Август 1806 года

Другая Москва

Санкт-Петербург

1

Трясти его не переставали, но генерал-лейтенант в отставке Талызин решил: он всё-таки понял, какую подсказку ему дали в этом его сне! Зря, что ли, он состоял в обществе вольных каменщиков! И теперь горка сахарных кусочков, что образовалась на столе, напомнила ему изображение масонской пирамиды и Всевидящего ока в её навершии.Так что Петр Александрович, нимало не сомневаясь, выговорил два слова:

— Annuit coeptis!

Кто-то переводит этот латинский девиз как «время начинаний», кто-то — «оно (в смысле, Око, символизирующее Бога) благосклонно к нашим начинаниям». Но перевода никто от Петра Талызина и не требовал. И он уверился: то были правильные слова.

Да вот беда: после их произнесения ничего не произошло! Звезда Соломона, двумя треугольниками прилипшая к «третьему глазу» Петра Александровича, никуда не делась. И проснуться он по-прежнему не мог. Так что совершенно понапрасну господина Талызина пытались добудиться те, кто поджидал его в настоящей Москве.

2

Николай Скрябин мысленно ругал себя последними словами, что не догадался взять в эту вылазку также и Михаила Афанасьевича. Да, вряд ли тот помог бы им разбудить Талызина-второго. Но у их доктора оставалось ещё небольшое количество снотворных пилюль — из числа тех,какие помогали уснуть княгине Анастасии Николаевне Щербатовой. И Булгаков, быть может, сумел бы с их помощью продлить сон уланского каптенармуса, который продолжал сейчас что-то бубнить по-французски, да ещё и руками при этом взмахивал. Глаза его, правда, оставались пока закрыты. Но что-то подсказывало Николаю: это ненадолго. Улан способен был очухаться в любую минуту, тогда как Талызин-второй явно попал под воздействие некого сонного морока. Никак не мог выбраться из объятий Морфея. И пытаться его растолкать явно было бесполезным занятиям.

— Может я воды где-нибудь раздобуду? — предложил Самсон Давыденко. — Мы бы его окатили, и, может…

Но Николай только головой качнул: в эффективность подобной меры он абсолютно не верил.

— Не нужно воды! Но следи за французом — скажешь мне, если он проснётся окончательно.

Сам же он, подойдя к распростершемуся на земле Талызину-второму, опустился подле него на одно колено. А Талызин-первый так и продолжал стоять рядом, низко наклонившись над своим двойником и упершись руками в колени. И они со Скрябиным так и вцепились взглядами в жуткий провал, который то возникал между бровей лежащего, то бесследно пропадал.

— Он только что прошептал «Annuit coeptis», или мне почудилось? — Николай перевёл взгляд на Талызина-первого.

— Я тоже это слышал, — кивнул тот. — Похоже, ему нужны два слова с неким сакральным значением, чтобы пробудиться. Только он не знает, какие именно.

Скрябин склонился к самому лицу лежащего человека, стараясь не смотреть на кровавую промоину, что мерцала у того на лбу. А потом громко произнес — прямо в ухо Талызину-второму:

— Господин генерал, расскажите, где вы сейчас? Что происходит с вами?

Секунды три или четыре находившийся на земле человек ничего не отвечал. И Николай хотел уже повторить свои вопросы, когда вдруг услышал глуховатый шепот:

— Я сижу за столом. Смотрю на рассыпанный сахар.

Скрябин и Талызин-первый в недоумении переглянулись. А Давыденко, тоже услышавший сказанное,в негодовании воскликнул:

— Какой ещё, к чертям собачьим, сахар? Он что, там — чаевничает с сахарком⁈

Но Николай взмахом руки остановил Самсона — велел ему замолчать. Бывшего старшего лейтенанта госбезопасности посетила идея.

— Рассыпанный сахар похож на масонскую пирамиду? — спросил он.

— Да. — Голос Талызина-второго прозвучал ещё более глухо; и одновременно Николаю показалось, что возникавшая у того на лбу кровавая промоина задержалась чуть ли не четверть минуты, словно и вовсе не желала пропадать. — На пирамиду. И на что-то ещё. На какой-то архипелаг…

— На какой архипелаг? — вскинулся Талызин-первый. — Новая Зеландия? Северная Земля? Британские острова?

Быть может, он стал бы и дальше перебирать названия архипелагов, состоящие из двух слов. Но, едва он произнес «острова»,как что-то в лице Талызина-второго переменилось.

— Остров, да… — уже едва слышно прошептал он, а пустая глазница у него на лбу словно подмигнула его собеседникам. — Один — дальше, чем все остальные…

— Дальний остров? — переспросил Николай. — Может, это мифическая Ultima Thule?

3

— Ultima Thule… — будто завороженный, повторил в своём сне генерал-лейтенант в отставке.

И тут же его сновидение словно бы расширилось: разрослось во всем стороны, достигнув, среди прочего, и весьма отдаленной от подмосковной усадьбы Денежниково столицы империи — Санкт-Петербурга. И там, в Зимнем дворце, лейб-медик Павла Первого, доктор Леблан, повторял эти два слова раз за разом. Не вслух — только мысленно. Однако на все лады. И Петр Александрович прекрасно его услышал.

А потом сон его двинулся в ином направлении. И он увидел то место, о коем грезил доктор-француз. Только для Талызина-второго оно явилось не абстракцией, как для трижды проклятого некроманта, а совершенно определённой точкой пространства. И бывший генерал-лейтенант отлично понял, где находится этот дальний остров: не такой уж дальний, и совсем не остров.

И, едва это понимание к нему пришло, как шестиконечная звезда, перечеркивавшая третий глаз Петра Талызина, вдруг вспыхнула. И на долю секунды его тело вновь наполнилось жгучей болью. А затем — Соломонов символ исчез с его глаза. Пропал, растворился, как будто его там не было вовсе.

Дрожащей рукой Петр Александрович взял со стола собственное глазное яблоко и с размаху, как заядлые игроки швыряют на стол последнюю карту, вбил его обратно в глазницу, даже не заботясь о том, с правильной ли стороны оказался зрачок. Глаз встал на место с громким, влажным хлопком — и тотчас Талызина посетило ещё одно видение: воспоминание во сне.

Пригрезилось ему лицо женщины — прекрасное и безжалостное одновременно. Он знал её когда-то, и даже произнес её имя. Но женское лицо тотчас исчезло, а названное имя выпало из памяти Петра Александровича.

Проверяя, как там его глаз, Талызин-второй ощупал рукой лоб — но ни потревоженного глазного яблока, ни отверстия, которое он ковырял ножом, ни даже малейшего намека на какое-либо углубление или повреждение на лобной кости не обнаружил. Не понимая, как мог его третий глаз исчезнуть без следа, он придвинул к себе давешнюю серебряную сахарницу, а потом взглянул на собственное в ней отражение. И чуть было не задохнулся от изумления. Да, никакой глазницы у него на лице не просматривалось. Однако даже не это потрясло Петра Талызина. Отражение, которое он увидел, было почти точной копией лица его двойника, якобы прибывшего из будущего. Глубокие морщины, бороздившие лицо Петра Александровича, бесследно пропали. Бледность ушла с его лица, сменившись здоровым матово-смугловатым оттенком. А глаза его смотрели не обреченно, как совсем недавно, а словно бы с вызовом. Пожалуй, от собственного двойника его отличал теперь только цвет волос, которые так и остались седыми.

«И хорошо, что так, — подумалось ему. — Не хотел бы я, чтобы нас двоих перепутали!»

Ис этой мыслью Петр Талызин проснулся.

4

Месье Леблан, попавший в сновидение Петра Александровича, всё ещё находился в своей подземной резиденции, когда тот видел свой диковинный сон. И доктор-француз даром времени не терял. Достав приготовленный загодя кусок древесного угля, он принялся чертить им знаки на полу — возле самого порога своего запертого кабинета. А, закончив, стал ждать изменений.

И они начались даже раньше, чем он смел рассчитывать.

В дверном проеме — на фоне закрытой двери — прямо на глазах месье Леблана стало вдруг возникать чёрное пятно. Поначалу оно напоминало пиявку, которая раздулась от крови до невероятных пределов, и теперь сама себя отдирает от кожи насытившего её человека. Только отваливалась «пиявка» от чего-то невидимого. От пласта какой-то субстанции, сквозь которую видно было и дверь, и стену рядом с нею. Только теперь выглядело всё это ненастоящим, словно театральная декорация.

А уже через минуту стало понятно, что «пиявочная» бесформенность нарождающегося пятна — временна. Отделяясь от порождавшей его материи, этот сгусток тьмы начал принимать куда более ясные очертания. Поначалу он приобрёл форму треугольника, вершина которого была обращена книзу, но — сделался он при этом схож не с геометрической фигурой, а со схематично отображенным птичьим абрисом. Потом у птицы этой явственно обозначилась голова — которая походила также и на человеческое лицо с выпуклыми надбровными дугами и затемнениями на месте глаз, с губами, вытянутыми трубочкой, и с длинным, слегка искривленным носом.

Месье Леблан подумал: такие внешние черты эта сущность могла перенять у какого-нибудь вполне конкретного индивида. Быть может, у некого чернокнижника, жившего несколько веков тому назад, а потом сожженного на костре или павшего жертвой собственных магических экзерсисов. Лишний повод ему, Франсуа Леблану, соблюдать сугубую осторожность.

Между тем птичье лицо, до этого слегка колыхавшееся, как поверхность заросшего ряской пруда, обрело-таки устойчивые, почти твердые очертания. И, едва только это случилось, подземный кабинет месье Леблана охватил запредельный, как в Дантовом озере Коцит, холод. Народившийся демон всосал в себя всё, до капли, тепло, что в подвале имелось. И доктор ощутил,как зубы у него начинают выбивать дробь, словно он и вправду угодил в пресловутое ледяное озеро последнего круга ада. Туда, где томятся души предателей.

Но — адская стужа была не самым худшим испытанием. Франсуа Леблан это знал. Одновременно с нею помещение наполнилось столь едким и густым химическим запахом, что у доктора на глазах выступили слезы.И мгновенно они обратились в льдинки, которые каким-то образом впились ему в веки, причиняя нестерпимую боль. Он не мог ни сморгнуть эти ледяные капли, ни растворить их собственным теплом: его в докторе-французе словно бы не осталось вовсе. И как тут было не вспомнить пояс Толомея в озере Коцит: место, где, согласно Данте, грешники лежат во льду навзничь, и слёзы замерзают в их глазницах?

Впрочем, считалось, что к подобному наказанию приговаривают тех, кто при жизни предал своих друзей — а таковых у доктора Леблана никогда не имелось. Да и принимать горизонтальное положение он отнюдь не планировал: ему следовало стоять, чтобы контролировать сущность, вызванную им. А не то и вправду — он легко мог бы отправиться в преисподнюю.

Между тем птица с человеческим лицом взмахнула чёрными крыльями, а затем подползла к доктору Леблану. Именно подползла, не подлетела: она передвигалась по воздуху, но — медленно и тягуче, словно слизняк по листу розы. А потом, раскинув крылья, инфернальная сущность зависла прямо на уровне его лица. И одновременно кривоносое лицо демона пропало, так что голова его сделалась целиком птичьей.

Походил он теперь на самого обычного дрозда, разве что — чрезвычайно крупного. И, если бы создание это показали Николаю Скрябину или Ларисе Рязанцевой (которая тоже кое-что понимала в инфернальной мифологии), то оно было бы идентифицировано ими в ту же минуту. Месье Леблан призвал демона, имя которому было Каим. А демонологи-латинисты дали ему прозвание praeses, что означало — Великий Страж.

5

Скрябин и Талызин-первый услышали, как лежавший на земле человек громко и отчётливо произнес: «Ольга Александровна!» А затем две вещи произошли одновременно. Ну, или, быть может, с разницей в пару мгновений.

Во-первых, лицо Талызина-второго внезапно преобразилось. Казалось, до этого момента оно было пыльной, покрытой паутиной мраморной скульптурой. А потом кто-то в один миг смахнул с неё влажной тряпкой многолетнюю пыль и грязь, так что подлинные её черты наконец-то стали видны взору.

А, во-вторых, генерал-лейтенант в отставке открыл глаза и резко сел, подтянув к груди колени.

— Ну, слыхал я, что дневной сон освежает, — протянул тот из Талызиных, который входил в состав отряда «Янус», — но никогда не думал, что это может быть до такой степени верно!

Впрочем, Николая его насмешливый тон нисколько не обманул. Человек, известный ему прежде как сотрудник НКВД, капитан госбезопасности Родионов, был по-настоящему потрясен. Его двойник взял, да и помолодел разом на добрых пятнадцать лет.

«Да помолодел ли? — мелькнуло у Скрябина в голове. — Он всего лишь стал выглядеть на свои лета. Как если бы раньше на него навели старость при помощи некого колдовства, а теперь оно взяло, да и развеялось!»

А вот Самсона Давыденко явно волновали вещи куда более прозаические.

— Господинчик-то наш уже глаза продирает! — воскликнул он; и при этом имел в виду, уж конечно, не господина Талызина-второго.

Скрябин и оба Талызина одновременно посмотрели на Самсона и на лежавшего возле его ног на земле уланского каптенармуса. Француз перевернулся на бок и совершал такие движения руками и ногами, что ясно было: ещё чуть-чуть — и он попытается встать.

— Давайте-ка, господин генерал, — Николай повернулся к Талызину-второму и протянул ему руку, — поднимайтесь и займитесь этим субъектом! Что уж вы там ему внушите — это дело ваше. Можете убедить его в том, что он станет исполнять личное поручение императора Наполеона. Но нужно, чтобы он до нынешнего вечера принёс нам со своего склада десять комплектов французской военной формы. А заодно — всё оружие, какое он сможет прибрать к рукам незаметно.

Генерал-лейтенант, которому Скрябин помог подняться на ноги, подошёл к пленнику. И поймал его взгляд, едва тот и вправду разлепил глаза.

А позже, когда дело было сделано, и Самсон увел каптенармуса наружу, чтобы вернуть его в давешний кабак, Талызин-второй окликнул Николая:

— Скрябин, задержитесь! Мне нужно рассказать вам обоим нечто крайне важное!

И он кивнул своему двойнику, чтобы и тот подошёл поближе.

А когда они оба встали с ним рядом, генерал-лейтенант в отставке проговорил:

— Я думаю, мне известно, чего хочет тот некромант — доктор Леблан. И я знаю даже, где это находится. Но, к сожалению, попасть наружу я не смогу. А отсюда до того места — около двух сотен вёрст. Не представляю, сколько потребуется времени, чтобы преодолеть их по пространству Сведенборга!

— Ультима Туле! — почти в один голос произнесли Скрябин и Талызин-первый.

В конце концов, оба они состояли когда-то в проекте «Ярополк».

— Сдаётся мне, — Николай поморщился, — это место до зарезу нужно тем, кто жаждет утвердить свою власть над миром. Ведь в Германии ещё в 1918 году возникло оккультное общество «Туле»!

Он перехватил недоверчивый взгляд Талызина-второго; тот явно не мог уверовать до конца в то, что отряд «Янус» прибыл сюда из реальности двадцатого века.

А знакомец Николая, звавшийся ранее капитаном госбезопасности Родионовым, произнес со своей обычной усмешечкой:

— Ну, сдаётся мне, я сумею раздобыть транспортное средство, при помощи коего мы быстро преодолеем здешние двести вёрст. Если, конечно, вы точно уверены в том, куда нужно ехать.

Скрябин заколебался. В предстоящей операции по вызволению цесаревича Александра из той башни, в которой ставил когда-то свои эксперименты Яков Брюс, Николай планировал задействовать и Талызина-первого. И намечена была эта операция уже на следующую ночь. Но, с другой стороны, разработанный план не предполагал его непременного участия. А отыскать пресловутую Ultima Thule — это было не просто заманчиво. Это означало бы — заполучить в свои руки такой козырь, который побьет практически любую карту их противников.

— Хорошо, — кивнул Николай, — поезжайте оба и удостоверьтесь во всем. Встретимся здесь же через два дня.

Пожалуй, бывший старший лейтенант госбезопасности и самому себе не признался бы в том, какая причина в действительности побудила его так легко отпустить Талызина-первого. Однако в глубине души он эту причину знал: ему меньше всего на свете хотелось, чтобы Талызин-Родионов оказался рядом с Ларой. Без участия которой в предстоящем деле им, увы, обойтись не удастся.

6

Доктор Леблан даже не попытался ничего произнести вслух. Ему казалось: губы его смерзлись. Так что издать хоть какой-нибудь звук ему вряд ли удалось бы.

Впрочем, в этом и не было необходимости. Зависший в воздухе чёрный дрозд наклонил и прижал свой кривоватый клюв ко лбу доктора — как будто для того, чтобы запечатлеть на его челе некий птичий поцелуй. Конец этого клюва оказался липким, как если бы демон объедался день и ночь кремовыми пирожными. И клюв этот моментально приклеился — но не только к коже на лбу некроманта. Демон Каим способен был теперь уловить все до единой его мысли.

И доктор начал давать ему инструкции. Главным в которых было даже не то, что Великому Стражу поручалось отправиться в Москву — занять место изгнанных оттуда предшественников. И даже не то, что Каим должен был нести охрану Сухаревой башни — попасть туда, равно как и в сам Первопрестольный град, ему не составило бы труда. Демоны способны перемещаться куда угодно в мгновение ока. Расстояний для них не существует. Так что инфернальному дрозду не потребовалось бы распахнутое окно, чтобы вылететь из Зимнего дворца. Путь свой он начал бы прямо отсюда, из подземелья.

Нет, главная часть указаний, которые получил вызванный Лебланом демон, состояла в ином. С этой минуты он, Франсуа Леблан, мог видеть и слышать всё то же самое, что и Каим. И доктор думал: когда бы не трудности вызывания этого существа, давно бы следовало такую процедуру проделать. Некромант ощущал: к достижению своей заветной цели он близок, как никогда ранее. И в обретении желаемого ему каким-то образом должен будет помочь узник Сухаревой башни: цесаревич Александр Павлович, чье гильотинирование на Красной площади должно было состояться через день. Месье Леблан имел о том надёжные сведения.

Единственное, чего он пока не мог понять: цесаревич поможет ему, если умрет, или — если останется жив?