– Летом, – говорю я не терпящим возражений тоном.

Сашка придвигает стул поближе, обнимает меня за плечи и утыкается носом в шею.

– До лета ещё как до Китая пешком, – бурчит он невнятно. – Это ж сколько жда-а-а-ать…

– Подождёшь. – Я захлопываю рекламно-свадебный каталог и отодвигаю его на край стола. – Или ищи более сговорчивую невесту. А я, может, всегда мечтала о свадьбе летом и чтоб красивая фотосессия в красивом платье на фоне парка…

Он фыркает и кладёт голову мне на плечо. Я на миг прижимаюсь щекой к его макушке, потом выпрямляюсь:

– Иди работай, а? Тут ещё два десятка заявок.

Сашка с демонстративной неохотой отклеивается от меня и встаёт. Я не менее демонстративно утыкаюсь в монитор и разворачиваю рабочую базу. Всякий раз, когда он от меня отходит, внутри что-то болезненно дёргается, но я старательно давлю панические настроения.

Всё хорошо, он рядом и никуда уже не денется.

Он обходит стол, потом ловит меня за руку и касается губами пальцев. Кольцо для помолвки ему в рекордные сроки сделал приятель-ювелир по индивидуальному дизайну, и вышло, если честно, что-то волшебное: драконья чешуя вперемешку с лиственным орнаментом и крошечными белыми камушками, а в металл вплетена особая магия, которая не позволяет ни мне потерять колечко, ни злоумышленникам украсть. Сколько пришлось отвалить за эту красоту, я боюсь представить, а Сашка не колется. Но я знаю, что он тоже боится, а ещё знаю, что Элис в момент похищения притворялась мной. Зелье, рассеивающее внимание, у неё тоже было, и считать это всё изменой глупо, но Сашка ужасно на себя злится за то, что не сумел отличить. С кольцом, говорит, сложнее перепутать.

На то, чтобы оформить все документы и разгрести все последствия, ушло несколько дней. Я боялась, что за погибших полицейских и смерть Элис придётся отвечать мне, читала судебную практику и пыталась понять, подпадают ли мои действия под статью о необходимой обороне. Однако Князев с Кощеевым сумели сформулировать дело так, чтобы всю ответственность свалить на Саламандру, а хранящийся в управлении артефактный камень, на котором проверяли подлинность Знака, без проблем подтвердил и мои показания, и слова свидетелей, так что судебное разбирательство мне всё-таки не грозит. Можно, конечно, пострадать и помучиться совестью, но…

Не хочется.

В подвале салона помимо следов ритуала жертвоприношения обнаружилось много интересного – такого, что Кощеев на все вопросы только многозначительно поднимает взгляд к потолку и качает головой. Судя по обмолвкам полицейских, лаборатория, в которой ведьма готовила свои снадобья, тоже была где-то там, но после слов Элис о рецептах зелий мне не очень-то интересно. Учитывая, что пробить защиту до смерти хозяйки не сумели даже маги, неудивительно, что министерские духи не обнаружили следов злосчастного приворота – а вот эксперты отыскали и его, и хамелеоний яд, и много другого всякого.

Чары над могилой Алёны тоже развеялись – об этом мне сказала Валентина Владимировна. Сама я если и рискну явиться на кладбище, то очень нескоро, даже если учесть, что встреча с Мариной мне больше не грозит. Мастерам и клиенткам салона «Хамелеон» повезло, что ни Маргарита, ни Кощеев не били на поражение по зачарованным людям, однако лечиться теперь придётся всем и, насколько я успела понять, долго. Даже мне велено регулярно посещать психолога, а своих подружек Элис приложила куда сильнее.

Дядя Гриша, кстати, прислал мне огромную корзину роз, сказал: «От всех наших». Выяснять, как сказалось отсутствие приворотного зелья на личной жизни его приятелей, я не стала, но сам он жену в больнице исправно навещает. Что поделать, любовь зла.

Кошусь из-за монитора на Сашку. Тот уже увлечённо щёлкает мышкой в базе и параллельно объясняет кому-то по телефону, что в его заявке опять не хватает нужных справок. Гошка дремлет на его столе, свернувшись клубком в лотке для входящих документов, причём шкура у него белая с чёрными крапинками и полосками – точно воспроизводить типографские шрифты он пока не умеет. Я по возможности неслышно вздыхаю и тоже гляжу в базу, но никаких данных перед собой не вижу.

Приворотом Элис так и не воспользовалась, что логично, если учесть, что ей нужно было молодое здоровое тело для учителя. Впрочем, если бы не Саламандра, Сашку вряд ли смогли бы спасти, даже неудачная попытка подселения иной сущности дорого обходится обычным людям. Магия элементалей, к счастью, выжгла всё лишнее, оставив только обрывки чужой памяти – короткие и невнятные, но весьма заинтересовавшие и полицию, и Особый отдел. Ещё бы – древний колдун, в незапамятные времена запертый элементалями в ином измерении, через сны отыскал одарённую девушку, вскружил ей голову обещаниями вечной любви и власти, дал знания и силу… Сашка упоминал об ощущении снисходительной брезгливости, с которым наставник думал о своей ученице, и, наверное, стоило бы пожалеть Элис, если бы не мысль о жертвах, из которых она тянула энергию.

И если верить Маргарите, она такая не единственная.

Мои мрачные мысли прерывает телефонный звонок. Номер незнаком, и мне как-то не хочется отвечать, но я помню, что со страхами надо бороться.

– Да?

– Кать, это Семён, – слышится из трубки. – Тут такое дело… – Он на миг умолкает, я ловлю вопросительный Сашкин взгляд и включаю громкую связь. – С Андреичем плохо, очень. – Он снова медлит и, когда я уже собираюсь сказать, что я не врач, сознаётся: – Увольняют его. Кать, но он же не виноват, это же несправедливо!..

Я чувствую, как под рукавом блузки вздрагивает Знак Саламандры. Вот оно, значит, как…

Шеф на сообщение, что нас снова вызывают в полицию, только мученически вздыхает и отмахивается, и в управление мы прибываем через пятнадцать минут. На меня подозрительно косятся, но Семён уже встречает нас у дверей, так что на сей раз пугать никого не приходится, хотя пара мужиков в форме следует за нами до нужной двери, думая, что я их не вижу и не слышу. Ха, я передвижения невидимого дракона по квартире засекаю с точностью до десяти сантиметров!

– Вот, – скорбно изрекает Семён, распахивая дверь. – Любуйтесь… ну Олег Андреич, ну блин, я ж на минуту только вышел!..

Процессу любования Князевым очень мешает запах – такое чувство, что в кабинете бухали несколько дней подряд, не просыхая. Я прижимаю к лицу платок и, стараясь дышать пореже, заглядываю внутрь. Похоже, моё предположение недалеко от истины.

– Окна хоть открой, – гнусавлю я сквозь платок. Семён зло и коротко отмахивается и первым делом идёт отбирать у начальства бутылку – мне страшно подумать, какую по счёту.

Смотреть на Князева тоже страшновато – рожа опухшая и небритая, глаза заплыли, волосы свисают на лицо неопрятными сосульками. На наше появление он не реагирует никак, от Семёна отмахивается, едва не падая со стула, но бутылку выпускает. Ни закуски, ни даже стакана на столе нет, и я начинаю злиться. Нет, я понимаю, стресс, смерть друга, несчастная любовь – но куда, спрашивается, смотрит его начальство вкупе со штатным психологом?!

– И давно он так? – тихо спрашиваю я, пока Сашка открывает окна. В кабинет врывается злой холодный ветер вперемешку со снежинками, Князев что-то недовольно ворчит и утыкается лбом в сложенные руки.

– Со вчерашнего утра, – сокрушённо вздыхает Семён. – Дело закрыли, документы передали, а как приказ вручили, так и… Не, ну, я понимаю, выговор, ну, отстранили бы, пока служебное расследование ведут, но так-то сразу зачем? Я уж не говорю, что работать за весь отдел теперь мне, но блин… Не по-людски это как-то.

– И пор-рботаешь, – бухтит Князев, не поднимая головы. – А м-ня – на п-п-мойку!.. Вы-ки-нуть… Нахрен я… сд-лся… Я её убил, п-нимаешь?! И Иг-ря… На п-п-мойку…

– Вообще-то, – говорю по возможности спокойно, – их убила я. И их, и ещё того патрульного, что с Игорем вместе был. А вы, Олег Андреевич, так, слегка поспособствовали.

Он приподнимает голову, прожигает меня мутным взглядом и кривит губы в попытке снисходительно улыбнуться.

– Дев-чка… Ты щёсл-шком… Того… М-лодая. Ты не… п-нимаешь.

Отлично понимаю. У меня десять лет было, чтоб понять. И да, я тоже могу сесть и расклеиться – но вот странно, за смерть единственного человека, которого я убила с полным осознанием и по своей воле, мне совсем не хочется раскаиваться. Жаль только, что Элис не успели как следует допросить.

Стаскиваю куртку, бросаю её на ближайший стул, приподнимаю руку – рукав съезжает к локтю, открывая Знак. Князев презрительно фыркает и снова почти ложится на стол, демонстративно так – мол, чхать он хотел и на меня, и на Знак, и на Саламандру. Однако, если я действительно поняла всё правильно, выбора у него уже нет.

– Мальчики, – говорю, – приведите капитана в чувство. А я схожу к начальству… Где оно у вас тут, кстати?

Начальство, крупный такой дяденька с полковничьими погонами, обнаруживается совсем рядом, за дверью, в толпе любопытствующих. Он подтверждает мою догадку – некоторое давление от руководства свыше было, но заявление уважаемый Олег Андреевич написал сам. И да, его уговаривали, и ещё раз да – работать реально некому, так что если Екатерина Павловна поспособствует…

– Я могу вызвать Саламандру, – поясняю я, поглаживая кончиками пальцев беспокоящуюся ящерку. – Но, насколько я понимаю, это уже вне моей компетенции, как носителя Знака, тем более что расследование завершено.

– Да вызывайте хоть чёрта в ступе! – сердится полковник. – Документы мы оформим, и сверху что угодно могут думать, и дров он изрядно наломал, но это же…

– Несправедливо, – тихо заканчивает незаметно появившаяся рядом Саламандра и улыбается тонкими губами.

Мужики замирают. Я ловлю её взгляд, молча открываю дверь и кивком прошу парней выйти – тому, что должно случиться, лишние свидетели не нужны. А потом, повинуясь жесту Саламандры, захожу в кабинет следом за ней, прижимаю дверь спиной, закрываю глаза и очень стараюсь не слышать и не чувствовать, но…

Чувствую.

И слышу.

Пережечь, говорила она. Пережечь и пережить. Вскрыть нарыв, вычистить, убрать всю грязь и боль, скопившиеся за дни, пока пациент пытался утопить горе в работе. Поднять со дна души всё тёмное, что он топил в алкоголе. Сжечь дотла, чтобы не осталось ни крошки, ни капли того груза, что человеческое сердце выдержать не способно.

Саламандра что-то говорит, Князев отвечает – сперва коротко и зло, потом его голос начинает вздрагивать, срываться на всхлипы. По моим щекам тоже катятся слёзы, я их не вытираю и стараюсь вообще не шевелиться, и если мои чувства всего лишь эхо, то как же оно…

Он ведь, чтоб его, взаправду её любил.

И ему теперь с этим жить.

Надеюсь, Саламандра сможет с этим хоть что-то сделать.

Разговор затихает. Я некоторое время жду, потом разлепляю мокрые ресницы. Князев снова полулежит на столе, уткнувшись лицом в сложенные руки, а Саламандра сидит рядом и тихонько гладит его по плечу. Заметив мой взгляд, она встаёт – и вдруг оказывается рядом. Смотрит в глаза. Улыбается:

– Спасибо тебе.

Я не успеваю ответить – она берёт меня за руку, накрывает Знак ладонью, и меня окутывает ощущение невероятного покоя и гармонии с миром. Всю мрачность из мыслей сдувает начисто, а взамен приходит радость, потому что я жива, и Сашка жив, и с Князевым всё будет хорошо, и кусочек справедливости восстановлен – совсем маленький для всего человечества и всех элементалей, но здесь и сейчас это важно и хорошо. Глаза снова щиплет, я улыбаюсь, зажмуриваюсь…

А когда снова открываю глаза, её уже нет, и Знака тоже нет – лишь узор из тонких кружевных линий, как у Маргариты.

Кажется, теперь всё.

Князев отлипает от стола, лезет в карман, вытягивает оттуда большой клетчатый платок и оглушительно сморкается.

– Хрен знает что, – ворчит он, не поднимая глаз. – Вот так захочешь уволиться, отдохнуть, забыть про всех уродов, с которыми приходится иметь дело – так не-е-ет, сиди, родной, вкалывай дальше, без тебя родная ментура никак не справится…

Он встряхивает головой, откидывая назад волосы, морщится, косится на меня. Не знаю уж, что Саламандра с ним сделала, но выглядит он точно лучше, чем был.

Морщусь в ответ, тоже достаю платок, промакиваю уголки глаз – на ткани остаются разводы туши. Ну отлично, меня там жених ждёт, а я долбаная панда, ещё и глаза небось красные…

– Отдохнуть – или без помех повеситься?

Голос мой звучит злобно и даже не вздрагивает на последнем слове. Князев сперва ехидно изгибает бровь, потом задумывается и мрачнеет.

– Ну да, ты бы больше всех огорчилась, – бурчит он, принимаясь собирать волосы в хвост.

– Совсем бы не огорчилась, – киваю я. – Просто Семёна жалко стало.

Он хмыкает, встаёт, идёт к выходу, и я отодвигаюсь, давая ему пройти. У самой двери он замирает, а потом легонько касается моего плеча:

– Спасибо. За всё.

Не хочу знать, имеет ли он в виду помощь в избавлении от любовницы или вызов Саламандры.

– Всегда пожалуйста.

Шмыгаю носом, чувствую, как на плече сжимаются пальцы. Встречаться с ним взглядом не хочется, да и он, судя по всему, к таким подвигам не готов – коротко кивает, выходит. Я жду ещё пять секунд, а потом утыкаюсь лбом в плечо вошедшего Сашки и молча его обнимаю.

– Устала? – шепчет он мне в ухо.

– Угу.

– Хочешь, донесу до машины?

Я на миг представляю себе процесс, потом фыркаю и мотаю головой. Я сильная, самостоятельная женщина и уж до машины как-нибудь доберусь сама, но дышать становится чуточку легче.

Потому что быть сильной женщиной куда проще, когда рядом есть мужчина, готовый вовремя обнять и взять на ручки.

* * *

Снег летел с неба крупными пушистыми хлопьями. Двое стояли на крыше двадцатиэтажного дома и смотрели, как белая пелена укутывает город. Внизу мелькали фары, перемигивались светофоры, кое-где уже зажглись первые фонари…

– Он не отступится. И я тоже не отступлюсь.

Усталый вздох.

– Ты могла бы делать это легально. Всем было бы проще.

– Не всем. Он ищет таких, как я, и я не хочу облегчать ему задачу. Эту девочку он теперь тоже станет искать.

– Я смогу тебя защитить.

Короткий, горький смешок.

– Ты уже пробовал, Костик.

– Я…

Она покачала головой и прижала палец к губам. Он снова вздохнул, раздражённо и глубоко, но все возражения, которые имелись, он уже высказывал неоднократно, и теперь на языке вертелось лишь что-то про упрямых баб. Он прикрыл глаза и досчитал про себя до десяти.

– Твоей девочке нужен наставник, теперь её силу не удержат никакие лекарства. Может быть, ты…

– Нет. Во всяком случае, не сейчас.

– Почему же?

– Если мы будем встречаться часто, ему проще станет нас найти.

– Она ведь даже не знает…

– И хорошо. Меньше знаешь – крепче спишь. Мне пора. Пиши, если что.

– Проводить?

Она усмехнулась и снова покачала головой, а потом развернулась на каблуках, на мгновение превратившись в вихрь из чёрных кудрей, алого шарфика и голубого плаща.

Исчезла.

Он несколько мгновений смотрел на место, где она только что стояла, потом сплюнул вниз, поднял воротник чёрного пальто и уставился на вечерний город.

Он тоже не собирался отступать.