не нужных деревяшек? Если они действительно столько стоят, сколько за них дают в интернете, то мы могли бы купить квартиру и съехать.

Глупая женщина!

— Деревяшек? Они живые! Разве ты не слышишь, они переговариваются друг с другом.

Она не слышала, не чувствовала, не понимала. А сын, его дорогой Алёша, не вмешивался. Он вырос добрым, но слишком робким мальчиком. Слишком зависимым от… Чего? От любви к женщине? Да ты и сам таким был, Варфоломей. Забыл?

— Варфоломей Петрович, вам плохо?

— Простите, Зоя. Задумался.

— И что надумали?

Он протянул вперёд руки с изуродованными болезнью пальцами — мол, что я могу, посмотрите. У Безбородова сжалось сердце: как так случилось, что до этого момента он не обращал внимания на руки соседа. Ведь они всегда находились на виду, забрасывая в рот то колбасу, то пряник, то конфету. И при этом умудрялись ничем не выдавать своей необычности.

— Пойдёмте пить чай, — предложили руки. Или так показалось, потому что все смотрели на них.

— Пойдёмте, — ответили все, и пошли на кухню.

Чаепитие получалось угрюмым, молчаливым и напряжённым. Даже аромат настоящего цейлонского чая не помогал. Пока Безбородов не выглянул в окно и не издал победный вопль обитателя прерий.

— Ё! Они строят городок. Они почти его возродили. Чудеса случаются. И было слышно, как оживились скрипки на стенах, как весело зашептали они друг другу:

— Чудеса случаются?

— Чудеса случаются!

— Случаются!

— Как хочется чуда!

— Они случаются.

— Не перевелись ещё?

— Нет, нет, что вы. Как вы могли подумать…

Игнат достал подаренный ему инструмент из футляра, изготовился и…

— Чудеса случаются?

— Случаются!

Скрипки прекрасно разбираются в чудесах и знают, как помочь мальчику или отчаявшемуся старику поверить в себя. А возможно, и обоим несчастным, если они встретились нос к носу в одной кухне.

— Чудеса случаются…

— Если в них верить.

— Мы верим!

— Верим!

У мальчика получилась музыка. Люди раскрыли рты, а скрипки на стенах удовлетворённо притихли. «Это музыка твоей жизни», — почему-то вспомнилось Безбородову.

— Говоришь, никогда не брал в руки скрипку?

— Никогда!

— Что же. Тогда я согласен тебя учить, Игнат Савельев. Но уговор: я научу тебя не только музыке, но и ремеслу. Если готов постигать науку, то по рукам.

— Готов.

Рука мальчика утонула в широкой ладони мастера, умело скрывающей признаки тяжёлой болезни. Но мы-то помним… Да-да. Все чудеса на свете рождаются внутри души человека, в хитрых тайниках его сердца. Главное — не изменять мечте, верить в себя и, конечно же, обязательно, в Деда Мороза.