Люблю.

Горячее, пьянящее, волшебное переполняет, кружит голову, пугает. Реальность вот-вот разлетится на осколки, растает, растворится, потому что не бывает в реальности такого безумного счастья, такой испепеляющей страсти, такой силы чувств. Грудь сдавливает, в горле комок, дышать больно, пальцы сжимаются в попытке ухватиться хоть за что-то настоящее и незыблемое – его плечи, руки, шея. Он сильный, тёплый, живой, и его поцелуи и прикосновения обволакивают, создают защитный кокон, в котором ничего не страшно. Хочется податься навстречу, прижаться всем телом, отдаться целиком и целиком же принять его в себя, стать единым существом – навсегда, на бесконечность и ещё дальше…

Я не боюсь.

Я люблю.

Я…

Выгибаюсь, вскрикиваю, пытаюсь не рассыпаться облаком искр от нахлынувшего счастья. Вспоминаю, как нужно дышать, смаргиваю выступившие слёзы, улыбаюсь ловлю его взгляд, вижу лицо, но черты его плывут, меняются, и я узнаю их, отшатываюсь…

Просыпаюсь.

Таращусь в потолок сквозь прозрачную предутреннюю темноту, пытаюсь выровнять дыхание. Ящерка на запястье зудит и чешется, Гошка тычется носом мне в щёку, отпихиваю его в сторону. Поворачиваюсь на правый бок, внимательно присматриваюсь к лежащему рядом мужчине.

– Ты чего шуршишь? – сонно интересуется оный, не открывая глаз.

Я выдыхаю, обнимаю его, кладу голову на плечо. Сашка легонько целует меня в макушку и прижимает покрепче.

– Опять кошмар?

Я нервно хихикаю.

– С какой стороны посмотреть. Приснилось, что я тебе изменяю.

Он хмыкает и зарывается носом в мои волосы.

– С кем?

Вздыхаю, зажмуриваюсь, но всё же признаюсь:

– С Князевым.

Он некоторое время молчит, потом ехидно так уточняет:

– А чего проснулась? Не понравилось?

От возмущения я не сразу нахожу слова и пытаюсь сесть, меня не отпускают, зато локтем в рёбра заехать получается. Сашка охает, но хихикать не перестаёт.

– У меня в постели – чужой мужик! Что, не страшно?!

– Не, ну я б, наверное, тоже испугался… Да ладно-ладно, чего ж ты драться сразу?

Он рывком переворачивается, подминает меня под себя и самым бессовестным образом целует, запирая все возражения. Побрыкавшись ещё немного, я делаю вид, что успокоилась – хотя не так чтобы очень.

Сашка приподнимается на локтях и смотрит на меня серьёзно.

– Просто сон. Это неважно.

Я прикрываю глаза. Наверное, он прав, но мне всё равно неуютно.

– У меня к нему, – говорю на всякий случай, – ничего нет. Даже в мыслях. Да я не знаю, с чего вообще он мне снится, это пусть Адель с ним…

Умолкаю, не договорив. А ведь я уже ловила во сне чувства Саламандры, зимой, сразу после получения Знака. Значит ли это, что они прямо сейчас вдвоём…

А я, получается, подсматривала?

Блин, не хочу об этом думать!

Сашка додумывается до к тех же выводов.

– Походу, Андреича можно поздравить с успехами в личной жизни, – комментирует он. – Будем надеяться, она его не спалит в процессе, а то мало ли, искра, буря, все дела. Ты с ней поговори завтра, пусть как-то, ну не знаю, экранирует своё буйство чувств.

Это обязательно. Ещё таких снов мне не хватало, с ума сойти можно! На часах – три двадцать семь, вряд ли стоит звонить в это время. Вот только…

– А если они продолжат? Как мне спать-то?

Сашка фыркает, потом задумывается.

– Действительно, фигня. Как будто ты порнуху смотришь, да ещё без меня.

Я сердито пихаю его кулаком.

– А что, надо смотреть с тобой?!

– Со мной, – наставительно произносит он, – надо участвовать!

И опять лезет целоваться.

– Это ты хорошо придумал, – ворчу я, уворачиваясь. – А если она тоже подсматривает?

Сашка стягивает через голову шнурок с «медвежьей лапой». Оставшиеся на нём подвески, штук пять, тихонько звякают.

– Ты же на неё вешала ментальную защиту? Надевай пока, а утром будем соображать.

Я со вздохом принимаю амулет, он немного вибрирует, но особенно не сопротивляется. Весной я доработала полученную от Ирины «лапку», навесив на неё дополнительные узлы, и против драконов, которые пытаются атаковать иллюзиями и гипнозом, она работает хорошо. Будем надеяться, что от одной эмоциональной Саламандры закрыться тоже выйдет.

А дальше Гошка уходит от нас спать на лежанку к мантикорам, потому что сперва мне предлагают помассировать спинку для лучшего засыпания, и я наивно соглашаюсь, но на самом деле усыпляли мою бдительность, а планы у массажиста далекоидущие, весьма коварные и сопряжённые с физической активностью. Очень скоро мне становится не до снов и тем более не до Князева.

– Ну что, – мурлычет Сашка, подгребая меня, усталую, расслабленную и счастливую, поближе под бок, – есть ещё сомнения, что твой муж самый лучший в мире? Ну вот и ладушки, спокойной ночи.

Он легонько чмокает меня в нос, и я фыркаю – у меня и не было никаких сомнений! Но спорить лень, глаза закрываются сами собой, а вредности хватает только на два слова:

– Половина пятого.

– Тогда, – хмыкает он, – с добрым утром.

А потом натягивает на меня одеяло, обнимает покрепче, и я засыпаю с мыслью, что с Саламандрой непременно нужно будет поговорить, потом, обяза-а-а-ательно…

Больше мне ничего не снится.

***

Просыпаюсь я рано и на удивление отдохнувшей. Валяться в постели до упора сегодня остаётся Сашка, а я ползу в душ. А потом выбираюсь на кухню, кормлю драконов, варю кофе, жарю омлет с ветчиной, сыром и зеленью и заворачиваю его в тонкий лаваш.

Сашка, сонный, взъерошенный и в одних трусах, является к столу ровно в тот момент, когда роллы уже ждут его на тарелочке, а я разливаю кофе. Все драконы тут же бросаются к нему, урчат и ластятся – еда никуда не денется, а вот кто ещё с ними посюсюкает, погладит все носики и почешет шейки, кроме прославленного драконоборца? Картина эта невероятно умилительная, и я позволяю себе самую малость подумать, что Сашка, наверное, будет очень хорошим папой…

Если, конечно, научится появляться дома почаще. К тому же вряд ли я решусь на ребёнка, зная, что на меня охотится безумный элементаль, да и к внезапно ожившему свёкру вопросики имеются.

Радужное настроение слегка бледнеет, самую чуточку, потому что Сашка таки распихивает драконов и принимается за завтрак. Особое удовольствие – наблюдать за тем, как твой мужчина ест приготовленную тобой еду, и ему вкусно. Роллы вышли идеальными: лаваш свежий, омлет пышный, сочный и нежный настолько, что тает во рту, расплавленный сыр лениво сползает из места укуса на тарелку тёплыми тягучими каплями, свежий укропчик дразнит ароматом. Крошечная веточка прилипает к Сашкиной губе, и он машинально облизывается, и ловит мой взгляд, и улыбается, и демонстративно медленно впивается в ролл зубами, и губы у него блестят…

И тут начинает звонить телефон.

Князев. Что ему надо-то опять?!

– Катюша, – радостно приветствует меня капитан, – доброе утро!

Я ухитряюсь не подавиться кофе и даже не закашляться.

– Доброе, – отвечаю мрачно. – Что у нас опять случилось?

– Ничего криминального, – успокаивают меня. – Скажи-ка мне, душа моя, ты одежду где обычно покупаешь?

Я тихонько выдыхаю, потом задумываюсь. Проще всего заказать через маркетплейс, но пока это оно доедет, а ему, насколько я понимаю ситуацию, нужно сегодня.

– Зависит от того, что конкретно надо, – отвечаю осторожно.

– Надо… – Он на миг задумывается, а потом вдруг выдаёт: – Красивое платье. Вот чтоб совсем красивое.

Я по голосу слышу, что он улыбается, и подозрительно уточняю:

– Свадебное?

Он смеётся.

– Не-е, это пока рано. Хотя – вот ты своё где брала?

– В мастерской заказывала, но они сегодня не работают. – Тут я вспоминаю ещё кое-кого, у кого в воскресенье выходной, но завтра надо бы выйти на работу, и уточняю: – Влад как себя чувствует?

Теперь настроение портится у Князева. Он вздыхает, медлит, но всё-таки признаётся:

– Похоже на вторичное пробуждение дара. У некромантов бывает.

Я прикидываю, как бы поаккуратнее напомнить о предложении Дементьева насчёт специалиста, но капитан всё-таки не самый плохой отец, да и в магии разбирается. С нужным человеком он уже связался, но тот будет доступен только завтра, а то и послезавтра. До тех пор юное дарование сдано под присмотр бабушке, которая знает подходящие случаю травки и отвары. А папа имеет право отдохнуть, так что там насчёт платьев?..

В итоге как-то так получается, что мы вчетвером – я, Сашка, Князев и Адель, – отправляемся на шопинг. Ближайший торговый центр не самый большой в городе, но представленного ассортимента достаточно, чтобы выбрать джинсы, пару блузок и босоножки. Я уговариваю Адель примерить льняной костюм из бриджей и свободной рубашки цвета морской волны, который идеально смотрится с белой футболкой, а потом, раз уж мы девочки, показываю стенд с бижутерией, и бывшая Саламандра зависает там на полчаса, перебирая камушки. Уши у неё не проколоты, но бусы и браслеты ещё никому не мешали: ей очень нравится янтарь, а мне кажется, что ей идут гранат и малахит, а Князеву нравится всё вообще, он лучится улыбкой, как урановый лом радиоактивными частицами, и мне чуточку не по себе.

А ещё чуточку завидно.

В магазин белья мальчиков мы с собой не берём, места тут маловато. Чтоб утащить Князева к кофейному автомату напротив входа, Сашке приходится применить силу и Гошку, который нахально лезет капитану на плечо и кусает за ухо. Адель тихонько смеётся, я фыркаю и быстренько утаскиваю её к полкам и вешалкам.

Продавщица к нам не подходит: я ещё вчера попросила у Ирины отвращающий амулет, и когда он работает, все посторонние невольно держатся на расстоянии. Он не особенно сильный, но от навязчивого внимания в магазинах очень спасает. Я помогаю подобрать несколько повседневных комплектов, ломая голову, как коснуться нужной темы, но Адель начинает разговор сама.

– Давай ещё что-то… – Она смущается, розовеет, но твёрдо заканчивает: – Понаряднее. На ночь. Какой лучше цвет, чтобы ему понравилось?

Я невольно кошусь через плечо на двери, за которыми маячат мужчины, и задаю совсем не тот вопрос, который собиралась.

– А как надолго ты хочешь остаться человеком?

Она мрачнеет и отворачивается, делая вид, что рассматривает шёлковую розовую пижамку, состоящую из топа и шортиков, обильно украшенных рюшечками.

– Не знаю, – произносит она наконец еле слышно.

Я нетерпеливо вздыхаю. Розовые рюшечки мне не нравится, и я снимаю с соседней вешалки кружевную чёрную сорочку. Прикладываю к себе – пожалуй, мне эти чашечки маловаты, а вот ей как раз.

– Ну вот поймаем мы этого вашего Гнома, и дальше что? Ты превратишься обратно? – Она поджимает губы, я протягивая сорочку ей и добавляю: – А он?

Адель хмурится. Держит сорочку за бретельки, рассматривает с сомнением, возвращает на вешалку. Берёт что-то голубое, смотрит мимо, а потом снова ловит мой взгляд, и в глазах у неё огонь.

– Меня могут убить, – напоминает она почти спокойно. – И тебя. И его, – она легко проводит рукой в сторону дверей. – А я хочу жить. Сейчас, как никогда.

Она умолкает, и я, чтоб расставить уже все точки над всеми буквами, уточняю:

– С ним?

– С ним. – Она отвечает без паузы и смотрит с вызовом, а потом вдруг улыбается. – Он… Хороший.

Я снимаю с крючков ещё несколько вешалок с разноцветными тряпочками, хватаю Адель за запястье и тащу к примерочной. И только там за шторкой, заставляю себя проговорить:

– Я видела вас. Ночью. Твои чувства, и… – Она ахает, ловит меня за руку, зажмуривается, я сбиваюсь, но всё-таки договариваю: – Ты можешь это как-то… Экранировать, что ли?

Адель некоторое время молчит, потом осторожно открывает глаза, виновато улыбается и шепчет:

– Прости. Прости, пожалуйста, я не думала… – Она умолкает, прикусывает губу, ведёт рукой в воздухе: сверху вниз перед моим лицом, влево, вправо, ещё ниже. Ладонь останавливается ровно напротив спрятанной под рубашкой «медвежьей лапы». – У тебя защита. Хорошая. Мы крепко связаны, но это поможет.

Я требую пояснений, она в ответ поводит плечиком, выставляет меня за шторку и начинает раздеваться – нужно же перемерить всё выбранное. Но стоять рядом и слушать мне никто не мешает.

Моя связь с Саламандрой должна была пропасть сразу после снятия Знака – так положено по протоколу. О том, что будет, если заново наполнить Знак силой, никто не знал, такие вещи, вообще-то, запрещены. Однако силу мне дала сперва Ундина, а потом ещё Сильф добавил, и соединяющие нас ниточки стали крепче.

Час от часу не легче. Надеюсь, они все за мной так откровенно не подсматривают.

Адель словно читает мои мысли.

– Элементалям нужно согласие, чтоб проникать в твоё сознание, – говорит она успокаивающе. – А от случайных образов они защищаться умеют.

– Они? – переспрашиваю подозрительно. – А ты?

Из-за шторки доносится короткий смешок.

– Будем считать, что вчера вечером я вовремя поняла, что к чему, и закрылась. Почти сразу. И больше мы обе не будем. Посмотри, хорошо сидит?

Она отодвигает шторку, проводит ладонями по бёдрам, разглаживая нежное бежевое кружево, и улыбается настолько невинно, что теперь краснею я. «Почти сразу», ага – но чтоб вдохновиться на красивое бельё и всё, что с ним связано, ей хватило. Кажется, теперь я тоже буду ходить в амулетах с головы до ног, как драконоборцы, а то согласие согласием, а вдруг что-то из моих чувств и мыслей долетит, к примеру, до Игоряши?

Страх и ужас.

А сорочка сидит хорошо. И эта, бежевая, и голубая с бантиками, и тот розовый ужас в рюшечках тоже на удивление неплохо смотрится. Адель крутится перед зеркалом, радостно улыбается, и я заставляю себя задвинуть подальше страхи и тоже расслабиться, ненадолго.

Жить сейчас.

Выбрать пару комплектов для себя, пронзительно-алый и тёмно-синий с серебром, а потом ещё легкомысленный голубой сарафанчик в цветочек, на лето. Улыбаться своему мужчине, читая в его глазах восхищение и предвкушение. Сходить в кино на романтическую комедию – мы девочки, нам надо, и нечего закатывать глаза и переглядываться, терпите. Пить кофе с пирожными в небольшом кафе, шутить, смеяться, говорить о ерунде, гладить драконов, гулять в парке, есть мороженое, кататься на колесе обозрения, и снова гулять, и попасть под дождь, и бежать до машин с хохотом и визгом. А вечером вернуться домой, выключить все телефоны, чтоб остаться только вдвоём, зажечь свечи, разбросать лепестки, налить в бокалы шампанское и…

А что будет потом – разберёмся, когда оно наступит.

***

Утро нам портит Кощеев, который ухитряется позвонить даже на выключенный телефон. Я бы ему много чего сказала, но он звонит Сашке, а тот хмурится, кивает и говорит:

– Хорошо, мы приедем. Через час.

После чего садится, ставит локти на колени, пальцы сцепляет в замок и упирается в них лбом. Молчит. Я подсаживаюсь ближе, обнимаю, прижимаюсь щекой к его плечу.

– Что там?

Сашка глубоко вздыхает и, не разгибаясь, поясняет:

– Он сказал, что отец пришёл в себя. Просит встречи.

Так. Это вроде бы не страшно.

– Но он всё ещё медведь?

Вместо ответа Сашка вдруг поворачивается, подаётся ко мне и обнимает, крепко-крепко, почти наваливаясь всем немалым весом. Мне хочется нервно хихикать на тему, что мальчик уже большой и на ручки не взять, но сейчас не лучший момент для дурацких шуточек. Обнимаю его в ответ, глажу по спине и затылку до тех пор, пока он не выдыхает мне в ухо:

– Кать, я… Боюсь.

Между лопатками бежит холодок, а Сашка быстро и сбивчиво шепчет. Конечно, он боится не безумного медведя. Семь лет прошло, с потерей он уже смирился, да и некогда было страдать. Но те давние эмоции не перегорели, лишь притихли: страх перед чужой злой магией, опасения, что не справится теперь, не сможет помочь матери и младшим, что сам может однажды взять и превратиться – да, Матвей объяснял, что это так не работает и дар нужно передать и добровольно принять, но тогда, в восемнадцать, для осознания не хватало опыта. А ещё чувство вины – поздно выстрелил, а потом и документы все подписал, позволил забрать, посадить в клетку, и как теперь смотреть отцу в глаза?

Когда он умолкает, я слегка отстраняюсь и целую его в висок. А потом отстраняюсь ещё немного, он с неохотой разжимает руки, и я обхватываю ладонями его лицо, заставляя смотреть мне в глаза.

– Ты, – говорю твёрдо, – самый лучший, сильный и отважный из всех мужчин, что я знаю. – Он морщится и пытается отвести взгляд, но я не отпускаю. – Ты справился, Саш. Твои брат и сестра уже взрослые, у твоей мамы всё хорошо. Ты крутой, успешный и всего добился сам. И ты не виноват ни в том, что семь лет назад по лесу бродил проклятый медведь, ни в том, что Особый отдел затёр все следы, ни в том, что кто-то открыл ту самую клетку.

– Да, но…

– А твой отец, если всё-таки пришёл в себя, лучше всех должен понимать, почему его нужно держать взаперти, – добавляю жёстко. – Ладно я, у меня хоть какая защита, ладно кошка – а если б там ребёнок мимо бежал? Или тот же Тарас ночью вышел погулять?

Сашка кривится, но не возражает. Думает. Вздыхает. Неуверенно смотрит исподлобья.

– Ты же со мной поедешь?

Я улыбаюсь и глажу его по носу кончиком пальца.

– Конечно. И пусть только попробует что-то предъявить моему мужу, порву на ленточки.

Сашка скептически хмыкает, но смотрит чуть веселее.

Собираемся мы быстро, и хорошо, что у меня отпуск, а у Сашки – свободный график. На завтрак кофе и бутерброды, ничего серьёзнее на нервах не лезет, да и готовить некогда. Документы, телефоны, бутылочку воды сунуть в сумку, на драконов надеть шлейки и поводки – всё-таки в серьёзную организацию идём. Хотя после позавчерашней демонстрации способностей по открытию порталов поводки играют роль чисто декоративную.

Кощеев встречает нас у входа, на драконов глядит с неудовольствием, но вслух ничего не говорит. Жестом предлагает следовать за ним, через гулкий холл с чёрным мраморным полом, по которому драконьи когти очень зловеще цокают, в тёмный коридор – бра в виде факелов светят едва-едва, только чтоб не спотыкаться. Скрипучая дверь выпускает нас к лестнице, ступени ведут вниз, и я вдруг задумываюсь, точно ли нужно доверять Особому отделу, не стоило ли кого-то предупредить, куда мы идём? Кощеев ведь знает, что Сашка на многое готов ради отца, а я пойду за Сашкой…

А за мной, если что, придёт злой Игоряша, ха.

Маг сегодня выглядит откровенно старым, не настолько, как обычно в Министерстве, но события нескольких прошедших дней его очевидно напрягли. При ходьбе он опирается на трость, и это не лишнее – на лестнице не намного светлее, чем в коридоре. Гошка лезет поглубже в сумку, мантикоры недовольно фыркают и шуршат крыльями, не желая спускаться.

Кощеев, не глядя на нас, идёт вниз.

– Маргарита перестала выходить на связь, – говорит вдруг через плечо на середине пролёта. – В последний раз она сообщила, что вы пошли в промзону, и дальше тишина. Для неё это нормально, но занятий у вас, Катенька, пока не будет. А на случай, если вдруг явится, она или кто другой, вот вам заговорённая булавочка. Ломать не обязательно, достаточно прикоснуться и обо мне подумать, сигнал зафиксируют.

Он не глядя протягивает мне «булавочку» – длинную, с мой мизинец, металлическую иглу с бусиной в виде черепа в навершии. Я осторожно принимаю подарок, прикалываю к воротнику джинсовки. Что думать про Маргариту, я не знаю, может, её действия и можно как-то притянуть за уши к служебному заданию, но всё-таки подозрительно. И ведь Саламандра говорила, что Гном видел её сердце…

Хотя она так и про Сашку говорила, но в нём я не сомневаюсь.

– И что будет дальше?

Кощеев на ходу пожимает плечом.

– По ситуации. Артефакт считает ваш эмоциональный фон и определит, нужна ли помощь. Плюс будет работать как маяк. Видите, я говорю откровенно – да, мы за вами следим, и не надо, пожалуйста, прятаться, это усложнит работу.

Я хмыкаю, но придумать возражения не успеваю. Кощеев распахивает дверь, за ней неожиданно светло и ярко, аж глаза начинают слезиться. Мантикоры едва не шарахаются в сторону, но Сашкин командный рык заставляет их оставаться на месте.

– Заходите, заходите, – торопит маг. – Защита здесь сильнейшая, даже элементали не дотянутся, он сейчас свободен от контроля. Но дверь надолго лучше не открывать.

Мы заскакиваем в залитое светом помещение, выложенное белой сверкающей плиткой. Сперва я ничего, кроме этой плитки, не вижу, но потом понимаю, что мы в очередном коридоре. Ламп здесь нет, потолок сияет весь целиком, а стены и пол отражают свет. Я лезу в сумку за солнечными очками, Сашка щурится, мантикоры скулят и норовят лечь и закрыть морды лапами. Хорошо, что Сашка учил их ходить рядом и с закрытыми глазами: некоторые виды драконов выдают яркие вспышки, и животные-помощники драконоборцев должны уметь защищаться.

За следующей дверью свет тоже яркий, но не ослепляет, и плитка на полу коричневая, а стены – в бежевой штукатурке. Дальняя часть длинной комнаты перегорожена решёткой: сквозь центральный сегмент видна противоположная стена, справа и слева между прутьями ещё и мелкая металлическая сетка. Рядом с решёткой пара стульев и стол, на нём – большой выключенный монитор. Справа от входа в другом углу невысокая этажерка, заставленная не то объектами современного искусства, не то артефактами: металлические и деревянные кольца, проволочная паутина, гладкие статуэтки и необработанные камушки, а ещё множество светящихся кристаллов, и всё это густо обмотано силовыми нитями. Присмотреться получше не получается – полки подёргиваются дымкой, взгляд соскальзывает, а «медвежья лапа» под блузкой нагревается и вибрирует.

Точно артефакты.

Рядом с полками возятся двое в белых халатах. Нами они не интересуются, и я тоже отворачиваюсь, беру Сашку за руку, но он, кажется, не замечает. Всё его внимание сосредоточено на решётке – и большом тёмном силуэте, который поднимается с пола, почти невидимый за сеткой.

Драконы, все трое, негромко рычат.

– Катерина, останьтесь с животными, – тихо и серьёзно советует Кощеев. – Им нужно поговорить, и лучше бы наедине.

Я пожимаю одним плечом и молча тяну из Сашкиной руки поводки. Тот вздрагивает, словно забыл о моём присутствии, быстро виновато улыбается, велит мантикорам сидеть.

– Я не уйду, – говорю на всякий случай вполголоса.

Кощеев тоже пожимает плечами.

– Как угодно, – отвечает он так же тихо. – Если б ваше присутствие мешало, я бы вас сюда не привёл. Это важный разговор, мне бы очень хотелось, чтобы он состоялся. – Он откашливается и повышает голос: – Взгляните, Александр. Он написал вам письмо, ему это, по понятным причинам, тяжело, потому коротко. И вы можете подойти ближе, он сейчас не опасен.

Сашка послушно берёт в руки распечатанный листок, делает пару шагов, останавливается, читает. Мне почему-то не хочется видеть выражение его лица, и как вообще медведь мог написать письмо? За решёткой и сеткой шумно возятся, вздыхают, словно тоже не слишком желают контакта. Мантикоры напрягаются, я присаживаюсь между ними на корточки и обнимаю обоих за шеи, отстранённо отмечая, что за полтора месяца наши зверюшки неплохо выросли.

– Евгений Дмитриевич! – громко и укоризненно зовёт Кощеев. – У нас не так много времени.

Из-за сетки доносится короткое басовитое урчание, а потом – цоканье когтей. Тёмная мохнатая туша медленно выходит к решётке, поднимает морду, почти касаясь носом прутьев, и смотрит на нас. Сашка медленно подходит ближе, и я с трудом заставляю себя остаться на месте – хочется броситься к нему, схватить за руку, оттащить подальше. Но он уже большой мальчик…

Который давно не видел папу.

Мантикоры рычат. Сашка останавливается у решётки, протягивает руку, и медведь, помедлив, тычется лбом в раскрытую ладонь. На несколько мгновений они замирают в этой позе, а потом Сашка коротко шмыгает носом, падает на одно колено, подаётся вперёд, к самой решётке, вцепляется пальцами в тёмную шерсть, прижимается щекой к медвежьей морде.

Я сглатываю комок в горле и закусываю кулак, чтоб не разреветься.

Сашкины плечи вздрагивают, он что-то говорит, тихо и сбивчиво, слов не разобрать, медведь молча слушает, да и как бы он говорил. А мне страшно, я ещё помню, как огромный хищник бросался на меня после кофейни, и как рычал и выл, пытаясь вырваться из захвата Сильфа. Руки дрожат, внутри, за грудиной, что-то давит, и в затылке тяжелеет, и я крепче прижимаю к себе мантикор, а те шумно дышат мне в уши с двух сторон, и Гошка лезет из сумки на плечо, тычется носом в щёку, словно хочет сказать, что всё хорошо и бояться нечего.

Мне бы очень этого хотелось. Как было бы чудесно, если б Гном и впрямь потерял контроль над медведем. Если б Особый отдел сумел снять с него проклятие, и он превратился бы обратно. Такого человека, как Сашка, не мог ведь вырастить плохой отец, и я была бы рада с ним познакомиться. И Лерка с Виталькой будут счастливы увидеть его снова, и их мама тоже, и ведь когда-нибудь у нас с Сашкой всё-таки родятся дети, которым будет нужен дедушка…

Смаргиваю слёзы, тихонько шмыгаю носом. Сашка отстраняется и поднимается на ноги, медведь встряхивается и отходит на несколько шагов. Монитор включается, на нём – белый лист. Из-за решётки доносится короткий щелчок, ещё один, и на экране появляются крупные, издалека видимые буквы.

«ПРОСТИ Я НЕ ХОТЕЛ ЧТОБЫ ИЗ-ЗА МЕНЯ БЫЛИ ПРОБЛЕМЫ»

Я машинально отмечаю отсутствие знаков препинания. Сашка косится на экран, пожимает плечами.

– Ты не виноват.

Медведь фыркает и мотает головой.

«Я ГОВОРЮ ЕЙ»

Сашка оборачивается, неуверенно улыбается и протягивает руку. Я встаю на затёкшие ноги, кошусь на Кощеева, и он без слов принимает у меня поводки мантикор. Те глядят с неудовольствием, Сашка бормочет «ну тихо, тихо, дядя хороший, дядя добрый», и мне хочется нервно хихикать. Гошка категорически вцепляется когтями в моё плечо, но его я и не собираюсь отдавать. Подхожу медленно, останавливаюсь в нескольких шагах от решётки, цепляюсь за Сашкину руку. Что сказать, не знаю, в том, что готова простить вот прямо сейчас, тоже не уверена. Пытаюсь приветливо улыбнуться.

– И снова здравствуйте.

Вблизи становится понятно, что у этого медведя куда больше мимики, чем у обычных животных. Он грустно качает головой, тоже пытается улыбнуться и поднимает лапу над клавиатурой – кнопки тут размером с мою ладонь.

«НЕ РАЗРЕШАЙ ЕМУ БУДЬТЕ СЧАСТЛИВЫ Я ТОГО НЕ СТОЮ»

Я хмурюсь, пытаясь расшифровать смысл послания. Сашка стискивает мои пальцы, но молчит. Я открываю рот, чтоб задать вопрос…

Меня дёргают в сторону так, что плечо едва не выскакивает из сустава. В следующий миг нагревается амулет, меня прижимают к стене, слышу, как рычат и воют мантикоры, как матерится Кощеев на кого-то, кто не вовремя открыл дверь, как верещат какие-то приборы и ругаются приставленные к ним сотрудники.

А ещё слышу, как беснуется за решёткой медведь, ревёт и бьётся о прутья, так что те звенят.

Набежавшие спецназовцы бегом эвакуируют нас из комнаты, я оглянуться не успеваю, как меня выносит в холл. Я обеими руками вцепляюсь в Сашку, но на ногах мы всё равно не удерживаемся, оседаем на чёрный мраморный пол, и к нам тут же прижимаются драконы, скулят, заглядывают в глаза. На запястье просыпается притихшая под действием магической защиты ящерка, происходящее ей явно не нравится. Меня запоздало начинает трясти, Сашка обхватывает меня за плечи одной рукой, второй гладит драконов.

Мы молчим.

Вставший рядом Кощеев тоже некоторое время молчит. Я не поднимаю головы, и мне видны только кончик трости, нетерпеливо постукивающий по полу, и носки его туфель.

Увижу лицо – завизжу.

Маг, кажется, тоже это понимает.

– Я вызову такси, – говорит он негромко. – В таком состоянии вам лучше не садиться за руль. Приношу свои глубочайшие извинения, не нужно было позволять…

– Я согласен, – резко перебивает Сашка.

Повисает тяжёлая тишина. Я сглатываю и пытаюсь что-то сказать, но голос не слушается.

– Вы не обязаны… – начинает Кощеев, но Сашка снова перебивает:

– Не обязан. Но так нельзя.

Мне становится очень-очень страшно. Я наконец-то понимаю, что имел в виду медведь в своём последнем сообщении, и нет, конечно, я не разрешаю, ещё чего не хватало!

– Он ведь не хочет, – выдавливаю сипло и жалобно. – И я… Нет… Не надо, слышишь?!

Сашка смотрит на меня, гладит по щеке и улыбается так нежно, что я умолкаю, и за грудиной снова больно и тяжело, и он всё уже решил сам, и зачем, ну зачем ему это надо?!

– Я хочу, – говорит он очень спокойно. – Я согласен принять дар оборотня, а Особый отдел снимет проклятие. Сможете нормально его допросить. Давайте договор. Сейчас.

Мне слышится в его тоне «пока я не передумал». Кто-то из сотрудников с топотом убегает в недра здания, Кощеев неуверенно кашляет, но тут же начинает говорить – что Особый отдел сделает всё возможное, маги у него первоклассные, с проклятиями, подобными этому, уже работали, а ещё он непременно попытается связаться со специалистом высшей квалификации, и он-то точно справится, «вы не переживайте, всё будет в лучшем виде, и вы всегда можете отказаться, я не тороплю, не настаиваю, подумайте…»

Мантикоры и Гошка тихонько скулят.

Сашка молчит.

Я молчу.

Мне страшно.