1

Начало царствования императора Александра III было грустное, даже жуткое. Все были взволнованы мученической кончиной его отца; не ясно было, какое направление даст новый государь внутренней политике, недостаточно известно было, как он относится к преобразовательной деятельности его отца… Как это часто бывает, наследник был не совсем в ладах с отцом… <…>

Отчасти такое явление объясняется психологическими причинами и наблюдалось во всех странах, где был монархический образ правления. При самых добрых, искренних, сердечных отношениях между отцом и сыном бывает и натянутость отношений между монархом и его наследником. Монарх невольно чувствует в сыне лицо, которое будет ему наследовать, и именно после его смерти; это невольно порождает известную ревность, подозрительность; монарх невольно видит в сыне человека, как бы ожидающего открытия вакансии. Наследник тоже по психологическим причинам видит в отце лицо, которое как бы задерживает его воцарение. Кроме того, в этом вопросе две стороны – отцы и дети, а между ними не может не быть разницы в воззрениях на жизнь, и то, что отцы считают несвоевременным или преждевременным, дети считают неотлагательным, необходимым.

В отношениях императора Александра II и его наследника была еще особая причина разногласия и даже, в известной степени, охлаждения – это условия их семейной жизни.

Цесаревич отличался спокойным темпераментом, и его семейная жизнь была образцовой; не то было у императора Александра II. Супруга его много страдала нравственно вследствие измены мужа, и это не мог не принимать к сердцу сын ее, цесаревич.

Вследствие этих условий между отцом и сыном не было тесных, дружеских, родственных отношений. Было немало случаев, доказывающих, какие трения были между отцом и сыном.

Одна из причин – это, по-видимому, то обстоятельство, что в семье любимым сыном был старший, цесаревич Николай Александрович. Я не хочу сказать, что остальных детей родители не любили, а говорю только, что в семье Александра II, как это часто бывает, одного из детей больше любили, как бы предпочитали остальным. <…>

Вообще цесаревича [Николая Александровича] окружала атмосфера симпатий, и понятно, что родители не могли не любоваться им, [не] ценить его и [не] гордиться им.

Не то было с Александром Александровичем. По внешности – некрасивый, мешковатый – ни в мать, ни в отца, не изящного, но крепкого, можно сказать, богатырского сложения: недаром В. М. Васнецов изобразил его в известной картине «Русские богатыри».

Итак, с первого взгляда Александр Александрович не вызывал особых симпатий, но о нем не следовало судить по «внешности»; да и вообще при суждении о людях следует помнить слова Спасителя: «Не судите по наружности, но судите судом праведным» (Ин. 7: 24).

У Александра Александровича была душа добрая, чистая, незлобивая, сердце было золотое; старшего брата он уважал, и тот отвечал ему тем же; вот эти данные не были, к сожалению, оценены родителями. Воспитание и образование Александра Александровича было далеко не такое тщательное, как цесаревича Николая Александровича; это условие было отчасти тоже общего характера, так бывало нередко в семьях монархов в разных странах, в разное время. Как будто считали, что наследник престола застрахован от несчастий, от смерти, а это может случиться в любую минуту, и только тогда обнаруживалась сделанная ошибка.

Генерал-адъютант Оттон Борисович Рихтер говорил мне подробно и не раз о воспитании Александра Александровича.

Когда скончался цесаревич Николай Александрович 12 апреля 1865 г. в Ницце и наследником престола стал Александр Александрович, то государь пригласил к себе О. Б. Рихтера и поручил ему руководить подготовкой Александра Александровича к предстоявшим ему обязанностям. Оттон Борисович говорил мне, что он пришел в ужас, когда узнал, как пренебрегали образованием Александра Александровича. По-русски он писал едва-едва грамотно, познания его по всем научным предметам были весьма ограниченны, и это было последствием работы его преподавателей, а не его отношения к учебным занятиям и его способностей.

О. Б. Рихтер был честный, благородный человек, серьезный и скромный. Он в свое время кончил Пажеский корпус, много читал, пополнял свое образование и, как в высшей степени добросовестный человек, считал, что не имеет достаточной подготовки для такого важного дела, как подготовка наследника престола к его будущим царственным занятиям. Он откровенно говорил об этом государю, но его величество, хорошо зная Рихтера и ценя светлые стороны его личности, настоял на том, чтобы он продолжал порученное ему дело.

Тогда Оттон Борисович выработал план занятий на два года, пригласил лучших профессоров и, как он мне говорил, присутствуя на всех занятиях, основательно дополнил свое образование.

Александр Александрович занимался хорошо, усердно исполнял учебную работу и проявил одну из основных черт своего характера – добросовестное отношение к своим обязанностям.

Он не был быстр на соображение, но вдумчиво вникал в учебные занятия и, уяснив себе какой-либо вопрос, уже твердо держался усвоенного, не меняя мнения легкомысленно, неосмотрительно, под влиянием случайных впечатлений от услышанного или прочитанного. Если же возникали новые условия, то он вновь тщательно, вдумчиво разбирался в них.

Такое отношение к учебным занятиям дало ему определенность, устойчивость в решениях, что так характерно проявилось при исполнении им впоследствии его царственного долга.

Конечно, весьма поздно спохватились в деле образования цесаревича Александра Александровича, и это важное дело не могло быть проведено с должной планомерностью, но все же было сделано то, что еще было возможно, и образование наследника престола было пополнено. Е(,есаревич вдумчиво следил за внутренними делами России. Его внимание привлекали частые покушения на государя и на государственных деятелей, брожение в обществе, крестьянские волнения, революционная пропаганда – все это беспокоило его и заставляло задуматься о причинах тех условий, в которых была Россия.

Мало-помалу у него сложилось убеждение, что одна из главных причин общего неудовольствия та, что «правда не доходит до царя»; в этом отношении он совершенно усвоил сознание массы русских людей, особенно крестьян, которые были глубоко убеждены в том, что царь желает знать правду, но ее до него не допускают чиновники; русский человек не допускал мысли, чтобы царь мог действовать не по правде; крестьянство считало, что царь ему желает добра, но помещики, «баре», противодействуют царю. Не выразилось ли все это в народной пословице «Жалует царь, да не жалует псарь»?

Я уже приводил мнение императора Николая I из его дневника, где он незадолго до кончины записал: «Вступая тридцать лет тому назад на престол, я страстно желал знать правду, но, слушая в течение тридцати лет ежедневно лесть и ложь, я разучился отличать правду от лжи».

Бюрократия, начиная с министров, образовала между царем и народом так называемое «средостение», и царь знал о том, что делается в его царстве, почти только через его докладчиков. Докладчики были разные, но результат был тот же. Были докладчики умные и честные, но они могли ошибаться, а положение государя, если бы у него во время доклада возникло сомнение, было крайне трудное. Как бы осторожно, деликатно монарх ни дал бы понять министру, что дело ему кажется не совсем таким, как оно ему доложено, все же это было бы знаком недоверия к докладчику и ставило последнего в весьма щекотливое положение.

Но могли быть докладчики, недостаточно соответствующие своему назначению, а ведь это при единоличных докладах не так-то легко обнаруживается; ведь назначения на соответствующие должности и увольнения от них – дело сложное, и далеко не всегда такой вопрос монарх может решить своевременно и справедливо.

Затем мог быть и третий тип докладчиков – лица недобросовестные. К горю монарха и России, и у нас бывали такие. Монарху разобраться во всех частностях крайне трудно, ведь он ежедневно слушает доклады нескольких министров и главноуправляющих ведомствами по самым разнообразным, сложным, иногда совершенно специальным вопросам. Самое тяжкое для государя было то, что ответственность ложилась исключительно на него, если доклад удостаивался высочайшего утверждения, и министр (конечно, не всякий) мог на обращенные к нему вопросы отвечать: «Так угодно государю».

Были, конечно, министры, но редко, которые не только не подводили государя, но твердо возражали его величеству, если считали, что это необходимо для пользы дела, для самого государя, – это была оппозиция не его величеству, а оппозиция его величества… но такие лица были редкостью.

Когда цесаревич Александр Александрович убедился, что правда не всегда доходит до царя, он стал обдумывать, как выйти из этого положения.

Он обратился за содействием в этом деле к графу Н. П. Игнатьеву, который был убежденным сторонником созыва Земского собора ¹ на старорусском начале: «Мнение – земле, решение – царю». Игнатьев предложил привлечь к этой работе профессора Самоквасова, знатока вопроса о Земских соборах, и результатом работы цесаревича и двух его сотрудников было составление положения о Земском соборе. Надо подчеркнуть, что цесаревич предпринял это важное дело не под влиянием своих сотрудников, но по своему глубокому убеждению в необходимости создания таких условий, при которых царь мог узнавать о нуждах его подданных через людей, знакомых с местными делами, и чтобы об этих нуждах царь узнавал не по единоличным докладам министров, не через чиновников, а через свободное обсуждение выборных от народа людей.

Царь мог согласиться с мнением большинства или меньшинства, как это уже практиковалось при утверждении мнений Государственного совета; эти мнения представлялись государю всесторонне освещенные, и таким образом мог государь сознательно, со спокойной совестью принять решение, выслушать мнение представителей народа, без участия «средостения».

Работа по этому вопросу должна была производиться без огласки; даже от императора-отца цесаревичу приходилось вести это дело скрытно.

Конечно, император Александр II сознавал, что вопросы высшего управления должны быть поставлены иначе, но нелегко ему было изменить давно установленный порядок.

В обществе также сознавали, что нужно изменить порядок направления государственных дел, но большинство видело весь вред только в отсутствии конституции в западноевропейском духе; в таком направлении шла пропаганда – революционные силы открыто требовали конституции.

Между тем ясно было, что Россия не подготовлена к такой реформе, но это мало кто понимал, а распространенное мнение состояло в том, что так как конституция есть в Европе, то следует завести ее и у нас, что самодержавие отжило свой век и тому подобное. Такие взгляды проповедовали не только революционеры, но о них открыто говорили в земских собраниях, о них писали в адресах царю.

Александр II все это знал и яснее понимал дело, чем многие его подданные. Если он не решался дать конституцию, «увенчать здание» ², как говорили тогда, то не из опасения умалить свою власть.

Однажды государь принял в Ильинском, под Москвой, в имении его супруги императрицы Марии Александровны, предводителя местного дворянства Голохвастова ³ и в продолжительной, спокойной беседе с ним изложил свое мнение о даровании конституции России: «Если бы я был убежден, что это принесет пользу России, то я бы это сделал, ибо желаю России только добра. Но этого убеждения у меня нет, и я не могу действовать против моей совести».

Император Александр II сознавал, что необходимо устроить так, чтобы голос народа доходил до царя не через посредство бюрократии, и решил образовать при Государственном совете особое присутствие из сведущих лиц и земских деятелей; заключения этого присутствия представлялись [бы] в Государственный совет, и с его мнением восходили [бы] к монарху.

Это положение император Александр II подписал утром 1 марта 1881 г., а в тот же день в 3 ч<аса> 30 м<инут> дня его не стало.

Для разработки этого положения государь привлек цесаревича Александра Александровича и вел<икого> кн<язя> Константина Николаевича, и после подписи государя были подписи и этих двух великих князей.

Страшное событие 1 марта не поколебало императора Александра III в его мнении, что голос народа должен доходить до царя. Незадолго до 1 марта 1881 г. император Александр II поручил графу М. Т. Лорис-Меликову выработать проект ряда преобразований по внутреннему управлению России. Предполагалось упразднить III Отделение Собственной его величества канцелярии, ограничить административный и цензурный произвол, расширить круг действий земского и городского самоуправлений и создать при Государственном совете присутствие из земских деятелей и сведущих людей, частью по избранию, частью по назначению правительства. Заключения этого присутствия предполагалось направлять в Государственный совет. Таким образом, работа этого присутствия имела бы только совещательный характер. Конечно, призыв выборных для суждения о государственных делах явился бы началом народного представительства в государственном управлении, но не имел ничего общего с конституцией. Затем предполагалось установить согласованность действий министров, что не было новостью, ибо для сего был Совет министров, но министры не любили собираться в Совет, а предпочитали единоличную деятельность.

Проект призыва выборных был одобрен и подписан государем 17 февраля 1881 г., причем государь повелел Лорис-Меликову изготовить оповещение во всеобщее сведение о принятом решении в виде «правительственного сообщения», что делалось нередко.

Проект этого правительственного сообщения был утвержден государем утром 1 марта 1881 г., перед отъездом на развод.

Слухи об этих мерах проникли в широкие круги общества и вызвали у одних успокоение и надежды на лучшее будущее, в других неудовольствие, а в третьих решительное сопротивление; эти третьи – темные силы – сознавали, что Великий Государь ведет Россию к величью, но им не нужна была Великая Россия, им нужны были великие потрясения.

Как это случается в политической жизни, и в этом случае крайние левые сошлись с крайними правыми, которые, конечно, не стремились к великим потрясениям, но своей близорукой, ретроградной работой помогали левым в их преступных намерениях против государя и России.

В этом случае крайние правые делали все возможное, чтобы обратить всю Россию в «стоячее болото», совершенно упуская из виду мудрую пословицу: «Было бы болото, а черти найдутся», – а разве черти могли сделать что-либо полезное России; напротив, они расчистили пути, сравняли горы, засыпали долы и облегчили прибытие в Россию сатаны, и он ныне воцарился на Руси.

Слухи о готовящихся преобразованиях не только не остановили действий революционной партии, но побудили к скорейшему исполнению злодейского покушения на жизнь государя, чтобы помешать ожидавшемуся успокоению. В спокойной России их работа становилась много труднее, им нужно было торопиться, и революционные заграничные комитеты побуждали русских террористов продолжать их работу в надежде вызвать в России революцию.

Новому государю, императору Александру III, надо было решить вопрос, как поступить с проектом призыва выборных, подписанным его покойным отцом перед самой его кончиной.

Для решения этого дела государь назначил на 8 марта заседание Государственного совета⁴ под своим председательством.

На этом заседании «за» высказались: великий князь Константин Николаевич, Сольский, Абаза, граф Валуев, Милютин и некоторые другие. Граф Д. А. Милютин горячо поддерживал необходимость обнародования последней воли покойного императора. Он смелым, искренним, правдивым словом очертил политический момент, переживавшийся тогда Россией. «Представляемая вашему императорскому величеству мера, по моему мнению, совершенно необходима именно теперь. В начале каждого царствования новый монарх для пользы дела должен заявить народу свои намерения и виды относительно будущего. По части внешней политики взгляд вашего величества нашел себе прекрасное выражение в циркулярной депеше министра иностранных дел: как видно из известий, приходящих из разных концов Европы, депеша эта повсюду произвела наилучшее впечатление. Но она касается собственно международных наших отношений; из нее не видно, какой внутренней политики будет держаться император Александр III. Между тем вопрос этот естественно озабочивает всю Россию. Безотлагательное его решение представляется мне в высшей степени необходимым. Покойный государь по вступлении на престол предпринял целый ряд великих дел. Начатые им преобразования должны были обновить весь строй нашего отечества. К несчастью, выстрел Каракозова остановил исполнение многих благих предначертаний великодушного монарха. Кроме святого дела освобождения крестьян, которому покойный государь был предан всей душой, все остальные преобразования исполнялись вяло, с недоверием к пользе их, причем нередко принимались даже меры, не согласные с основной мыслью изданных новых законов. Понятно, что при таком образе действий нельзя было ожидать добрых плодов от наилучших даже предначертаний. И действительно, в России все затормозилось, почти замерло; повсюду стало развиваться глухое недовольство.

В самое последнее время только общество ожило, всем стало легче дышать, действия правительства стали напоминать первые, лучшие годы минувшего царствования. Перед самой кончиной императора Александра Николаевича возникли предположения, рассматриваемые нами теперь. Слух о них проник в общество, и все благомыслящие люди им от души сочувствовали. Весть о предполагаемых новых мерах проникла и за границу».

На этом месте император Александр III прервал Милютина, заявив, что император Вильгельм I собственноручным письмом умолял императора Александра II не давать России «конституцию» и уже в случае крайности, если нельзя будет обойтись без народного представительства, советовал устроить его как можно скромнее, дав представительству поменьше влияния и сохранив власть за правительством. Понятно, что для Германии было выгодно возможно более продолжительное существование смут всякого рода в России, чтобы легче было подчинить ее своему политическому и культурному влиянию; надо сказать, что в этом отношении Германия действовала в трогательном единомыслии с революционерами, подготовлявшими ужасное событие 1 марта.

Враждебное отношение Германии к России под личиной дружбы и добрых родственных отношений было вовсе не новостью: еще перед войной 1877–1878 гг. император Александр II успел убедиться, к глубокому своему разочарованию, в двойственной, обманчивой политике по отношению [к] России его столь любимого дяди, императора Вильгельма I, руководимого Бисмарком.

Вильгельм I пользовался влиянием на своего царственного племянника, чтобы удержать его на пути преобразований, необходимых для внутренней жизни России. Этим путем надеялись создать в ней почву для действий революционной партии и ослабить мощь России.

«Ваше величество, – продолжал Милютин, – не о конституции идет речь. Нет ее и тени. Предлагается устроить на правильном основании то, что, в сущности, было и прежде…

Когда рассматривался проект крестьянских положений и других важнейших законов, всякий раз с соизволения покойного государя приглашаемы были для предварительного обсуждения этих проектов люди практические, которые знают действительную жизнь, потому что живут не в столице, а в уездах и в деревнях, где многие вопросы представляются совсем в ином свете, нежели в нашей среде.

Теперь предстоят важные законодательные труды по окончанию сенаторских ревизий. Естественно, что для успеха дела необходимо сообразить их всесторонне, т. е. не с канцелярской или бюрократической точки зрения. Ввиду этого, ваше величество, я позволяю себе горячо поддерживать предложение графа Лорис-Меликова».

Затем полились страстные речи против проекта весьма скромного представительства, в коем видели первый шаг к конституции.

Говорили граф Строганов, Маков, К. П. Победоносцев и др. Особенно решительно возражал против проекта Победоносцев, и речь его имела решающее значение. По свойству критического ума Победоносцеву не составило особого труда отыскать в проекте Лорис-Меликова слабые места.

Как понять, что Победоносцев, человек умный, образованный, вышедший из народа (дед его был священником в Звенигородском уезде), с большой практикой житейской и служебной, отнесся отрицательно к обсуждавшемуся вопросу? Объяснение можно найти отчасти в его «Московском сборнике», где изложено его profession de foi[135], религиозное, философское и политическое. Все положительное, что там изложено, бледнее отрицательного; положительное изложено в виде принимаемых на веру аксиом и является наглядным доказательством большей силы автора в анализе и в отрицании, нежели в синтезе и творческой работе. Об этой особенности склада ума Победоносцева говорил мне и граф Н. П. Игнатьев. Он подчеркивал, что особенность мышления Победоносцева была та, что тот все отрицал, считая, что в наших русских делах никаких перемен не нужно. <…>

Итак, приходится подчеркнуть, что К. И. Победоносцев сыграл крайне печальную роль в историческом заседании Государственного совета 8 марта 1881 г., и ему по праву можно присвоить титул «злого гения России». Последствием этого заседания была дальнейшая наша внутренняя политика. Все проекты предполагавшихся преобразований были сданы в архив. Лорис-Меликов и Милютин покинули свои посты, уволен был и генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, а Победоносцеву пришлось написать манифест, не оставивший в современниках никакого сомнения, что не будет допущено никакое общественное участие в делах государственного управления.

Единомышленники считали Победоносцева спасителем самодержавия, а противники – «вдохновителем реакции», надвинувшейся на Россию с мартовских дней 1881 г.

Император Александр III вовсе не был таким обскурантом, как можно предполагать, судя по результатам заседания Государственного совета 8 марта 1881 г. Как я уже писал, он ясно сознавал, что необходимо дать народу возможность доводить до сведения царя о своих нуждах непосредственно, а не только через чиновников, и это привело его к мысли созывать Земские соборы по примеру царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича. Это намерение не было покинуто им и после страшного события 1 марта. В мае 1881 г. граф Н. П. Игнатьев был назначен министром внутренних дел; как я уже писал, он помогал цесаревичу Александру Александровичу в его работе по проекту созыва Земского собора. Государь собственноручно написал манифест о созыве Собора; его предполагалось созвать в Москве, во время венчания на царство императора Александра III. Открытие действий Собора должно было иметь совершенно русский характер, а именно: в Успенский собор должны были собраться члены Собора, сановники, свита и те лица, которые приглашались в торжественных случаях. Перед молебном царь Александр Александрович, в короне и порфире, решил лично с амвона прочесть манифест. Уже одно это начало в православно-русском духе придавало созыву Собора совершенно особое значение.

Несомненно, что если бы осуществилась воля царя Александра Александровича, она была бы принята с глубокой благодарностью Россией, и с течением времени русские люди, отвыкшие от участия в государственных делах, приобрели бы необходимый навык, постепенно выработались бы приемы и условия нового порядка, и надо думать, что исчезли бы многие трения между верховной властью, правительством и народом.

Но дело получило иное направление. Когда государь внес проект о Земском соборе в особое совещание под своим председательством, то этот проект встретил сильное противодействие, особенно со стороны К. П. Победоносцева, который упорно противился всякому нововведению. В Земском соборе он видел парламент и считал, что это принесет России вред, между тем как Земский собор ничего общего с парламентом в западноевропейском смысле не имел.

Под влиянием Победоносцева благое намерение императора Александра III было отложено. Весьма возможно, что государь желал поступить осмотрительно, ближе войти в условия жизни русского народа и исполнить лелеянное им желание при более благоприятных обстоятельствах, а не тотчас же после трагической кончины его отца. Но время шло, каждый день имел свои заботы, свои требования, и во внутренней политике наступило торжество реакции, бюрократия получила первенствующее значение, а общественное неудовольствие росло, и года за три до кончины Александра III стало ясно, что так дальше идти нельзя. Но богатырские силы его были ослаблены нефритом, и уже не было той силы воли, каковая нужна была для решительной, настойчивой работы в новом духе.

2

8 августа 1894 г., меньше чем за три месяца до кончины императора Александра III, я имел продолжительную беседу с цесаревичем Николаем Александровичем. Это было во время призовой стрельбы в Преображенском полку, в самом конце лагерного сбора под Красным Селом. <…>

Накануне, 7 августа, около 5 час<ов> дня, государь посетил наш полк в лагере при Красном Селе. <…> Командир полка великий князь Константин Константинович встретил государя на подъезде, а все офицеры выстроились в одну шеренгу в большом зале офицерского собрания. На правом фланге стали батальонные командиры по порядку батальонов, т. е. цесаревич стоял первым, как командир 1-го батальона, рядом с ним стоял я, как командующий 2-м батальоном, и т. д.

Утром в этот день был большой парад всех войск лагерного сбора, и мы во время парада заметили, что государь производил впечатление больного человека. О болезни государя было уже известно, но когда он вошел в собрание, нам сразу стало очевидно, что он чувствует себя весьма нехорошо. Он не без труда передвигал ноги, глаза были мутные, и веки приспущены. Подойдя к нам, государь остановился против меня и тихим голосом, с расстановкой, с трудом поднимая веки, видимо, стараясь быть любезным, но чувствовалось, как он пересиливал себя, сказал мне: «Вам должно быть очень приятно командовать батальоном в родном полку, вернуться в строй полка после большого перерыва. Вы поступили в академию в чине капитана?» Этот вопрос поставил меня в затруднительное положение: в академию нельзя поступить в чине капитана, а не старше чина штабс-капитана. Государь, конечно, знал это, но в эту минуту упустил из виду. Я ответил, что поступил в академию в чине поручика. Государь медленно провел рукой по лицу и сказал: «Да, что я говорю, ведь в академию нельзя поступить в чине капитана».

Тягостное, но и симпатичное впечатление произвел на меня ответ государя. Видно было, с каким усилием он говорил, стараясь быть любезным и ласковым.

После обхода офицеров государем он и все августейшие особы приняли чай, во время которого шел общий оживленный разговор, в котором государь принимал только малое участие.

Когда государь уехал, мы все с горечью и тревогой обменивались впечатлениями.

На другой день во время беседы с цесаревичем на призовой стрельбе я спросил его, как здоровье государя, и сказал, что вчера все мы заметили болезненный вид его величества. На это цесаревич ответил, что государь уже давно чувствует себя нехорошо, но что врачи не находят ничего особенно угрожающего, но они считают необходимым, чтобы государь уехал на юг и меньше занимался делами. У государя неудовлетворительно действуют почки, и врачи считают, что это в значительной степени зависит от сидячей жизни, которую в последнее время ведет государь. Прежде государь любил физические упражнения, пилил дрова, занимался греблей на большом Гатчинском озере, старался много ходить, разгребал снег с дорожки в саду при дворце.

Но в последние примерно три года он почти прекратил эти занятия, и образ его жизни стал иным. С 9 час<ов> утра начинались доклады министров и главноуправляющих ведомствами, единоличные, с глазу на глаз. Некоторые из них имели по несколько докладов в течение недели. Такой порядок требует от государя чрезвычайного напряжения, внимания, памяти, быстрой реакции на докладываемые дела, чтобы не утвердить доклады без достаточной оценки их.

К этому присоединялись соображения и заботы нравственного значения. У государя окончательно складывалось убеждение, каковое у него было и в бытность его наследником, что правда до него не всегда доходит, по вольным или невольным ошибкам докладчиков.

Когда это убеждение окрепло у государя, у него явилось недоверие к докладчикам, но он, не желая обижать их, прибегал к такому приему: если доклад казался ему недостаточно обоснованным или возбуждал какие-либо сомнения, то государь просил министра оставить доклад у него, приводя какую-либо благовидную причину невозможности решать дело в тот же день.

Эти доклады государь изучал единолично по вечерам и, кроме того, повелел передавать ему отчеты министров и главноуправляющих, генерал-губернаторов, губернаторов, командующих войсками и пр.

Таким образом у государя собирался огромный склад дел, кои он изучал по ночам, ибо весь день уходил на доклады и приемы. Семье государь мог уделять только немного времени, преимущественно во время стола.

Государь уходил к себе около 9 час<ов> вечера и занимался делами в одиночестве. Вследствие настояний императрицы и врачей он дал слово, что будет заниматься только до 3 час<ов> ночи, и приказал своему человеку докладывать ему, когда будет 3 часа, и, если бы государь не прекратил занятий, то камердинер должен был доложить второй раз, после чего он обязан был тушить свет, хотя бы государь и сопротивлялся этому. Иногда между императором и его слугой происходили пререкания, и слуга решительно докладывал, что он имеет высочайшее повеление и должен его исполнить.

В результате такого образа жизни император Александр III мало спал и вел сидячую жизнь, и это, разумеется, крайне неблагоприятно отразилось на его здоровье.

С другой стороны, он сознавал, что ему одному совершенно не под силу разбираться в массе государственных дел, весьма разнообразного, специального содержания, – нужна была помощь.

Государь остановился на мысли иметь несколько помощников, достойных полного доверия, и он выбрал трех: графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, генерал-адъютанта Оттона Борисовича Рихтера и генерал-адъютанта Петра Александровича Черевина – и просил их помогать ему разбираться в докладах и отчетах.

О. Б. Рихтер говорил мне подробно об этом решении государя. Он рассказал, что все трое были против этого предложения: они доложили государю, что, конечно, постараются сделать все возможное, что в их силах, но откровенно указывали, что подобное решение представляется не только неудобным, но и опасным. При всем желании невозможно будет сохранить тайну в этом деле. Министры, естественно, примут такой новый порядок как знак недоверия к ним: в обществе пойдут разговоры и пересуды, сочтут, что новый порядок есть ограничение самодержавной власти монарха в пользу триумвирата; получится впечатление, что вместо самодержавного монарха Россией правит олигархия. Но государь настоял на своем решении, и оно было приведено в исполнение.

Избранные государем лица отличались безусловной честностью и преданностью государю и России. Министр двора граф Воронцов-Дашков был благородный человек, способностей средних. О. Б. Рихтер имел большой опыт в делах, как долгое время бывший главноуправляющий Собственной его величества канцелярией по принятию прошений, но и он способностей средних, с нешироким образованием, что он сам сознавал.

В делах комиссии прошений вскрывается вся внутренняя жизнь России, с ее правдами и чаще с ее неправдами, и знание этих условий было драгоценно для негласного помощника монарха, страстно желавшего знать правду. Государь мучительно страдал от сознания, что правды нет на Руси. Однажды, как мне говорил О. Б. Рихтер, государь просил его откровенно сказать о внутреннем положении России.

«Я чувствую, – говорил он, – что дела в России идут не так, как следует; я знаю, что вы мне скажете правду; скажите, в чем дело?» – «Государь, – ответил Рихтер, – вы правы; дело в том, что у нас есть страшное зло – отсутствие законности». – «Но я всегда стою за соблюдение законов и никогда их не нарушаю». – «Я говорю не о вас, а об нашей администрации, которая слишком часто злоупотребляет властью, не считаясь с законами». – «Но как же вы себе представляете положение России?» На это Рихтер ответил: «Я много думал об этом и представляю себе теперешнюю Россию в виде колоссального котла, в котором происходит брожение; кругом котла ходят люди с молотками, и когда в стенах котла образуется малейшее отверстие, они тотчас его заклепывают, но когда-нибудь газы вырвут такой кусок, что заклепать его будет невозможно, и мы все задохнемся…» Государь застонал от страдания… Да, котлу необходим был предохранительный клапан.

П. А. Черевин был человек острого ума, имевший опыт в административных делах; недаром М. Н. Муравьев пригласил его, молодого полковника, на должность начальника канцелярии Виленского генерал-губернатора, когда Муравьев был назначен для усмирения Литвы ⁵. Черевин в известной степени злоупотреблял спиртными напитками, но это, безусловно, не мешало ему работать как следует.

Вот характеристика этого триумвирата, и, как видно, отличительной чертой этих трех лиц была полная порядочность, что так важно вообще и особенно в том деле, к которому пригласил их государь. Работа началась. Государь передавал им те доклады и отчеты, по которым он желал иметь их мнения, но вскоре выяснилось, что «шила в мешке не утаишь». Каким-то образом узнали про этот негласный комитет, и пошли сплетни, именно в том духе, какой нетрудно было предвидеть. Кроме того, члены комитета убедились, что они далеко не всегда в состоянии разбираться в многочисленных сложных делах, которые они должны были обсуждать, и, как честные люди, они доложили об этом государю. Александр III был чрезвычайно взволнован. «И вы меня покидаете», – упрекнул он их, но иначе поступить они не могли.

Вот тут-то и сказалось снова отсутствие того совещания, которое утвердил император Александр II 1 марта 1881 г. и которое было похоронено усилиями Победоносцева.

Здоровье государя все ухудшалось: сначала медицинский надзор и врачебная помощь были не совсем удовлетворительны; дело в том, что врачом при государе состоял лейб-медик Густав Иванович Гирш, очень хороший человек, но врач старого закала и едва ли такой, какой должен быть при государе. Но когда говорили государю, что ему необходимо иметь при себе более искусного врача, то он отвечал, что Г. И. вполне на месте, «когда я захвораю, он пригласит, кого следует». Государь был богатырского сложения и так силен, что сгибал пальцами серебряный рубль, и он считал лишней медицинскую помощь.

По установленному порядку ежедневно производился анализ мочи и прочих выделений, но государь относился к этому пренебрежительно, и мне говорил Г. И. Гирш, что государь бросал в ночную вазу окурки папирос, что, конечно, нисколько не мешало производить анализы, а только несколько усложняло это дело.

Когда анализы показали неправильное действие почек, Гирш принял все необходимые меры; были приглашены врачи-специалисты и выписан из Берлина профессор Лейден; он нашел, что главная причина недомогания государя – отсутствие движения и чистого воздуха, что сидячая жизнь привела к образованию засорений в организме; Лейден говорил, что, как и всех людей, государя можно сравнить с печкой, в которую кладут топливо, но если не выгребать золу, то внутренность печки засоряется, а могучий организм Александра III нуждался в особенно тщательной чистке. Врачи пришли к заключению, что государю необходимо пробыть известный срок времени в Египте или, по крайней мере, на о. Корфу. На это государь ответил, что если ему суждено умереть, «то русский царь должен умереть в России».<…>

3

В последние годы жизни в характере императора Александра III произошла значительная перемена: твердая воля ослабела, он постепенно стал медлительным, подозрительным, даже робким. При полном сознании, что государственные дела идут не так, как следует, уже не было достаточной твердости вести их так, как он сам считал необходимым.

Следующий случай определенно указывает, как к концу царствования изменился характер государя. С половины сентября 1893 г. до половины сентября следующего года я, как офицер Генерального штаба, командовал 2-м батальоном в моем родном Преображенском полку. В феврале я, как командующий батальоном, был назначен дежурным по караулам первого отделения и должен был находиться целые сутки при карауле, стоявшем в Аничковом дворце, отлучаясь только для проверки караулов этого отделения. В тот же день дежурным флигель-адъютантом при государе был командовавший нашим полком великий князь Константин Константинович.

После завтрака у государя великий князь посетил караул, проверил несение службы и затем зашел в комнату дежурного по караулам, где с глазу на глаз со мною рассказал мне следующее.

Во время завтрака легко было заметить, что государь чем-то расстроен. Встав из-за стола, он пригласил великого князя к себе в кабинет и сообщил ему, что утром в тот же день он пережил тяжелые испытания.

В этот день морской министр адмирал Николай Матвеевич Чихачёв доложил ему дело о гибели броненосца береговой обороны «Русалки». Этот броненосец осенью 1893 г., идя из Ревеля в Гельсингфорс, затонул во время бури в Финском заливе, причем погибла вся команда. Следствие не выяснило истинных причин гибели «Русалки», но во флоте и в обществе эту гибель приписывали дурному состоянию корпуса судна. <…> Предполагали, что от сильной качки корпус судна дал сильную течь, и судно пошло ко дну.

Государь, так сильно любивший морское дело, много сделавший для усиления нашего флота, воскресивший, так сказать, Черноморский флот, принял гибель «Русалки» близко сердцу, следил за ходом следствия и настаивал, чтобы место гибели было тщательно протралено, чтобы корпус броненосца был найден и осмотрен водолазами. Специалисты считали, что все это было возможно, а после тщательного осмотра судна можно было бы судить, действительно ли морское начальство пустило его в плавание без должного ремонта.

И вот государь с большим волнением стал рассказывать великому князю о докладе, бывшем утром в тот же день. Доклад был составлен в том смысле, что все было благополучно, и что гибель «Русалки» есть несчастье, в котором никто не виноват, и что «Русалку», несмотря на все усилия, найти не удалось.

Государь подвел великого князя к большой карте Финского залива, висевшей на одной из стен кабинета, и с раздражением говорил, что решительно не согласен с заключением доклада и что он убежден, что расследование было произведено не так, как следует.

Указывая на курс, по которому шел броненосец, государь говорил с волнением, что траление было произведено намеренно неправильно. «Ты подумай, – говорил государь, указывая на карту, – они должны были тралить здесь, а тралят тут, где „Русалки“ не могло быть».

Долго, с волнением, с раздражением объяснял государь, как ему представлялось дело, и затем сказал: «Так вот в чем я убежден – и что же? После долгого доклада мне не оставалось ничего другого, как утвердить его; ты понимаешь ужас моего положения!»

Великий князь был глубоко потрясен рассказом государя, тем беспомощным положением, в котором оказался неограниченный самодержец России, вынужденный против своего убеждения утвердить доклад, который он считал неверным.

В этом случае, с одной стороны, поражало горячее желание государя узнать истину, а с другой – недостаток воли настоять на своем.

Объяснить это можно было только тем болезненным состоянием, в котором он находился и которое через восемь месяцев привело его к преждевременной кончине, ранее 50 лет.

Горе государя Александра III состояло в том, что, при полном его желании добра России, при его воистину русской душе, преданности своему царственному долгу, о его работе на благо Богом вверенного ему народа этот народ почти ничего не знал.

Замкнутая жизнь в Гатчине, вся посвященная государственным делам и заботам, образцовая семейная жизнь, но почти никакого общения с миром. Страшное событие 1 марта и продолжавшиеся покушения на государя ⁶ вынуждали принимать меры тщательной охраны как в Гатчине, так и при поездках по России; царский поезд шел, окруженный мерами охраны, – и страшно сказать, а надо сказать: царя возили по России, как везут самого страшного преступника. А между тем император Александр III терпеть не мог охраны, и в Гатчине, а также и в других местах его пребывания охранники должны были тщательно скрываться от царя.

Тотчас после похорон отца император Александр III переехал на жительство в Гатчину. Со времени императора Павла Петровича в Гатчине почти никто из царского дома не жил, за исключением императора Николая Павловича, который иногда живал в Гатчине; император Александр I никогда там не бывал, император Александр II никогда тоже не жил в Гатчине, но изредка бывал на охоте. Вследствие этого Гатчина потеряла характер царской резиденции; там царили тишина и патриархальность. Со своими чудными парками она походила на спящую красавицу.

Известный врач лейб-медик Сергей Петрович Боткин считал, что Гатчина обладает всеми качествами курорта: высота над морем – 350 футов, чистый воздух, отличная вода, обширные парки. Боткин усердно советовал петербуржцам жить в Гатчине и, по крайней мере, проводить там большую часть года, избегая сырого, болотистого и шумного Петербурга. Сам Боткин приобрел в Гатчине большую дачу с хорошим садом, прямо против вокзала Варшавской железной дороги, что было не совсем удобно и гигиенично, ибо дачу его обкуривали многочисленные поезда, да и шум от них был немалый.

Пропаганда Боткина цели не достигла, и даже придворные, падкие на то, чтобы попасть чаще на глаза государю, не переселились в тихую, но и скучную Гатчину.

Там было два коменданта, генерал Багговут и генерал Шлосман, было дворцовое правление, но все это дремало.

Мы живали в Гатчине в летнее время в 1866 г., в 1870 г., а в 1872 г. отец мой купил дачу на Люцевской улице по очень сходной цене. <…>

Когда решен был вопрос о переезде в Гатчину государя императора Александра III, то там был принят ряд мер для обеспечения его безопасности. Это было, безусловно, необходимо, ибо Гатчина, так сказать, поросла «травой забвения». <…>

Вследствие этого был выработан новый порядок охраны в Гатчине, и, ввиду спешности, все предположенные меры были утверждены министром двора графом И. И. Воронцовым-Дашковым и объявлены как высочайшие повеления для немедленного исполнения.

Но по существовавшему порядку министр хотя и имел право объявлять высочайшие повеления в случаях спешных, но обязан был докладывать государю для утверждения.

За несколько дней до переезда государя в Гатчину к отцу моему приехал помощник гофмаршала генерал Милий Милиевич Аничков, лично хорошо знавший моего отца. Аничков объявил отцу моему высочайшее повеление о закрытии калитки в заборе, отделявшем сад нашей дачи от Приоратского парка, – такие калитки были разрешены для всех дач, садики которых упирались в стену парка. Это было большое удобство, так как в парк можно было входить через эти калитки, а не проходить по улице до ближайшего входа в парк. Так было установлено с давних пор, и отец мой говорил, что у него в Гатчине два сада: один небольшой, за которым он сам ухаживает, а другой – большой, Приоратский парк, которым он пользуется как своим, но за ним ухаживает государь император.

Было решено отменить право входа в парк через дачные калитки, чтобы в него не проникли злоумышленники. Надо сказать, что такое распоряжение не достигало цели, ибо в парк легко было пробраться со стороны полей, его окружавших, а от них парк был отделен неглубокой канавой с валиком, обсаженным акацией. Со стороны полей охрана парка была возложена на конные дозоры.

Разумеется, отец тотчас же отдал генералу Аничкову ключ от калитки и велел заколотить ее.

Через несколько дней по прибытии государя в Гатчину к отцу моему вновь приехал генерал Аничков и объявил, что высочайше разрешено пользоваться калитками по-прежнему, и возвратил ключ. Оказалось, что когда Воронцов-Дашков докладывал государю о мерах охраны, принятых в Гатчине, и когда речь зашла о калитках, то государь сказал, что он не желает стеснять жителей и дачников Гатчины, и шутя прибавил: «Неужели же им удобнее будет лазить через забор».

В этом, хотя и мелком, случае сказался и здравый смысл, и чисто русский юмор Александра III.

Для характеристики государя как человека приведу несколько случаев из его жизни.

12 января 1881 г. генерал М. Д. Скобелев взял Геок-Тепе, и этот решительный удар заставил текинцев покориться под руку Белого царя. Скобелев был произведен в полные генералы и награжден орденом Св. Георгия 2-й степени. По принятому обычаю Скобелев послал государю донесение об этой победе с сыном покойного генерал-губернатора Туркестана генерала К. П. Кауфмана. С давнего времени был обычай, что государь назначает в свою свиту таких посланцев, так было и при императоре Александре II. Но Кауфман прибыл в Петербург вскоре после 1 марта, и донесение он представил уже новому императору – Александру III.

Выслушав доклад Кауфмана, государь сказал ему, что покойный отец его назначил бы Кауфмана флигель-адъютантом, а потому он жалует ему это звание. Такое условное назначение можно объяснить тем, что император Александр II был очень щедр на милостивое зачисление в его свиту, а император Александр III считал, что свитское звание следует жаловать как можно реже, чтобы повысить значение этой высокой награды, и держался такого порядка в течение всего своего царствования, так что царская свита становилась все малочисленнее.

Когда Скобелев возвратился из Ахал-Теке в Петербург, государь принял его сдержанно, и Скобелев, весьма самолюбивый человек, просил о разрешении уехать в заграничный отпуск, на что и последовало соизволение.

В день отъезда в отпуск Скобелев был вечером у своей сестры княгини Белосельской-Белозерской и прямо от нее решил ехать на Варшавский вокзал, поэтому он был в штатском платье, как это полагалось при поездках за границу. Уже было время ехать на вокзал, как прибыл гоф-фурьер и доложил Скобелеву, что его величество просит его к завтраку на следующий день. Скобелев принял гоф-фурьера в присутствии хозяев и сказал гоф-фурьеру, что он очень огорчен, но вынужден отказаться от приглашения: «Вы видите, я в штатском, я имею высочайшее разрешение на отпуск за границу и через несколько минут должен ехать на вокзал».

А вот другой случай. Великий князь Михаил Михайлович, сын великого князя Михаила Николаевича, стал часто бывать в доме графа Н. П. Игнатьева, и этого было достаточно, чтобы в петербургском обществе пошли об этом пересуды. Говорили, что великий князь влюбился в дочь Николая Павловича, графиню Екатерину Николаевну. Слухи эти дошли до государя. Он пригласил к себе Михаила Михайловича, сердечно переговорил с ним, и когда Михаил Михайлович заявил государю, что действительно он желал бы женитьбы на графине Екатерине Николаевне, то государь сказал ему, что с его стороны как главы царского дома препятствий к этому браку не будет, но что великий князь по неопытности очень может и ошибиться в своих чувствах. Поэтому государь решил так, чтобы великий князь уехал примерно на год из Петербурга, и если через год не переменит своего намерения, то государь благословит его на брак с графиней Игнатьевой.

Великий князь уехал и через несколько месяцев женился за границей на графине Торби, внучке А. С. Пушкина, без разрешения государя и командира л<ейб>–гв<ардии> Егерского полка, в коем он служил. А ведь без разрешения командира он не имел права вступать в брак.

Государь посмотрел очень строго на поступок Михаила Михайловича, считая, что он нарушил данное государю обещание выждать год для решения вопроса о браке с графиней Игнатьевой, и повелел исключить его из военной службы, но не лишил его великокняжеского звания. Лично мне кажется, что это решение не совсем справедливое, и оно объясняется тем, что император Александр III был строго привержен законности и в поступке Михаила Михайловича усмотрел нарушение законных требований от офицера. Но не проще ли было дать делу законный ход, а именно предоставить командиру Егерского полка поступить с великим князем как с офицером, ему подчиненным. За вступление в брак без разрешения командира полка офицер подлежал дисциплинарному взысканию. Обычно такой офицер подвергался аресту на несколько дней, а вопрос о пристойности его брака решался, по закону, обществом офицеров, которое решало, может ли супруга офицера быть принята в число полковых дам. В противном случае офицер покидал полк.

Таким образом, решение государя не согласовалось с военным законом, а этот случай, к сожалению, послужил прецедентом для подобных случаев в будущем. <…>

Наш известный историк генерал Николай Карлович Шильдер баловал меня своим дружеским вниманием и много говорил мне об императоре Александре III.

Дело в том, что государь любил русскую историю, и на этой почве между ним и Н. К. Шильдером установились весьма близкие, можно сказать дружеские, отношения. Государь приглашал к себе Шильдера совершенно запросто по вечерам, когда все дела были кончены, и они беседовали по вопросам русской истории. Шильдер привозил документы, рукописи, которые они изучали вместе. Шильдер был начальником Инженерной академии и Инженерного училища; оба эти учреждения помещались в так называемом Инженерном замке, близ Летнего сада и Марсова поля.

Государи наши всегда, хотя бы раз в год, посещали военноучебные заведения, и в один из таких приездов император Александр III, как всегда, зашел в церковь Инженерного училища, где был встречаем с крестом и святой водою. Церковь была весьма хороша, но помещение алтаря совершенно не соответствовало благолепию храма, потолок был низкий и, так сказать, давил алтарь. Государь выразил пожелание, чтобы потолок был поднят и таким образом алтарю придан вполне подобающий вид. Обратившись к генералу Шильдеру, государь сказал, что это надо сделать непременно, чтобы храм был благолепен во всех отношениях.

Разумеется, Шильдер стал немедленно приводить в исполнение волю его величества, что не так-то легко было сделать. Николай Карлович подробно рассказал мне все это дело, и я записал его рассказ, ибо он дает точное понятие о характере императора Александра III.

Над алтарем было особое помещение лаборатории для занятий офицеров академии и юнкеров училища, и чтобы поднять потолок над алтарем, нужно было лабораторию переместить, а это перемещение требовало значительных расходов; если бы здание было не такое стильное, вопрос можно было бы разрешить просто: сделать надстройку, пристройку или построить для лаборатории отдельное здание, но ничего такого нельзя было сделать в таком здании, как Михайловский замок. Надо было выкроить помещение внутри здания, не изменяя его фасадов и вида. Составление такого проекта потребовало много времени, и смета вышла столь значительной, что Военный совет, от которого зависело разрешение такого расхода, еще не издал своего постановления, а тем временем прошел целый год, и государь вновь посетил училище. Заглянув в алтарь, он спросил Шильдера, почему его желание не исполнено. Шильдер доложил ход дела и то, что Военный совет затруднен решить его ввиду того, что на перестройку необходимо ассигновать 200 000 рублей.

«Если расход так велик, – сказал государь, – то перестройку производить не следует; я думал, что это может стоить очень немного, но двести тысяч, конечно, не следует тратить».

Так правда, дошедшая до царя, сберегла России значительную сумму, а царь рад был узнать правду, и все это произошло благодаря осмотрительности при решении этого дела и откровенности Н. К. Шильдера при докладе царю.

Александр III был весьма бережлив в расходовании народных денег, и его внимание привлекали даже небольшие расходы в придворном обиходе. Так, государь обратил внимание на значительное количество фруктов, конфет и вообще угощения во время приемов во дворце. Иногда приглашенных было немного, а расход на угощение выводился очень большой. Государь как-то в беседе с К. П. Победоносцевым упомянул, что по случаю небольшого приема, бывшего недавно во дворце, было показано в счете гофмаршальской части множество фруктов, конфет и пр., но что, разумеется, гости не могли уничтожить все это количество. Особенно государь обратил внимание на расход фруктов, считая, что едва ли гости могли съесть по несколько штук. На это Победоносцев объяснил государю, что такой расход возможен. Так, например, он сам съел один апельсин, но взял с собою другой и грушу для Марфиньки – его приемной дочери. Многие гости так делают, привозя детям из дворца какое-нибудь лакомство – как бы царский подарок. Государь не знал этого обычая и успокоился. Я сам держался такого обычая и привозил нашим детям, когда они были маленькие, «царские гостинцы». Помню, как старший сын наш, Николай, узнав, что я еду на царский прием, расспрашивал, что там делается, дают ли там угощение, и просил привезти ему конфет и «колобочек», так называл он небольшие круглые печения, похожие на колобочки из известной детской сказки. Я так и делал. Особенно детям нравились конфеты придворной кондитерской, да и не одним детям. Эти конфеты имели особый вид – это были леденцы, которые изготовлялись из настоящего фруктового или ягодного сока, а не из эссенций. Иногда конфет во дворце не подавали – например, за завтраком в день Крещенья, 6 января; к этому завтраку a la fourchette приглашались офицеры, участвовавшие в крещенской церемонии, в том числе и я получал приглашение, так как, будучи офицером Генерального штаба, я участвовал в расстановке войск при крещенской церемонии.

Я знал, что дети ждут гостинцы, и поэтому, возвращаясь домой, покупал в кондитерской несколько подходящих конфет.

Однажды государь Александр III, гуляя в окрестностях Гатчины, заговорил с крестьянином, который вез в Гатчину метлы. Крестьянин не узнал государя и сказал, что везет метлы на базар. Тогда государь спросил его, почему он не отвезет их во дворец, на это чухонец ответил, что во дворце не дают такой цены, как на базаре, что там надо долго ждать расчета и что все это невыгодно для него. Государь спросил, сколько он желает получить за воз метел, и, узнав, что воз стоит десять рублей, предложил крестьянину следовать за ним во дворец; предупредив, что он служит во дворце, почему метлы будут куплены и деньги уплачены будут тотчас же. Государь указал чухонцу въехать во двор арсенального каре, велел дворцовой прислуге ничего ему не говорить и тотчас вызвал к себе то лицо, которое могло дать ему справку, сколько дворец платит за воз метел. Цифра была названа много выше 10 рублей. Тогда государь сказал, что он купил воз метел гораздо дешевле, приказал принять их немедленно, а крестьянину уплатить сто рублей.

Этот случай, наверно, вызвал где следует своего рода панику, но не знаю, повлияло ли это на упорядочение поставки метел во дворец…

Конечно, нелегко было вести дворцовое хозяйство, обширное и сложное, но многое в нем нуждалось в улучшении. Так, мне рассказывал генерал Лонгин Лонгинович Зедделер, помощник главного начальника военно-учебных заведений, про один оригинальный случай. Зедделер в свое время командовал л<ейб>–гв<ардии> Гренадерским полком и был тяжело ранен в бою 12 октября 1877 г. под Горным Дубняком. В дни полкового праздника, 13 апреля, он, как старейший из командиров полка, сидел во время высочайшего завтрака по правую руку государя. Александр III любил выпить в конце завтрака чашку шоколада, и вот, когда ему был подан шоколад, государь попробовал и резко отодвинул чашку «Не могу добиться, – сказал он Зедделеру, – чтобы мне подавали порядочный шоколад».

Но в придворном хозяйстве бывало и хуже: была не только небрежность, но и недобросовестность, а попытки честных людей искоренить злоупотребления встречали упорное противодействие и иногда кончались им во вред.

В таком большом хозяйстве, как дворцовое, было много служащих, и даже самый строгий контроль не мог устранить злоупотреблений, тем более что и соблазн для недобросовестных или слабых духом людей был велик. Бороться с этим злом было нелегко. Известно, что когда однажды император Николай Павлович потребовал сальную свечу, чтобы смазать нос по случаю насморка, то с тех пор в счетах выводилась ежедневно одна сальная свеча, якобы по требованию государя.

Подобное происходило и при императоре Александре III, о чем мне рассказывал лейб-медик Г. И. Гирш. Когда он начал свою службу при дворе и получил помещение и стол во дворце, то однажды к нему в Петергоф приехали из Петербурга двое-трое его знакомых. Гирш решил угостить их чаем; не имея своего хозяйства, он спросил гоф-фурьера, можно ли сервировать чай для его гостей; тот ответил, что это вполне возможно, и в назначенное время был подан чай с печеньями, фруктами, конфетами и шампанским, чего Гирш вовсе не просил. На его замечание гоф-фурьер ответил, что это уже так установлено, что такие угощения имеют каждое свой номер, что это такой-то и что Гирш, по своему званию, имеет полное право его получать.

Однако через некоторое время гофмаршал граф Павел Константинович Бенкендорф при случае шутя намекнул Гиршу, что он, по-видимому, очень любит фрукты, конфеты, шампанское, так как каждый день ему подается угощение № такой-то. Оказалось, что те, кому это было выгодно, выводили ежедневно в расход на имя Гирша известный № с того дня, как он попросил подать чай для его знакомых.

Помню хорошо и не забуду никогда другой случай. Однажды после высочайшего завтрака в Петергофе при императоре Александре III я зашел к моему товарищу по Преображенскому полку, дворцовому коменданту генерал-адъютанту Петру Павловичу Гессе. Я делал это каждый раз, когда бывал при дворе за городом, так как повидать Гессе иначе было очень трудно по сложным его обязанностям, а мы были близкими друзьями и на «ты».

Я застал Петра Павловича сильно взволнованным. Зная, что у него много дела, и не всегда приятного, я сказал, что не хочу мешать ему, так как, очевидно, ему не до меня, и что я буду у него в другой раз. Тогда Гессе, чрезвычайно деликатный человек, извинился за рассеянность и сказал мне, что он раздражен тем, к чему бы давно следовало привыкнуть. «Вот ты был на завтраке. Как ты думаешь, что может стоить завтрак? Рублей десять или что-нибудь в этом роде, а выведут в расход много раз больше». Нужно было иметь честность Гессе, чтобы волноваться по такому поводу, а ведь это случалось ежедневно. Притом государь и его семья отличались простотой жизни и довольствовались самым скромным столом.

Александр III был очень добрый человек и особенно был ласков к простым людям. Он относился к ним с простотой и сердечностью.

Каждое лето государь проводил некоторое время со своей семьей в финских шхерах, плавая на яхте «Полярная звезда». Однажды государь с императрицей и детьми, тогда еще совсем юными, высадился на какой-то уединенный островок для прогулки.

Государю очень нравилось, когда он, хотя бы и на короткое время, мог жить по-человечески, вне стеснений этикета. Островок казался необитаемым, но когда дети собирали грибы и рвали цветы, из кустов вышел чухонец, печальный пасынок природы, и на ломаном русском языке сказал им, что здесь делать это нельзя, так как островок принадлежит ему. На слова государя, что дети большого вреда не причинят, чухонец, со свойственным этому племени упрямством, сказал: «Нет, нельзя, это все мое, я здесь „сарь“». Тогда государь сказал ему: «Ты здесь царь, а я царь всей России». Чухонец подошел к государю, строго посмотрел на него и с ударением сказал: «Господин офицер, так шутить нельзя». Государь приказал детям больше не рвать цветов, и семья направилась к шлюпке, и только тогда чухонец понял, что это действительно царь. Крайне расстроенный, он просил извинения, но государь сказал ему, что это очень хорошо, что он соблюдает порядок. Вернувшись на яхту, государь велел отвезти чухонцу золотые часы с царским портретом.

Однажды я гулял в Приоратском парке в Гатчине недалеко от дачи моего отца и встретил государя, который ехал в экипаже вместе с великим князем Михаилом Александровичем, тогда мальчиком лет девяти, любимцем отца и матери. Государь проехал мимо меня, и экипаж повернул в аллею, которая вела в город. Так как на лошадях были бубенчики, то вскоре я услышал, что экипаж остановился. Я направился к тому месту и увидел, что ворота из парка на Люцевскую улицу были затворены, тогда как обычно днем они не закрывались. У ворот был домик сторожа. Государь громко позвал его, но никто не показывался. Тогда государь сказал Михаилу Александровичу: «Мишук, постучи в окно, он, должно быть, не слышит». Великий князь подбежал к окну, однако, несмотря на его стук, никто из домика не вышел. Но как раз в это время сторож бежал к воротам со стороны улицы. Увидев государя, он, крайне взволнованный, запыхавшись, быстро отворил ворота, и когда экипаж шагом проезжал мимо него, он, сняв шапку, просил прощения у государя, что заставил его ждать. «Ничего, ничего, старик, – ласково ответил государь, – это и со мной бывает, что я не все делаю как следует». Все это вижу, как будто оно происходит теперь, и слышу отчетливо слова государя. <…>

4

В 1892 г. император Александр III посетил императора Вильгельма II в Берлине и в беседе с Вильгельмом по политическим вопросам был удивлен, что тот изложил политическую программу, которой он будет следовать. Он говорил в таком духе, как будто он совершенно самодержавный государь. Император Александр III ему заметил, что как же он будет так единолично вести политику, ведь у него есть канцлер Бисмарк⁷, который имеет свою долю в этой работе и ответственность за нее. «Да, – сказал Вильгельм, – я забыл сказать тебе, что Бисмарк на днях будет уволен от должности и на его место я назначу Каприви».

Император Александр III ценил Бисмарка как человека, с которым можно сговориться, не жертвуя нашими интересами, но и не посягая на интересы Германии. Государь считал, что Бисмарк, как германский канцлер, обязан вести германскую политику, и не разделял мнения тех русских, кои после Берлинского конгресса обвиняли Бисмарка за то, что он не поддержал русских интересов. Государь считал, что это должны были сделать русские государственные деятели.

После беседы с Вильгельмом государь получил просьбу Бисмарка представиться его величеству в частной аудиенции. Эта просьба была доложена государю дворцовым комендантом генерал-адъютантом П. П. Гессе. Государь очень был удивлен, ибо он уже принимал Бисмарка в официальной аудиенции, и сказал Гессе, что он очень затрудняется, как быть, ибо Вильгельм ему сказал, что Бисмарк на днях будет уволен. «Ведь он, в сущности, уже не канцлер, и я не знаю, зачем я буду с ним разговаривать». На замечание Гессе, что все же неудобно отказать Бисмарку в его просьбе, государь просил передать ему, что он его примет. При этом государь сказал Гессе: «Я постараюсь не говорить с ним о политике, ибо это бесполезно и для Бисмарка будет неприятно в нравственном смысле». Государь так и сделал, беседуя с Бисмарком по совершенно частным вопросам; но во время беседы Бисмарк счел возможным просить говорить о политических делах, и император Александр III был крайне удивлен, когда Бисмарк стал развивать программу на ближайшее время, и, как всегда, с полной определенностью, как он к этому привык, ведь он был создателем императорской Германии и полновластным распорядителем иностранной политики.

Государь слушал его с удивлением и осторожно стал намекать ему, что никто не может точно знать свою даже ближайшую будущность, но не касался вопросов об увольнении Бисмарка. Однако канцлер понял, что император Александр III знает что-то неизвестное ему, и с большим волнением спросил об этом государя. Тогда император Александр III осторожно, щадя самолюбие канцлера, сказал ему, что как же Бисмарк может говорить о направлении германской внешней политики, когда он вскоре уже не будет канцлером. На это Бисмарк с величайшим волнением, дав государю честное слово, сказал, что ему это неизвестно, что император – его повелитель – ничего ему об этом не говорил.

Государь был также крайне удивлен; он никак не ожидал и не мог предположить, чтобы Вильгельм не предупредил Бисмарка; ведь выходило так, что канцлер Германской империи узнал о своей отставке не от своего императора, а от русского.

Тотчас после Бисмарка государь принял П. П. Гессе, со слов которого я описываю этот случай, и с возмущением сказал ему: «Каков Вильгельм: вышло так, что Бисмарк узнал о своей отставке от меня. Если он так обращается с Бисмарком, то как же он будет относиться к Каприви и как нам вести переговоры с новым канцлером, которого Вильгельм может уволить в любую минуту еще более резко, чем Бисмарка».

Этот случай, конечно, еще более повлиял на охлаждение отношений к Вильгельму, и, вероятно, после этого случая государю необходимо было искать другого союзника или, вернее, «entente cordiale»[136], что не связывало бы наших действий, но давало бы России известную помощь в нужных обстоятельствах.

Считаю долгом подчеркнуть, хотя я уже писал об этом, что характерной чертой у императора Александра III было чувство законности. Знаю такой случай из жизни этого государя. Однажды он проходил по парадным залам Гатчинского дворца и, взглянув в окно, в которое видна была станция Балтийской железной дороги, сказал сопровождавшему его лицу: «Сколько лет живу в Гатчине, а в первый раз вижу, что станция – между дворцом и военным полем и отчасти закрывает его».

Случилось так, что через несколько дней государь опять проходил по тем же залам и так же с кем-то из лиц свиты. Взглянув в окно, государь протер глаза и спросил своего спутника: «Послушайте, со мной творится что-то странное – я не вижу станции». На это спутник ответил, что станцию на днях перенесли в сторону так, чтобы она не закрывала военного поля. Государь удивился: «Да зачем же это сделали?!» – «Ваше величество, я слышал, что вы изволили повелеть перенести станцию, так как она закрывала вид на военное поле». Государь с неудовольствием сказал: «Что ни скажешь, из всего сделают высочайшее повеление».

Я уже отметил, как болезненно подействовали на императора Александра III слова О. Б. Рихтера, что у нас слишком часто чувство законности отсутствует у лиц, занимающих высокое положение. Кто-то сказал, что «русского пашу» ничем нельзя так раздражить, как ссылкой на закон.

Помню, как мне говорил мой товарищ по службе в Генеральном штабе Петербургского округа, Александр Никитич Терехов, что он обратился к военному министру П. С. Ванновскому по своему делу, и когда Ванновский обещал ему устроить это дело, то Терехов обратил внимание министра, что просьба его «не совсем законная»; Ванновский пристально посмотрел на Терехова, улыбнулся и сказал: «Это-то и приятно, когда можно сделать и не согласно с законом», – а ведь Ванновский был серьезный работник и честный человек.

Это чувство законности у императора Александра III, между прочим, проявилось в финляндском вопросе. Как русский человек и русский царь, он не мог сочувствовать всему, что было в Финляндии. Но ведь не сами финляндцы завели такие порядки у себя. Это было выработано самодержавной властью императора Александра I после завоевания Финляндии в 1809 г.

Финляндия получила широкую автономию, свой сенат, свой сейм, свои войска, свои финансы, свою почту. Тягость воинской повинности для финляндцев была сравнительно легче, чем для коренных русских в России, ибо соответственно числу населения они выставляли меньше новобранцев и служили у себя на родине, а русские люди отбывали воинскую повинность иногда весьма далеко от своего места жительства. <…>

Когда в обществе, среди государственных людей и в части печати начали появляться притязания на ограничение прав Финляндии, то государь посмотрел на это дело с законной точки зрения. Его поддержал К. П. Победоносцев, который доложил государю, что права финляндцев были дарованы самодержавной властью императора Александра I и могут быть изменены лишь самодержавною же властью, но не путем административных изменений. Ибо никто, кроме государя, не может изменить закон, дарованный им или его дедом. Эта точка зрения вполне отвечала личному убеждению императора Александра III, и финляндская конституция оставалась неприкосновенной.

Впоследствии этот вопрос был решен иначе, не к выгоде как России, так и Финляндии.

Заканчивая мои воспоминания об императоре Александре III, хочу записать еще несколько связанных с ним эпизодов, коим я сам был свидетелем или о которых слышал от верных людей. Осенью государь любил проводить некоторое время в Дании, в кругу семьи императрицы Марии Федоровны. Ему нравилась простая, скромная жизнь, которую вела королевская семья, и его еще более удовлетворяла возможность жить вне стеснений этикета, «по-человечески», как он говорил.

Государь делал большие прогулки пешком, заходил в магазины. Его простота, приветливость снискали ему большую популярность в народе. Датчане вели себя с тактом, избегая стеснять государя.

В Копенгагене вышел преинтересный альбом юмористического содержания о пребывании императора Александра III в Дании, изданный с соблюдением полного пиетета в отношении государя. Так, в нем был изображен магазин, в который вошел государь, а на улице перед витринами большая толпа, старающаяся посмотреть, что покупает русский царь. Некоторые зрители влезли на плечи стоящих впереди, цепляются за ставни и пр. Государь направляется к выходу из магазина, толпа мгновенно бросается бежать в разные стороны, и когда государь выходит из магазина, уже никого на улице нет. Так, с одной стороны, публика старалась удовлетворить свое любопытство, а с другой – не хотела, чтобы государь заметил, как им интересуются. Этот альбом я видел у моего товарища по Преображенскому полку и по службе в Генеральном штабе, военного агента в Дании, полковника Михаила Оттовича фон Блома.

Помню и такое изображение: на пристани ожидается прибытие из России государя на его яхте. Она задержалась в море, и в точности не известно, когда она придет, а потому все ожидающие прибытия его величества не решились покинуть пристань и расположились на ней на ночь. На пристани лежит почетный караул, строем, в две шеренги, на правом фланге музыканты, затем министры тоже лежат шеренгой; под этой картиной надпись: «Мы царя не прозеваем». В таком роде все рисунки. Они проникнуты добродушным, благожелательным юмором, сквозь который ясно видно, с какой любовью и с каким уважением относились датчане к русскому царю.

Эти добрые чувства начались в 1864 г., когда принцесса Дагмара была помолвлена с цесаревичем Николаем Александровичем. Это была счастливая помолвка, по любви с обеих сторон, а не из-за политических или династических соображений. Редкое это событие в царственных семьях, но счастье помолвленных было непродолжительно. 12 апреля 1865 г. цесаревич скончался в Ницце от тяжкого недуга. Перед смертью он завещал невесте и брату Александру Александровичу вступить в брак, что и совершилось в 1866 г.

Этот брак был исключительно счастливый, ибо семейная жизнь императора Александра III и Марии Федоровны была безупречной, что опять-таки редко бывает в царственных семьях.

Был характерный случай с назначением флигель-адъютантом графа Павла Петровича Шувалова. Я уже писал, что император Александр III брал в свою свиту очень мало лиц по сравнению с тем, что было при императоре Александре II.

Одним из адъютантов великого князя Владимира Александровича был полковник граф Павел Петрович Шувалов; я его хорошо знал, особенно тогда, когда он командовал л<ейб>–гв<ардии> Егерским полком, а я в то же время был начальником штаба 1-й Гвардейской дивизии, в состав которой входил Егерский полк. Это был очень воспитанный, образованный и приятный в сношениях человек, но он не допускал, чтобы ему наступали на мозоль, и держал себя с большим достоинством и самостоятельностью.

В один, как говорят, прекрасный день в «Русском инвалиде» в приказе по военному ведомству было объявлено об увольнении Шувалова от службы, без прошения и без мундира.

Это вызвало в обществе множество предположений и разговоров. Некоторое время спустя государь вызвал Шувалова к себе и принял его в один из приемных дней, но не в общем приеме, а с глазу на глаз. Шувалов явился на прием во фраке, ибо он был лишен мундира. Когда Шувалов вышел из кабинета государя, то лица, бывшие в приемной, узнали от него, что государь император пожаловал его флигель-адъютантом. Так как пожалование в свиту при императоре Александре III было весьма редко и высоко ценилось, то, разумеется, назначение Шувалова обратило на себя большое внимание, так как оно ясно указывало на особую, чрезвычайную милость государя. И вновь о причине увольнения Шувалова в отставку без мундира пошли усиленные толки, и слухи, и предположения. Во всяком случае, это был, конечно, единственный случай назначения флигель-адъютантом во фраке.

Был еще случай, характерный для личности императора.

Управляющий Морским министерством адмирал Степан Степанович Лесовский женился на сравнительно молодой Елизавете Владимировне Вестман. После его кончины вдова его получила должную ей пенсию, а когда через некоторое время она решила вступить во второй брак, то подала государю прошение о разрешении сохранить пенсию, что было совершенно противозаконно, но в прошении она выразила уверенность, что государь и Россия «не забыли службу ее мужа, адмирала Лесовского».

Государь положил следующую резолюцию: «Ни я, ни Россия не забыли службу почтеннейшего Степана Степановича, а вот вдова его забыла. Отказать».

19 февраля 1886 г. исполнилось 25-летие освобождения крепостных императором Александром II. Естественно было ожидать, что Россия подобающим образом почтит эту годовщину, но за несколько месяцев до срока последовало высочайшее повеление не чествовать этот день. Весьма возможно, что это повеление было отдано, чтобы избежать тех демонстраций, которых можно было ожидать со стороны крайне левых, которые могли воспользоваться лишним случаем для противоправительственных выступлений, под видом чествования великих преобразований царя-освободителя. Если бы это было, то пришлось бы прибегнуть к репрессиям, что дало бы новый повод для демонстраций.

Но все же это распоряжение подчеркивало отрицательный взгляд на преобразования царя-освободителя и даже неуважение к его памяти. Несомненно, это повеление вызвало подпольную пропаганду со стороны левых, и таким образом зло было загнано внутрь. Вот это-то последнее условие было крайне пагубно для внутреннего порядка в России. Дурные соки следует выпускать наружу, не оставлять их в организме, иначе неизбежно должно произойти то, о чем О. Б. Рихтер докладывал императору Александру III, сравнивая Россию с огромным котлом, в котором кипят ядовитые пары.

Будучи в самых сердечных отношениях с императрицей Марией Федоровной, император Александр III не допускал ее вмешательства не только в государственные дела, но и в служебные, и если бывали с ее стороны хотя бы самые легкие поползновения, он решительно пресекал их. Так, великий князь Николай Николаевич-старший, главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа, приказал арестовать несколько кавалергардских офицеров за то, что будучи в строю полка на похоронах генерал-адъютанта Бистрома, помощника главнокомандующего, они отлучились из строя в ближайший ресторан, а в это время на похороны приехал Николай Николаевич и заметил их отсутствие в строю.

В тот же день у императрицы в Аничковом дворце был танцевальный вечер: она была шефом Кавалергардского полка, и все офицеры были приглашены на этот вечер, но арестованные, разумеется, не могли явиться. Императрице, конечно, это было неприятно, и во время вечера она просила Николая Николаевича освободить арестованных; эта просьба была совершенно незаконная, так как великий князь, согласно дисциплинарному уставу, не имел права отменить наложенное им взыскание. Великий князь со свойственной ему почтительностью доложил императрице о невозможности исполнить ее просьбу. Государь услыхал их разговор, подошел к ним и сказал: «Сколько раз я говорил тебе, не вмешивайся в дела; дядя поступил совершенно правильно, и взыскание не следует отменять».

Император Александр III был чисто русский человек, и это проявлялось не только во внешней его политике, но и в делах, казалось бы, не очень важных. Так, например, он установил, чтобы лица свиты, им пожалованные, имели на эполетах и погонах вензель его имени, исполненный славянской вязью; он восстановил древний русский обычай иметь на знаменах лик Спасителя, а на верху древка восьмиконечный крест, – и что же, мне приходилось слышать легкомысленные осуждения этой меры, пересуды, шипение… Говорили, что в нашей армии не одни православные, что есть инославные, мусульмане, сектанты и что такое повеление может ввести в армию раскол, а не единение. Что же доказывают эти разговоры? Одно – не было сознания государственности, был провинциализм, «моя хата с краю», «мы вятские» и пр., а всем следовало помнить мудрые слова великого Суворова: «Мы – русские».

Немцы в своей злобе к императору Александру III пошли так далеко, что в Германии появлялось немало пошлых, глупых карикатур на императора Александра III; так, когда у нас были введены 25-рублевые билеты Государственного банка с портретом императора Александра III в виде водяного изображения, то немцы отпечатали эти билеты с надписью «Где осел?» («Wo ist der Esel?»). Они же издали карту Галичины с окрестностями, на которой были деревни с названиями «Gross Mejendorf», «Klein Mejendorf», «Frederichsburg», «Benkendorf», отдельные усадьбы с надписями «Doctor Hirsch», «Herr Richter» и т. д.

После маневров в 1890 г., на которых присутствовал император Вильгельм II, государь с семьей отбыл на побывку в Данию, и во время пребывания его в Копенгагене туда пришло французское военное судно. Однажды государь в морской форме пошел на своем катере по рейду, направляясь к этому судну; разумеется, французы следили за императорским катером, и когда увидели, что он идет к их судну, на нем немедленно было исполнено все, что в таких случаях полагалось для встречи русского царя. Когда государь взошел на корабль, он был принят со всеми подобающими почестями; приняв рапорт командира, государь сказал ему, что он рад быть на французской территории, ибо военный корабль за границей является представителем своего государства. Осмотрев корабль, государь отплыл, провожаемый почестями по уставу.

Это посещение французского корабля русским царем произвело сильное впечатление во всем мире и заставило государственных людей призадуматься.

Вскоре последовало другое событие, также произведшее сильное впечатление: это был тост императора Александра III в честь князя Николая Черногорского. На парадном обеде по случаю приезда князя в Россию государь провозгласил тост «за князя Николая Черногорского, единственного моего друга и союзника».

Летом 1891 г. в Кронштадт прибыла французская эскадра под флагом адмирала Жерве. Характерный эпизод произошел при докладе государю гофмаршалом князем Владимиром Сергеевичем Оболенским программы пребывания французских моряков. Когда Оболенский доложил государю о предположенном обеде в честь моряков в Большом Петергофском дворце и спросил, провозгласит ли государь только тост в честь эскадры или скажет речь, то государь ответил, что будет тост за Францию, за адмирала и эскадру, на что Оболенский доложил, что в таких случаях по этикету следует играть гимн, и государь ответил, что так и следует поступить. «Но, ваше величество, это Марсельеза». – «Но ведь это их гимн – значит, его и следует играть». – «Но, ваше величество, это Марсельеза…» – «Ах, князь, вы, кажется, хотите, чтобы я сочинил новый гимн для французов; нет уж, играйте тот, какой есть».

И когда после тоста государя в Петергофском дворце раздались звуки Марсельезы, это произвело сильное впечатление.

Император Александр III поступил мудро, строго держась установленного порядка. Он, как корректный хозяин, не мог не признавать национального гимна Франции.

Празднества в честь французской эскадры прошли с большим подъемом и оставили заметный след в памяти как русских людей, так и французов.

В следующем, 1893 году наша эскадра под флагом адмирала Авелана прибыла в Тулон, где была торжественно и восторженно встречена французами. Русские моряки посетили Париж, и везде, где они появлялись во Франции, их принимали с необыкновенным воодушевлением. Так было положено начало сближения России с Францией.

По поводу посылки нашей эскадры в Тулон приведу факт, характерный для личности императора Александра III. Когда намечали кандидатов для командования этой эскадрой, государь приказал отметить в списке против каждого кандидата, насколько он владеет французским языком. В список внесли три определения: адмиралы, вполне владеющие французским языком, владеющие в достаточной степени и не особенно владеющие им. В числе последнего разряда был адмирал Авелан, но государь выбрал его, как выдающегося флотоводца, а по поводу французского языка он заметил, что в таких случаях лучше поменьше говорить, чтобы не увлечься. Выбор государя оказался очень удачным, и Авелан пользовался большой популярностью во Франции во время пребывания нашей эскадры там.

Я уже писал об обстоятельствах, предшествовавших кончине императора Александра III 20 октября 1894 г. в Ливадии. Россия была глубоко опечалена кончиной царя-миротворца. За границей эта кончина произвела сильное впечатление; все, кому нужна была Россия сильная, были огорчены и понимали, какую потерю они понесли в лице императора Александра III, а остальные радовались, что исчез царь, давший национальной России такое влияние.

Похороны в Петербурге были совершены со всей подобающей торжественностью. Войсками, сопровождавшими гроб государя, командовал командир Гвардейского корпуса генерал-адъютант Манзей, а так как я был помощником начальника штаба Гвардейского корпуса, то я находился при нем, и мы следовали при колеснице верхом весь путь от Николаевского вокзала до Петропавловского собора в крепости. Император Николай II шел всю дорогу пешком за гробом своего отца.

В день погребения, как я уже писал, я оставался в соборе для присутствования при заделке могилы государя как представитель штаба Гвардейского корпуса, которым в свое время командовал покойный государь.

По окончании всех работ по заделке могилы я взял с одного из венков пальмовую ветку длиною около 8 вершков и отдал ее в гальванопластическое отделение Экспедиции заготовления государственных бумаг для покрытия ее сначала медью, а поверх меди серебром. Работа эта была исполнена великолепно, и эту ветвь я хранил у себя в особом ящике за стеклом; что с ней сделали большевики, не знаю. В этом же ящике лежала мною положенная белая замшевая перчатка с руки покойного государя, которую я получил на память. Эта перчатка поражает своей необыкновенной величиной.

Но не могу не записать одного факта, который я наблюдал во время перевезения тела императора Александра III с вокзала в крепость. Несколько впереди колесницы и между нею и народом, стоявшим вдоль всего пути следования, шел один из петербургских полицеймейстеров, Хоменко. Это был человек высокого роста и очень худощавый. Я почему-то знал его по фамилии и не мог не обратить внимания на его поведение. Вдоль пути следования колесницы стояли с одной стороны войска, а с другой – густые массы народа, так сочувственно относившиеся к покойному государю. Все снимали шляпы, шапки и крестились, но Хоменко, очевидно, считал, что этого недостаточно, и, идя вдоль публики, довольно громко повторял от времени до времени: «На колени, на колени», – что публика и исполняла. Такое хамское обращение с народом в такой торжественно-грустной обстановке оставило в памяти всех присутствовавших горькое чувство, оскорбительное для людей благонамеренных и весьма благоприятное для сплетен.

За колесницей следовал государь император и великие князья пешком, а за ними в каретах императрица Мария Федоровна и великие княгини. Все они едва ли могли слышать призыв Хоменко: «На колени, на колени» – и могли полагать, что коленопреклонение было естественным выражением народного горя. Да, горе это было несомненно, оно у большинства было искреннее, а бестактное вмешательство Хоменко могло только вызвать неудовольствие у одних, пересуды и сплетни у других. <…>

7

Кончая мои воспоминания о времени императора Александра III, я позволяю себе сделать сводку изложенного, дабы яснее дать по возможности верный, правдивый образ этого государя.

Как я уже писал, у цесаревича Александра Александровича в конце царствования императора Александра II созрело убеждение, что необходимо воспользоваться голосом народа при обсуждении государственных дел, что привело его к мысли о созыве Земских соборов.

Плохую, роковую роль в судьбе России исполнили те, кто отклонил императора Александра III от его благого намерения; страшное событие 1 марта не заставило императора Александра III отказаться от необходимости продолжить преобразования; а временно отказавшись от них, он убедился, что необходимо вновь к ним обратиться; но в это время силы его были подточены недугом, который свел его в могилу.

Нет сомнения, что преобразования императора Александра III имели бы русский, народный характер, а не западноевропейский, парламентарный.

Кстати сказать, ныне (февраль 1939 г.) Европа в известной степени разочаровалась в величии и практичности великих принципов 1789 г., которые на практике дали совсем не те плоды, которые от них ожидали.

Несомненно, что государственная работа императора Александра III была бы проникнута русским духом, ибо он был совершенно русский человек.

Это выражалось во всех его привычках, вкусах и особенно в любви к русскому прошлому.

Свободное время он с любовью посвящал изучению русской истории, а ведь она в нашем обществе далеко не в авантаже обреталась.

Общераспространенное мнение говорит, что император Александр III обладал твердой волей, но не доказывает ли отказ от созыва Земских соборов обратного – недостатка воли? Я убежден, что нет; это доказывает только то, что один в поле не воин, что напор на самодержца, не поддержанного мнением народа, так силен, что ему одному не по силам такая борьба.

Да, тяжкая ответственность лежит на совести тех, кто своевременно не поддержал своего государя и оказал дурную услугу ему и России, особенно его преемнику. «Gouverner, c'est prevoir»[137], а своевременное отсутствие этого предвидения очень затруднило императора Николая!!.<…>

К 30 августа 1890 г., дню тезоименитства императора Александра III, командир Преображенского полка был представлен начальником дивизии к очередной награде, к ордену Св. Владимира 3-й степени, и представление это было вполне согласовано с существовавшими правилами, и не могло быть никакого сомнения, что оно будет объявлено в высочайшем приказе 30 августа, но вышло иначе. Когда это представление было доложено императору Александру III, то государь не утвердил его и повелел сообщить гвардейскому начальству, что «служба великих князей в войсках мне хорошо известна, и потому я сам буду награждать их».

Между тем лица двора великого князя, узнав о представлении его к награде, что не составляло секрета, заказали изящное блюдо с изображением Владимирского креста, и на этом блюде они решили поднести великому князю 30 августа в селе Ильинском, где в это время был великий князь Сергей Александрович, хлеб-соль и поздравить его с царскою милостью.

Об отмене награды они не знали, а великий князь уже знал об этом, и когда ему поднесли хлеб-соль, он, поблагодарив, сказал, что не понимает, почему блюдо украшено изображением Владимирского ордена.

Надо сказать, что решение государя совершенно не было согласовано с законом, согласно которому для великих князей, служащих в войсках, не было никакого ограничения. Повеление государя не было включено в закон для руководства на будущее время, а оно лишало великих князей того права, которое по закону имели все военнослужащие, и ставило их как бы ниже их сослуживцев; чем объяснить эту высочайшую резолюцию, не знаю, и в свое время это осталось неизвестным.

Может быть, государь был недоволен службой великого князя Сергея Александровича и избрал этот прием для выражения своего неудовольствия.

С другой стороны, я уже неоднократно писал, что император Александр III держался духа законности, что, между прочим, выразилось в вопросе о бракосочетании великого князя Сергея Александровича с Елизаветой Федоровной. Великий князь просил разрешения государя венчаться в воскресенье на Масленой неделе; государь указал великому князю, что это от него не зависит и чтобы он обратился в Синод. В заседании Синода против такого нарушения церковных правил высказался только один иерарх – преосвященный Савва, архиепископ Тверской и Кашинский.

По докладе журнала этого заседания Синода государь положил резолюцию: «Слава Богу, что в Синоде оказался хотя один честный человек».

То же чувство законности выразилось и в деле отлучения графа Л. Н. Толстого от церкви, когда государь император Александр III положил на доклад об этом К. П. Победоносцева, не согласованный с существовавшим законом, резолюцию: «Не делайте из Толстого мученика, а из меня его палача». <…>