Глава 15. Имена детей

Крики в крепости не были громкими.От этого становилось страшнее.Карн-Эйд умел глушить звук. Толстые стены, ледяные переходы, тяжелые двери, старые печати — все здесь было создано, чтобы удерживать бурю снаружи и панику внутри. Поэтому из нижнего теплого зала до нас доносился не общий рев, а рваные обрывки: женский вскрик, детский плач, чей-то сорванный голос, быстрое топанье по камню.Сайрен шел рядом.Быстро, но не впереди. Я чувствовала его плечо почти у своего, слышала короткое дыхание, видела краем глаза синее свечение военной печати на его запястье. Впервые это свечение не казалось мне только угрозой. Теперь оно было силой, которую он удерживал, чтобы не ударить вслепую.Веста осталась в зимнем саду под стражей.Не знаю, что было страшнее: то, что она сделала, или то, как спокойно позволила себя задержать. Женщина, которая уверена в собственной правоте, опаснее той, что просто хочет победить. Она готова платить чужой болью, называя это необходимостью.— Сколько детей младше семи лет в крепости? — спросила я на бегу.Сайрен повернул голову к Бранту.Тот побледнел:— По последней описи… двадцать восемь в жилых крыльях, еще трое у кухонных семей, двое при лекарском зале, один мальчик в казарменном сиротском углу.— Тридцать четыре, — сказал Сайрен.— Нет, — поправил Ортен, тяжело поспевая за нами с тростью. — Если опись велась по старшим спискам, младшие, рожденные после зимнего обхода, могли не попасть.— Сколько?— Не знаю.Это было хуже любого числа.Мы свернули к лестнице, ведущей вниз. Навстречу нам выбежала женщина с распущенными волосами. На руках у нее была девочка лет четырех, в одной чулке и с мокрыми щеками.— Генерал! Госпожа! Она не говорит имя! Она меня узнает, но имя не говорит!Девочка смотрела на меня широко раскрытыми глазами.— Как ее зовут? — спросила я.Женщина открыла рот.И побледнела.— Я… — Она прижала девочку к себе. — Я знала. Только что знала. У нее имя с мягкой буквой… маленькое… я звала ее…— Не давите, — сказала я, хотя сердце уже билось в горле. — Что у нее есть свое?— Свое?— Вещь. Любимая. То, что она выбирала сама.Женщина судорожно закивала:— Деревянная ложка. Она с ней спит. Смешно, да? Мой муж вырезал ей ложку с кривым зайцем, а она…— Где ложка?— В комнате. Дверь не открывается.Сайрен уже повернулся к Бранту:— Две группы по жилым крыльям. Собирать личные вещи детей: игрушки, ленты, чашки, варежки, медальоны, все, что назовут семьи. Не выбрасывать ничего, даже если кажется мусором. Каждую вещь подписывать именем того, кто принес.— Да, генерал!— И никого из людей Роннель к детям.Брант побежал.Я посмотрела на девочку.— Ты помнишь зайца на ложке?Она кивнула.— Он кривой?Еще кивок.— Значит, имя недалеко. Держись за зайца, пока мы его не найдем.Девочка всхлипнула:— А если он меня забудет?Я присела перед ней.— Деревянные зайцы упрямые. Особенно кривые.Она вдруг слабо улыбнулась.Женщина заплакала без звука.Мы пошли дальше.В нижнем теплом зале было тесно.Здесь еще недавно завязывали обычные именные ленты после нашей стычки с Вестой. Теперь эти ленты лежали на столах, но часть уже потемнела, часть стала пустой. Матери и отцы держали детей на руках, звали по именам, повторяли прозвища, даты рождения, смешные привычки, любимые каши, первые слова. Кто-то говорил слишком быстро, кто-то молчал от ужаса.Самыми страшными были дети, которые не плакали.Они сидели тихо, смотрели на свои руки и будто ждали, пока взрослые объяснят им, кто они.В центре зала Сена и еще несколько служанок пытались разложить принесенные вещи по столам. Все смешивалось: деревянный конь, синяя лента, маленькая рукавица, камешек с дырочкой, треснувшая чашка, медная пуговица, солдатская пряжка, кукла без одной руки, кусочек мыла, птичье перо.Я остановилась у входа.На миг стало невозможно дышать.Слишком много надежды.Слишком много глаз.И Веста была права в одном: если я войду сейчас, они все будут ждать, что я справлюсь.Сайрен склонился ко мне.— Что нужно?Не “ты можешь?”.Не “быстрее”.Что нужно.Я ухватилась за этот вопрос, как за перила.— Порядок. Не толпа. Дети по одному. Сначала те, кто уже не может назвать имя. Потом те, чьи имена забывают родители. Нужны писари, но не из совета. Нужны люди, которые знают семьи.Сайрен кивнул:— Брант!Тот уже вернулся с двумя стражниками.— Да, генерал!— Разделить зал на три части. Паники не допускать. Никого не выносить без записи. Ортен — стол имен. Сена — вещи. Я беру порядок у входа.Лорд Хайр, появившийся у дальней двери с двумя советниками, резко сказал:— Генерал, подобный беспорядочный обряд недопустим. Нужно применить стабилизирующие печати, пока…Сайрен повернулся к нему.— Вон.Хайр осекся.— Что?— Вон из зала.— Я член совета.— А сейчас вы человек, который уже поддержал печати Роннель. Вон.Зал услышал.Все услышали.Хайр побледнел от унижения и ярости, но Сайрен не отвел взгляда. Два стражника у двери шагнули вперед. Советник сжал губы и вышел.Я не поблагодарила.Но запомнила.Ортен опустился за длинный стол, достал чернильницу и несколько листов.— Тащите мне имена, пока они еще держатся, — сказал он громко. — Матери, отцы, тетки, няньки, старшие братья, все, кто помнит хоть что-то. Не спорить, если память не совпадает. Запишем все, потом разберемся.— А если я не помню имя полностью? — спросила молодая женщина.— Тогда вспоминайте, как ругали ребенка, когда он испортил вашу лучшую скатерть. Полные имена часто прячутся в сердитых матерях надежнее, чем в архивах.Несколько женщин нервно засмеялись.Смех был слабый, почти сломанный, но живой.Это тоже было важно.Первым ко мне подвели мальчика лет шести. Он держался спокойно, даже слишком. Рыжие волосы, веснушки, зеленая рубаха с криво пришитым воротом. Мать рядом повторяла:— Он Нал. Нал Доррен. Нал, скажи госпоже.Мальчик посмотрел на меня.— Я знаю, что меня так зовут. Но внутри пусто.Я взяла с его ладони маленький камешек с дырочкой.— Это твое?— Нашел у водостока.— Почему оставил?Он нахмурился.— Там… там свистит, если дуть.— Покажи.Он поднес камешек к губам и дунул.Звук вышел тонкий, смешной, похожий на писк замерзшей птицы. Несколько детей рядом обернулись.Камешек потеплел у меня в пальцах.Перед глазами возник мальчик, бегущий по двору, свистящий в камень, пока мать кричит из окна:“Нал Доррен! Если ты еще раз напугаешь кур, я пришью этот камень к твоей шапке!”Я улыбнулась.— Нал Доррен, гроза кур.Мальчик моргнул.Потом вдруг рассмеялся:— Они смешно бегают!Мать всхлипнула и прижала его к себе.На ленте у него на запястье имя вспыхнуло снова.Не ярко.Но достаточно.Следующая была девочка с деревянной ложкой.Брант принес ее из комнаты, взломав дверь не мечом, а плечом, о чем тут же сообщил дед Гранн с уважительным одобрением. На ложке действительно был кривой заяц: уши разной длины, нос слишком большой.Девочка держала ложку обеими руками.— Как зайца зовут? — спросила я.Она молчала.Мать кусала губы до крови.Я коснулась вырезанного зайца.Мужские руки, грубые, теплые, пахнущие деревом. Смех. “Ну вот, зайца вырезал, а вышла сердитая коза”. Женщина смеется: “Она все равно полюбит”. Маленькая девочка тычет пальцем в уши и говорит свое первое настоящее слово после “мама”.Не заяц.— Луш, — сказала я.Девочка подняла глаза.— Луш.Мать ахнула:— Луша! Моя Луша!Имя ударило в зал теплой волной.На пустой ленте проявились буквы: Луша Тарн.Не все имена возвращались так быстро.У одного мальчика вещью оказалась солдатская пряжка отца, погибшего до его рождения. Отец не мог назвать имя. Мать помнила только колыбельную, в которой имя пряталось в середине строки. Мы заставили ее петь перед всем залом. Голос дрожал, срывался, но на третьем повторе имя всплыло: “Энни”.У близнецов перепутались не только имена, но и привычки. Каждая мать клялась, что ее сын любит сушеные яблоки, а второй ненавидит. Потом старшая сестра принесла две деревянные рыбки: у одной хвост был надломан, потому что “Ромм всегда грызет все, когда думает”, а у второй на боку была чернильная точка, потому что “Тави хотел сделать ей глаз”. Имена вернулись вместе со смехом сестры.Смеяться было больно.Но зал оживал.Не сразу. Не полностью. Но каждое имя становилось маленьким огоньком, который не давал ронновой печати сожрать все.Сайрен держал порядок.И я видела, как ему трудно не вмешиваться иначе.Его власть привыкла быть главной. Сейчас главными были матери, игрушки, няньки, нелепые прозвища, засаленные ленты, разбитые чашки. Он стоял у входа, отдавал короткие распоряжения, пресекал толпу, выносил лишних советников взглядом и каждый раз, когда кто-то кричал “скорее”, говорил:— По одному. Имя нельзя вернуть давкой.Эту фразу он услышал от меня? Или понял сам?Я не знала.Однажды он подошел, неся на ладони маленькую куклу без руки.— Это чье?— Спросите, кто принес.— Принес мальчик. Он не помнит, кому.Я взяла куклу.Ткань была залатанная, на лице — две неравные черные точки вместо глаз. Она пахла дымом и молоком. Но памяти не было.Пусто.— Не ее вещь, — сказала я.— Тогда чья?— Того, кто отдал.Сайрен повернулся к мальчику. Тот стоял у лавки, лет пяти, белобрысый, с абсолютно пустым лицом.— Как его зовут? — спросила я.Никто не ответил.Вот он.Первый ребенок, которого уже забыли слишком глубоко.Женщина рядом плакала, прижимая к груди пустой платок.— Я знаю, что он мой. Знаю. Вот здесь знаю. — Она била себя кулаком в грудь. — Но имя… имя как снегом занесло.Мальчик смотрел на куклу в руках Сайрена.— Я ее чинил, — сказал он вдруг.— Куклу? — спросила я.Он кивнул.— У нее рука оторвалась. Она плакала.— Кто плакал?Он нахмурился.— Не знаю.— Ты чинил для девочки?— Да.— Как она тебя звала?Мальчик молчал.Я взяла куклу и вложила ее ему в руки.— Покажи, как чинил.Он сел прямо на пол. Сайрен хотел сказать что-то, но я остановила его взглядом. Мальчик начал водить пальцем по шву, где когда-то была рука.— Тут нитка плохая. Я взял у тети Сены красную. Она ругалась.Сена, стоявшая у стола вещей, резко обернулась.— Я?— Ты сказала: “Маленький вор, хотя бы узел нормальный завяжи”.Сена ахнула.— Март.Мальчик поднял голову.— Что?Сена шагнула к нему.— Март. Мартей. Я так сказала. “Мартей, маленький вор…”Женщина с платком вскрикнула:— Мартей!Имя вернулось не сразу.Сначала на ленте появилась буква М. Потом А. Потом остальные, дрожащие, будто их писали сквозь слезы.Мартей Лоун.Мать упала рядом с ним на колени.Мальчик посмотрел на нее, моргнул.— Мама?Она обняла его так, что он пискнул.Я отвернулась.Не потому что не хотела видеть.Потому что в этот миг внутри меня что-то просело.Теплый узел требовал больше.Каждое имя шло через меня, даже если возвращали его другие. Я была не источником всех воспоминаний, а дверью, через которую они проходили обратно в крепость. И дверь начинала гореть по краям.— Лиора, — сказал Сайрен рядом.— Не сейчас.— Ты побледнела.— Потом.— Сколько еще?Ортен ответил вместо меня:— Семь имен не восстановлены полностью. Трое детей помнят прозвища, но не полные имена. Один ребенок не найден в списках.— Один? — спросила я.Ортен поднял глаза.— В этом и беда. Все помнят, что в лекарском крыле был маленький мальчик при старой няньке. Никто не помнит, чей он и как попал в крепость.Веста ударила точнее, чем я думала.Не только по детям семей. По тем, за кого некому было громко кричать.— Где он?— Приведут.Через несколько минут Брант внес мальчика на руках.Совсем маленький. Может, три года, может, четыре. Темные волосы прилипли ко лбу, губы посинели, но он не был ранен. Просто смотрел вокруг безучастно, как ребенок после сильного холода.За Брантом шла старая нянька, сухая как ветка. Она плакала и бормотала:— Я его кормила, я точно кормила, каждый вечер кашу с медом, он не любил корку, я помню корку, а имя не помню, госпожа, простите, имя не помню…Брант осторожно опустил мальчика на лавку.— Что у него есть? — спросила я.Нянька протянула маленький кусок ткани. Детский рукав? Нет. Лоскут от старой рубахи, на нем вышита крошечная синяя точка.— Это было с ним, когда его принесли.— Кто принес?Нянька закрыла лицо руками.— Не помню.Я взяла лоскут.Холод.Не пустота — хуже.Лоскут был обрезан от памяти. Кто-то заранее сделал так, чтобы вещь не вела назад. Ни к матери, ни к отцу, ни к комнате, ни к двери. Только синяя точка. Маленькая, бессмысленная.Я коснулась щеки мальчика.— Ты меня слышишь?Он кивнул.— Ты помнишь хоть что-нибудь свое?Молчание.— Цвет? Запах? Песню?Он посмотрел на меня.— Снег.— Что снег?— Не холодный.Странно.— Где снег не холодный?— Там.Он поднял руку и показал не на дверь, не на окно, а куда-то вверх.Сайрен нахмурился.Ортен тихо сказал:— Башня ожидания.— Почему?— У нее верхний зал белый. Дети называют его снежной комнатой, потому что там белые стены, но тепло.— Зачем он был там?Нянька всхлипнула:— Я не знаю.Я сжала лоскут.Ничего.Пусто.Имя не шло.Теплый узел бился внутри, но не находил связи. Синяя точка на ткани была как закрытый глаз.— Лиора, — сказал Сайрен.На этот раз в его голосе было не предупреждение.Просьба.Не отдавай слишком много.Я услышала ее, хотя он не произнес.Но передо мной сидел ребенок без имени.И в этом зале, полном людей, не было никого, кто мог бы вернуть его иначе.— Мне нужна вещь из Башни ожидания, — сказала я.Ортен повернулся к стражникам:— Белый зал, верхняя ниша, все детские метки, какие найдете.— Нет, — сказала я. — Долго.— Лиора…— Долго.Я опустилась перед мальчиком.— Я попробую по снегу.Сайрен резко шагнул ближе.— Ты сама сказала, связи нет.— Есть. Просто не здесь.— Как ты достанешь?Я посмотрела на него.— Вы обещали спросить, если я начну терять себя.Он побледнел.— Ты уже?— Еще нет.— Что ты собираешься отдать?— Не знаю.— Тогда нет.Слово сорвалось с него сразу.Привычное. Страшное. Почти отчаянное.Зал замер.Я подняла на него глаза.— Вы не имеете права.Он будто подавился воздухом.И я увидела, как внутри него сталкиваются генерал и человек. Генерал хотел остановить. Человек помнил обещание. Мужчина, который утром еще мог бы приказать, теперь стоял перед выбором: снова решить за меня или позволить мне заплатить свою цену.Сайрен опустил руку.Медленно.— Что тебе нужно? — спросил он хрипло.— Тишина. И если я забуду что-то важное, не позволяйте им назвать это нестабильностью.— Не позволю.— Не решайте за меня.— Не буду.— Даже если испугаетесь.Он закрыл глаза на миг.— Спрошу.Я кивнула.Потом взяла лоскут с синей точкой в одну руку, ладонь мальчика — в другую.И стала искать снег, который не холодный.Сначала ничего.Потом белый зал.Башня ожидания. Светлые стены. Теплый пол. Маленькие дети сидят на ковре, пока взрослые ушли на стены во время тревоги. Кто-то рассказывает сказку. Старая нянька ставит у двери кашу. Мальчик с темными волосами смотрит на снежные узоры на стене и смеется.— Как тебя зовут? — спрашивает кто-то.Он отвечает.Но звук закрыт.Я потянулась глубже.Синяя точка на лоскуте вспыхнула.Это была не вышивка.Это метка.Не Роннель. Другая. Мягче. Старше.Мальчика принесли в крепость во время прошлой бури. Его нашли у внешних ворот в свертке. На ткани была синяя точка — знак семьи из деревни под северным склоном. Деревня позже исчезла из списков. Не погибла. Исчезла из учета, потому что ее сочли слишком малой для зимней защиты.Я увидела женщину, бегущую по снегу. Лицо закрыто платком. На руках сверток. Она стучит в ворота Карн-Эйда.“Возьмите его. Его имя…”Нет.Снова провал.Я потянулась еще.И тогда цена пришла.Не болью.Пустотой.Из меня вынули теплый летний вечер, которого я даже не успела удержать. Не этот мир. Мой прежний. Окно открыто, где-то шумит город, на столе чашка, телефон светится сообщением. Кто-то смеется в соседней комнате. Я знала этот смех. Он был важен. Родной? Подруга? Сестра? Мать?Я попыталась удержать.Память рассыпалась.Вместо нее пришел голос женщины у ворот:— Его зовут Илвен. Илвен Сайр.Я открыла глаза.Зал качнулся.— Илвен, — сказала я.Мальчик моргнул.— Илвен Сайр.Синяя точка на лоскуте распустилась маленьким знаком, похожим на горную траву.Мальчик вдохнул.Сначала неглубоко.Потом сильнее.— Илвен, — повторил он сам.Старая нянька закричала и прижала его к себе. В зале кто-то заплакал. Ортен быстро записывал имя, Брант повторял его вслух, Сена вышивала на новой ленте дрожащими пальцами.Имена возвращались.Карн-Эйд дышал.А я не помнила, чей смех потеряла.Я сидела на полу и пыталась вспомнить.Окно. Летний вечер. Чашка. Сообщение. Смех.Кто?Кто смеялся?Пустота была гладкой.Без края.— Лиора.Сайрен опустился передо мной на одно колено.Не как в романтическом обещании. Просто чтобы быть на уровне моих глаз.— Посмотри на меня.Я посмотрела.Его лицо было близко. Бледное, жесткое от страха, который он не имел права превратить в приказ.— Что ты потеряла? — спросил он.Вот.Спросил.Не решил.Не схватил.Не сказал “хватит”.Спросил.Я попыталась ответить и не смогла сразу.— Смех, — сказала я наконец.Он нахмурился.— Чей?— Не знаю.Слова вышли тихо.И от этого стало хуже.Сайрен побледнел сильнее.— Из прежней жизни?Я кивнула.Зал вокруг стихал. Люди понимали не все, но чувствовали: цена была настоящей.Сайрен протянул руку.Остановил ее в воздухе.— Можно?Я смотрела на его ладонь.Он спрашивал.Даже сейчас.— Да, — сказала я.Он коснулся моих пальцев.Не взял, не сжал, только накрыл своей рукой, теплой под ледяной кожей генерала.— Я запомню, — сказал он.— Что?— Что ты отдала смех. Даже если ты не знаешь чей.Глупая фраза.Невозможная.Бесполезная.И почему-то от нее глаза защипало сильнее, чем от потери.Ортен тихо произнес за столом:— Все имена записаны.Сена добавила:— Все ленты восстановлены.Брант сказал:— Дети помнят себя, госпожа.Госпожа.Снова это слово.Но теперь в нем не было только власти. В нем было доверие, которое весило тяжелее любого титула.Я медленно поднялась с помощью Сайрена.В зале перед нами стояли дети. У каждого на запястье была лента: где-то аккуратно вышитая, где-то криво написанная чернилами, где-то просто завязанная вокруг маленькой вещи. Матери держали их за плечи. Отцы стояли рядом, растерянные, осунувшиеся, благодарные.Их было больше тридцати четырех.Сорок один.Семь детей не было в старших списках.Семь маленьких жизней, которые совет даже не успел бы вовремя посчитать.Сайрен услышал число и закрыл глаза.На миг.Потом повернулся к Бранту:— С этого дня каждый ребенок в крепости вносится в живой список в день, когда его принимают под крышу. Родной, сирота, найденный у ворот — без разницы. Писарь имен отвечает лично передо мной и госпожой Невант.Передо мной.И госпожой Невант.Хайр бы задохнулся от возмущения, если бы был здесь. К счастью для всех, его не было.— Да, генерал, — сказал Брант.Сайрен повернулся к залу.— И еще. Ни один дар, ни один ребенок, ни одно имя в Карн-Эйде больше не будет передано под печать без согласия того, кого это касается, или его семьи. Это приказ главы крепости.Он замолчал.А потом добавил:— И моя ошибка, что такого приказа не было раньше.Это услышали все.Женщины. Солдаты. Слуги. Дети, которые еще не понимали смысла, но слышали тон.Я смотрела на Сайрена и впервые видела не ледяного генерала, который красиво признает вину передо мной, а человека, который ставит свою ошибку перед всей крепостью.Не достаточно для прощения.Но достаточно, чтобы трещина в прежнем холоде стала глубже.Старый Гранн поднялся с лавки, опираясь на палку.— Ваша светлость.Сайрен повернулся.— Говори.— Очаги тоже надо переписать. Не только детей. У каждого очага есть те, кто к нему возвращается. А то эти ваши печати опять решат, что печь важнее каши.Сайрен посмотрел на меня.Потом на Гранна.— Перепишем.Гранн кивнул, как человек, который только что утвердил важный военный указ.Зал понемногу начинал жить.Но я знала: Веста не проиграла окончательно. Она ударила, мы закрыли рану, но сама система никуда не делась. Ронновые печати еще были в крепости. Лаувен еще имел власть. Хайр — документы. А где-то в Седьмой башне мое имя все еще было повреждено.Когда детей начали уводить по комнатам, ко мне подошел Илвен.Маленький, темноволосый, с новой лентой на запястье. Старая нянька держала его за плечо.— Госпожа, — сказал он.— Что?Он протянул мне лоскут с синей точкой.— Это ваше?Я покачала головой.— Твое.— Нет. Оно меня помнило, а вы его разбудили. Пусть у вас побудет.Нянька ахнула:— Илвен, нельзя…— Можно, — сказала я.Я взяла лоскут.Он был уже не холодный. Обычный. Мягкий.И вдруг в пустоте, где раньше был утраченный смех, на миг появилось тепло. Не воспоминание. Не возвращение. Только след того, что потеря не стала черной дырой окончательно.Я сжала ткань.— Спасибо.Илвен серьезно кивнул.— Только не забудьте, что он мой.— Не забуду.Сайрен стоял рядом и слышал.Когда мальчика увели, он тихо сказал:— Я тоже не забуду.Я посмотрела на него.— Вы теперь много обещаете.— Я знаю.— Обещания надо держать.— Я учусь.Опять коротко.Опять без красоты.И опять почему-то точнее, чем могло бы быть.Мы вышли из нижнего теплого зала почти ночью.Коридоры были полны усталого движения. Дети возвращались в комнаты, матери не выпускали их рук. Слуги несли лампы, одеяла, списки, чернила, иглы. Карн-Эйд больше не казался тихой военной машиной. Он был потревоженным домом, где каждый вдруг понял, что имя — не мелочь, а дверь, через которую можно вернуться к себе.У поворота нас ждал Ортен.В руках у него был сложенный лист.— Плохие новости или очень плохие? — спросила я.— Учитывая вечер, я бы сказал: почти изысканные.Сайрен нахмурился:— Говори.Ортен развернул лист.— Пока мы возвращали детям имена, мои писари проверили приказ о допуске Весты Роннель к внутренним лекарским печатям. Оригинал нашли в военном архиве.— И? — спросил Сайрен.— Подпись на приказе не ее.Он протянул лист.Сайрен взял.Прочитал.И все тепло, которое еще держалось в коридоре после спасенных имен, будто отступило.— Лаувен, — сказал он.Ортен покачал головой.— Хуже.Сайрен поднял глаза.— Что значит хуже?Ортен указал на нижнюю строку приказа.— Разрешение Весте дал не Хайр и не Лаувен. Формально приказ вышел от имени главы крепости.Я не сразу поняла.Потом посмотрела на Сайрена.Его лицо стало каменным.— Моим именем.— Да, — сказал Ортен. — Но подпись подделана не чернилами. Она проведена вашей военной печатью.Тишина.Сайрен медленно посмотрел на свое запястье.Синяя печать на нем горела ровно.Слишком ровно.Ортен произнес тихо:— Кто-то получил доступ не только к документам, генерал. Кто-то научился открывать решения вашей властью.