11 ноября. <…> Императрица принимает меня чрезвычайно любезно. Она не может говорить ни о чем ином, как о железнодорожном своем несчастии, которое и рассказывает мне в подробности. Она сидела за столом против государя. Мгновенно все исчезло, сокрушилось, и она оказалась под грудою обломков, из которых выбралась и увидела перед собою одну кучу щепок без единого живого существа. Разумеется, первая мысль была, что и муж ее и дети более не существуют. Чрез несколько времени появилась таким же манером на свет дочь ее Ксения. «Она явилась мне как ангел, – говорила императрица, – явилась с сияющим лицом. Мы бросились друг другу в объятия и заплакали. Тогда с крыши разбитого вагона послышался мне голос сына моего Георгия, который кричал мне, что он цел и невредим, точно так же, как и его брат Михаил. После них удалось, наконец, государю и цесаревичу выкарабкаться. Все мы были покрыты грязью и облиты кровью людей, убитых и раненных около нас. Во всем этом была осязательно видна рука провидения, нас спасшего». Рассказ этот продолжался около четверти часа, почти со слезами на глазах. Видно было, что до сих пор, на расстоянии почти месяца, ни о чем другом императрица не может продолжительно думать, что, впрочем, она и подтвердила, сказав, что каждую ночь постоянно видит во сне железные дороги, вагоны и крушения к <…>
В кабинете у государя был вновь назначенный министр путей сообщения ген<ерал> Паукер. Потом пошли одиночные представления остальных генералов, потом всех военных меньшего чина поставили в одну комнату и отпустили огулом. В заключение я ожидал, что позовут меня, но в первый раз в нынешнее царствование я был принят не отдельно, а вместе со всеми гражданскими чинами. Чтобы еще больше дать мне почувствовать свое неудовольствие (за что, я в первую минуту никак не мог догадаться), государь позвал к себе в кабинет стоявших в ряду представлявшихся того же Бахметева, а затем вышел и очень отрывистым и взволнованным голосом спросил меня, где я был летом, а потом перешел к следующим лицам. Я хотел остаться в комнате, покуда кончится представление, но занимавшийся этим представлением гофмаршал кн<язь> Владимир Оболенский сделал мне знак, чтобы я удалился в соседнюю комнату, чему я и должен был повиноваться, к крайнему моему удивлению, потому что по моим понятиям вежливость требовала бы оставаться в комнате, доколе в ней находился император, что, впрочем, всегда и соблюдалось в прошлое царствование.
Из разговора с Оболенским я понял причину того неудовольствия, которое выказано мне было в довольно грубой форме. Дело в том, что на вел<иких> князей Владимира и Алексея негодуют в Гатчине за то, что они тотчас после боркского несчастия не возвратились немедленно в Петербург, а продолжали жить в Париже, причем тамошние охоты, в коих я принимал деятельное участие, были описаны в несносных французских газетах как ряд каких-то необычайных праздников. Оболенский, предаваясь негодованию относительно такого поведения вел<икого> кн<язя> Владимира Александровича, заключал так: «Ведь если бы мы все были там убиты, то Владимир Александрович вступил бы на престол2 и для этого тотчас приехал бы в Петербург. Следовательно, если он не приехал, то потому только, что мы не были убиты». Таким оригинальным логическим выводам трудно дать серьезный ответ. Я отвечал общими местами и понял, что на меня как на первого попавшегося представителя парижских праздников было вылито негодование, которого, вероятно, братьям своим он не решится вовсе выказать.
Такого рода подстреканиями окружающие государя сделают из него Павла Петровича.
Я очень доволен тем, что слышал в Париже сетования вел<икого> кн<язя> Алексея Александровича на то, что не знает, как исполнить поручение императрицы, которая желала, чтобы он, Алексей Александрович, купил ей вещь, которую она могла бы подарить на елку государю, я рекомендовал вел<икому> князю купить мраморный медальон, изображающий Павла Петровича в профиле, что и было сделано. <…>
Возвратясь в Петербург, заезжаю к Победоносцеву, с коим приблизительно такой разговор. Победоносцев: «Боркское крушение должно бы послужить государю уроком. Нельзя так управлять делами, что ни с кем не говорить, никого не допускать, а только приказывать то, что нравится. Во всем этом деле виноват, конечно, Посьет, в том, что не имел мужества настаивать на исполнении разумных требований своих подчиненных, но главным виновником все-таки является охрана с пьяным Черевиным во главе, который требует беспрекословного исполнения своих приказаний».
Я: «Боркское крушение могло окончиться весьма трагически, но в результате оно представляет весьма счастливое в политическом смысле событие». <…>
16 [января]. Вторник. С большим удовольствием читаю новую книгу Бильбасова «История Екатерины II». Цензура не хотела выпустить в свет эту книгу потому, что в ней есть постоянные ссылки на мемуары Екатерины, потому, что в ней упоминается о рождении Бобринского, и, наконец, потому, что рассматривается вопрос, действительно ли Петр III был отцом Павла, или Салтыков. Причем Бильбасов отвергает последнее предположение.
Государь признал возможным допустить продажу книги этой, отбросив первые два обвинения и значительно сократив изложение того места, которое подало повод к третьему. <…>
27 [февраля]. Вторник. Застаю вел<икого> кн<язя> Михаила Николаевича и вел<икую> кн<ягиню> Ольгу Федоровну в большом расстройстве. Из совокупности их сообщений и других полученных мною из верных источников сведений оказывается, что произошло следующее: вел<икий> кн<язь> Михаил Михайлович, уже два года влюбленный в дочь гр<афа> Игнатьева, отправился к государю, бросился на колени и стал умолять его разрешить ему этот брак. Разжалобленный своим двоюродным братом, государь сказал, что постарается это устроить. Разумеется, Михаил Михайлович просил об этом разрешении под условием выезда за границу и даже полного отречения от всех своих великокняжеских прав и преимуществ.
После такого, хотя и несколько уклончивого, но, без сомнения, весьма знаменательного в устах самодержца ответа влюбленный князь прождал несколько дней и, не видя ни малейшего осуществления данного ему обещания, послал своего брата Александра (persona grata в Аничкове) напомнить государю о данном обещании. Ответ был такой же. Чрез несколько новых дней цесаревич со слов государя повторил то же самое. Так прошло дней десять, после коих 26 февраля, пред разъездом из Аничкова дворца после выхода, государь пригласил к себе вел<икого> кн<язя> Михаила Николаевича и объявил ему, что по здравом размышлении он полагает всего лучше отправить Михаила Михайловича служить в отдаленный угол империи!..
Такое неожиданное решение Михаил Михайлович передал вел<иким> князьям Владимиру и Алексею, кои вознегодовали на поведение старшего брата, причем последний решился высказать ему всю правду.
Семейство полагает, что такое изменение произошло под влиянием императрицы, которая опасается морганатических браков для своих сыновей. Что за чудовищное во всех отношениях ничтожество изображает из себя эта датчанка! <…>
2 марта. Пятница. Восшествие на престол 3, четырехчасовое торжественное служение в Исаакиевском соборе. <…> Присутствуют все вел<икие> князья, исключая Алексея, который в этот день участвует в совещании у государя относительно Севастопольского порта.
В 3 часа у меня на квартире заседание совета Исторического общества. Бычков, весьма состарившийся и уже мало к чему годный, Грот, всегда милый, благородный, искренно любящий свое дело, Феоктистов, хныкающий о нелепом положении, которое создается негодяю Мещерскому, Веселаго, почтенный старик, трудящийся над историей флота, Дубровин, всегда полный огня и трудолюбия, Штендман, сияющий полученною звездою, но довольно плохой по неуменью излагать мысли секретарь.
Всем им хочется медку лизнуть – посидеть в библиотеке Аничкова дворца, а мне, признаюсь, это надоело, хотя это единственная в моей власти приманка для участвующих в издании сборника ученых. <…>
7 [марта]. Среда. Пишу государю письмо, спрашивая, желает ли он назначить у себя собрание нашего Общества, но нисколько на том не настаиваю, а, напротив, даю понять, что без этого весьма легко обойтись. Государь отвечает, что с большим удовольствием соберет у себя Общество в субботу. <…>
12 [марта]. Понедельник. В 11 час<ов> у вел<икого> кн<язя> Михаила Николаевича. Настаиваю на том, что государь не говорит ему ни слова о производящихся в Совете делах. Предлагаю собрать после заседания совещание о том, связывать или не связывать земский законопроект4 с уставом министра финансов о земском обложении. Ему все равно; на все согласен, во всем безгласен. <…>
В 9 час<ов> вечера заседание Исторического общества в Аничковом дворце под председательством государя. Собираются в библиотеке: государь, наследник, Владимир Александрович, Гире, Влангали, Бычков, Грот, Победоносцев, Феоктистов, Бартенев, гр<аф> Шереметев, Веселаго, Дубровин, Куломзин, Сергеевич, Штендман.
Я сижу по левую руку государя, между ним и цесаревичем. Подробности заседания описаны в газетах. Государь очень весел и интересуется как сообщаемыми мною сведениями, так и чтениями Веселаго, Грота, Дубровина.
Все идет чинно и оживленно, исключая всегдашних грубых выходок Бартенева, редактора «Русского архива», который, желая понравиться, всегда отпустит какую-нибудь наглость по адресу поляков или немцев. <…>
9 [апреля]. Вторник. Делая визиты, захожу к вел<икому> кн<язю> Владимиру Александровичу. Его рассказы. Первый: «На днях захожу в пятом часу в Аничков; в этот час у императрицы пьют чай; она сидит вдвоем с государем, и я замечаю, что при моем входе они переменяют разговор; вскоре выясняется, что они разговаривают о только что полученной государем записке от брата Алексея, который просит позволения поехать в Париж навестить Зину Богарне, о чем последняя прислала ему телеграмму чрез посредство своего мужа Евгения Максимилиановича 5».
Государь очень смущен этим ходатайством, говорит, что разрешил бы эту поездку, если бы была хоть какая-нибудь возможность устроить ее под предлогом посещения строящихся за границею судов или под каким-либо иным благовидным предлогом, но что при отсутствии таких предлогов поездка вел<икого> кн<язя> Алексея произведет скандал. Вернувшись домой, Владимир Александрович уведомил о всем этом своего брата Алексея, который написал ему, что отказывается от своего намерения ехать. <…>
10 [апреля]. Вторник. Рождение вел<икого> кн<язя> Владимира Александровича. Весь город с их величествами и целым императорским семейством наполняет залы его некрасивого дворца.
После обедни поздравляют их высочеств, а затем завтракают в бальном зале и большой столовой. После завтрака стоят кучею в тех же комнатах, где завтракали, и даже некоторые курят; все это весьма неэлегантно и непридворно. Оно больше похоже на толпу путешественников в какой-нибудь железнодорожной станции.
В этот же день праздник у вел<икой> кн<ягини> Екатерины Михайловны в ее прелестном обширном Михайловском дворце.
В 9/4 [часа] приезжают их величества, и на самой лестнице их встречают представлением живой картины Гверчино «Аврора». Причем гр<аф> Голенищев-Кутузов читает написанное им по этому случаю стихотворение.
Посмотрев на картину, гости отправляются в самую большую залу и там усаживаются на поставленные рядами стулья. Пред публикою вместо театральной сцены является эстрада, на которой устроен пир, несколько напоминающий своею композицией картины Веронезе. Многочисленные участвующие в этом представлении одеты в костюмы более или менее италианские XVI столетия.
Посреди пира сначала принцесса Елена Георгиевна, а за нею и другие лица поют разные старинные песни, и в заключение несколько пар… исполняют весьма удачно старинные танцы. Представление кончается еще двумя живыми картинами: одною, изображающею рисунок Брюллова, а другою – «Аврору» Гида. Вечер оканчивается ужином, и преблагоразумно около 12 час<ов> можно отправляться по домам. <…>
23 мая. Среда. Посылаю государю отпечатанный, но еще не выпущенный том о Комитете 6 декабря 1826 г.6, испрашивая разрешения, как его выпустить: томом сборника Исторического общества или изданием Государственной канцелярии. При этом пишу письмо о значении предполагавшихся реформ, о пользе коллегиального их обсуждения и постепенного осуществления и о том, что некоторые из этих реформ, и во главе их уничтожение чинов, до сих пор ожидают своей очереди. На этот раз успеваю списать с этого письма копию. <…>
9 [июня]. Суббота. По десятичасовому поезду еду в Александрию откланиваться государю. В приемной миниатюрного домика, занимаемого их величеством, ожидает Ванновский. Приехавшего со мною секретаря императрицы прошу доложить ей о моем желании ей откланяться. Она немедленно меня принимает, несмотря на то что у нее сидит греческая королева. Извиняюсь в причиняемом беспокойстве. Она спрашивает о здоровье жены моей. Отвечаю, что она уехала в Рагац лечить нервные боли, происходящие от суетливой петербургской жизни. <…> В заключение говорю: «Que nous serons tres heureux de recevoir leurs majestes a Narva, mais que je suis malheureux de n'avoir pas jusqu'a present appris la moindre des choses sur les habitudes de sa majeste». Она: «Je n'en ai pas, ni I'empereur non plus». Я: «Pardon, Madame, pour l'empereur il y a le простокваша»[131]. На этом расстаемся. <…>
После Ванновского зовут меня наверх, в кабинет государя, который по обыкновению начинает разговор с того, что извиняется в том, что заставил ждать, потом спрашивает о том, когда я намерен уехать. Отвечаю: «Когда получу обратно последнюю меморию». Затем разговор касается дел Государственного совета, но я стараюсь перейти к другому, не желая высказывать неприятных истин, когда в близком будущем буду принимать у себя государя как гостя. Речь заходит о Нарве. Спрашиваю о распределении комнат. Государь подтверждает желание жить наверху, а германского императора поместить внизу. О германской императрице выражается так: «Я ее не приглашаю, потому что мне некуда ее поместить. У вас, конечно, было бы место, а потом, когда мы пойдем маневрами, не могу я поместить ее в палатках, в которых мы будем сами жить». Выражает желание, чтобы в Нарве все было по возможности просто. Я отвечаю, что знаю его вкус к простоте и соображусь с этим. <…>
Потом разговариваем о коллекции Шпицера. Цифра 25 млн франков, очевидно, пугает. Государь говорит, что этой цели уже удовлетворяет музей нашего училища.
В заключение говорим о его здоровье. Я ему очень советую устроить для себя jeu de pomme[132]. Он говорит, что очень желал бы это сделать. Я возражаю, что, во всяком случае, покуда он приведет это намерение в исполнение, следует делать больше движения. Отвечает, что решительно некогда, и при этом рассказывает, как проходит весь день: «С утра принимаю доклады вплоть до завтрака. После завтрака иду гулять и потом опять принимаюсь за бумаги. В 5 час<ов> иду пить чай к жене, это единственное время, когда ее вижу. После обеда хочется что-нибудь почитать, а там опять бумаги до третьего часу».
Я: «Да, я нередко проезжаю мимо Аничкова дворца, иногда весьма поздно. Еду домой от Абазы, где играю в вист, и всегда вижу ваш кабинет освещенным. Но я думаю, что можно бы значительно сократить [число] бумаг, посылаемых вам для прочтения».
Государь: «Я уж и так сократил. Например, по Министерству иностранных дел я запретил посылать мне бумаги, касающиеся мелких государств, как, например, Испании и Португалии».
Отпускает меня со словами: «До свиданья в Нарве у вас, 4 августа».
Я: «Слушаюсь. Если будут какие приказания, то благоволите их мне прислать».
Государь: «Помилуйте, какие еще, вы уж и так столько делаете». <…>
4 [августа]. Суббота. В 2 часа приезд свиты, о которой нельзя не сказать два слова. Несмотря на то что нынешний государь сократил свиту наполовину (с 500 до 250) и намерен продолжать сокращение, от прежнего времени осталось множество никуда не пригодного хлама, который в настоящее время и составляет персонал, появляющийся для сопровождения императора. Для народного самолюбия, признаюсь, несколько обидно видеть при свидании двух императоров немца, окруженного лучшими людьми, достойными проводить жизнь в интимном общении с своим владыкою, а нашего царя – привезшего подонков, случайно получивших императорский вензель, ни на какое серьезное дело не годных лиц.
К 7 час<ам> еду на устроенную нами для этого случая деревянную железнодорожную станцию, где собрались встречать их величеств. <…>
По выходе на площадку их величеств им подносят хлеб и соль сначала депутация от г. Нарвы, потом депутация от ремесленного общества, затем рабочие и директора наших фабрик и, наконец, моя жена и я. Она передает государю золоченое блюдо, исполненное по рисунку одного из учеников нашего Рисовального училища 7, с такими надписями: «Нарва 4 августа 1890 г.», «Милости просим!», «Добро пожаловать!». Государь очень любезно приветствует мою жену. Императрица же, взяв от меня букет из орхидей, не оставляет его ни минуты в своих руках, а тотчас передает его состоящему при ней кн<язю> Ивану Михайловичу Голицыну, наградив меня молчаливым поклоном.
Хотя я давно испытываю ее нерасположение ко мне, но, признаюсь, такой прием меня несколько смущает, и я, подавая букеты вел<иким> княгиням, сбиваюсь в их старшинстве, что вызывает замечание Марии Павловны, что я ее больше знать не хочу.
При выходе из станционного павильона императрица, вероятно под впечатлением своего дурного расположения, забывает на станции свою 16-летнюю дочь Ксению (которая не имела и не имеет воспитательницы, а проводит время с горничными). Отъехавшую [на] несколько шагов коляску останавливают и берут с собою Ксению. Народ, по дороге стоящий толпами, кричит «ура», и императорская чета благополучно достигает главного дома.
На станции кн<язь> Оболенский подходит к жене и ко мне, приглашая к императорскому столу.
В 8/2 часа обед в большой палатке, раскинутой вблизи от дома на лужайке. <…> Здесь дожидает<ся> собравшаяся в числе сотни человек свита и среди нее одна дама – жена моя и один гражданский чиновник – я. <…> В материальном отношении обед самый простой.
Войдя в палатку, государь подходит к жене моей и объявляет, что поселился во втором этаже сообразно моему первоначальному предположению; говорится это как объявление о какой-то победе, мною над Оболенским одержанной. Несчастный государь, среди какого вечного конфликта самолюбия ему приходится жить.
После обеда присутствовавшие приглашаются пройти в пальмовый садик, куда приходит Нарвское певческое собрание (Liedertafel[133]) петь немецкие песни. Государь, очень любящий хоровое пение, благодарит их и говорит с некоторыми из них по-немецки. Вечер чудесный, наше электрическое освещение удалось отлично. Около 11 час<ов> все расходятся по домам.
5 [августа]. Воскресенье. <…> В 8-м часу вечера приехал из Ревеля германский император, запоздавший в пути вследствие тумана.
Государь ездил к нему навстречу до железнодорожной станции. Мне Воронцов посоветовал оставаться дома, что я и сделал, почитая его совет авторитетным, хотя несогласным с законами вежливости.
Так как Месмахер заготовил для нас два блюда: одно золоченое в русском стиле, а другое серебряное в стиле Людовика XV и последнее у меня сохранилось, то я поставил его с хлебом-солью в комнату германского императора.
Войдя в обеденную палатку, он, ведший к столу императрицу, самым любезным поклоном выразил мне свою благодарность за полученный подарок.
После обеда общество было приглашено к вел<икому> кн<язю> Владимиру Александровичу, из гостиной коего открывался красивый вид на водопад, освещенный бенгальскими огнями.
Вслед за иллюминацией повторилось на этот раз пение квартета мужских голосов, а под конец наши церковные певчие из фабричных пропели несколько русских песен. <…>
Русский император, уже сменивший прусский мундир на русский, добросовестно и внимательно, как все, что он делает, слушал пение, германский император, с ушами, набитыми ватою, был весьма равнодушен к музыкальному наслаждению и старался быть любезным со всяким, кто находился вблизи от него, прежде всего с русскою императрицею, которая довольно холодно принимала его любезность, немногое находила ему отвечать и, казалось, сожалела, что не имеет другого соседа… <…>
6 [августа]. <…> По случаю праздника Преображенского полка парад на устроенной нами вблизи от дома площади, где проведена дорога, поставлены эспланада для императорской палатки и бараки для хранения парадной обмундировки солдат. Никому не приходит в голову пригласить мою жену ни смотреть на парад, ни к следующему за парадом завтраку. В 3 часа устроенное мною народное гулянье, их величества проезжают по месту гулянья, отправляясь в Нарву, где осматривают кой-какие древности. Обычный обед в 8/2 часа. Государь, заметивший, вероятно, что моя жена не была приглашена к завтраку, усиленно выказывает ей чрезвычайную любезность и, постоянно разговаривая с нею, даже рассказывает всякие истории, что совсем не в его привычках.
7 [августа]. Вторник. Проливной дождь, начинаются маневры под Ямбургом. <…>
8 [августа]. Роздых. Вечером в 8/2 часа опять обед в палатке, несмотря на страшную сырость. <…> За обедом государь, выпив за здоровье жены, с неизменною любезностью обращается в мою сторону и пьет мое здоровье. Его примеру следуют император Вильгельм, но императрица, сидящая против первого и возле второго, увидав, что дело касается меня, делает вид, что не замечает оказываемой мне вежливости, в коей не желает участвовать, вероятно, опасаясь заслужить неудовольствие двух Володей 8.
9 [августа]. Четверг. В 10 час<ов> оба императора со свитами приезжают осматривать льнопрядильную и суконную мануфактуры. По моему распоряжению директоры стараются показать лишь существенное, не обременяя их величеств излишними подробностями, но наш государь настаивает на том, чтобы осмотреть каждый угол и показаться каждому рабочему, Вильгельм заказывает на суконной фабрике 600 метров сукна для своего любимого гвардейского батальона. По мере того как комнаты были осмотрены высокими посетителями, рабочие, освобожденные на этот день от работы, выходят на улицу, и здесь, по выходе их величеств, встречают их пением народного гимна и криками «ура».
Двухтысячная толпа бежит за коляскою государя, сопровождая его до пределов окружающего дома сада. Такой прием, сделавшийся редким за последние смутные годы, приятно поражает государя, особливо ввиду сопровождающего немца. <…>
В 2 часа отъезд с нашей железнодорожной станции. Государь еще усиленно благодарит меня и жену. Императрица делает комплименты нашему неоцененному садовнику Абеля, коему нарвский прием всецело обязан успехом. Меня императрица не замечает и уже из вагона, вероятно по чьему-нибудь внушению, подзывает к окну и подает руку.
Поезд двигается при криках «ура», я восклицаю «уф!», как неаполитанский король, потеряв из виду коляску прогостившего несколько дней в Неаполе императора Николая.
По счастью, все сошло без особых приключений, но, присмотревшись к хаосу придворной службы, к презренной личности играющего в этом первую скрипку Оболенского, я опасался какой-нибудь козни или интриги, могущей выразиться таким фактом, в коем вся виновность без возможности оправдаться была бы свалена на хозяев местности.
Думаю, что материальные подробности образа жизни несколько облегчили условия свиданья и, быть может, прямее привели к той ноте радушного сближения, которое составляло основную цель свиданья. <…>
22 [октября]. Понедельник. По назначению государя еду являться в Гатчину по поезду 9/4 часа утра. Сижу в вагоне с Чихачёвым и Островским.
В Гатчине отправляюсь сначала к императрице, которая по докладу камердинера немедленно и очень любезно меня принимает, но уж чресчур усиленно возвращается к нарвскому пребыванию и расточает любезности, как бы желая загладить оказанный там недостаток приветливости. Разговор заходит, конечно, о путешествии цесаревича, которое материнское сердце находит слишком длинным 9.
В 12 час<ов> у государя. Застаю его весьма печальным. Очевидно, тяжело расставаться с сыном. По обыкновению весьма любезен. О Нарве имеет такт не упоминать ни слова, за что я ему глубоко благодарен. Расспрашивает о воронежском и тамбовском имениях, где мы были в конце августа и начале сентября. Говорим о делах Совета, имеющих быть рассмотренными в эту зиму: городовое положение, земские учреждения в Балтийском крае, закон об охоте, таможенный тариф. «Но министр финансов, верно, внесет еще и другие проекты», – прибавляет государь. Я уговариваю его, во-первых, купить коллекцию Шпицера или, по крайней мере, некоторые из нее отделы, а во-вторых, передаю ему разговор, бывший у меня в Париже с живописцем Бонна, который засвидетельствовал мне, что явится в Петербург для написания портрета государя, как только получит к тому приглашение.
Государь отнекивается тем, что скучно сидеть в качестве модели. Я, со слов Боголюбова, уверяю, что Бонна не будет его мучить. Государь говорит, что сделает это, когда будет постарше. Я возражаю, что тогда у него будет совсем другое лицо, а что теперь, после десяти лет царствования, на нем лежит нравственная обязанность оставить свой портрет. Отвечает, что поговорит с императрицею. <…>
27 [декабря]. Четверг. В 9/4 часа на железной дороге в Гатчину. В вагоне Дурново, Делянов, Рихтер.
В 11 час<ов> с Дурново в приемной у государя. Дурново пробывает в кабинете менее получаса и, выйдя оттуда, успевает лишь сказать мне, что о назначении членов Совета не было говорено ни слова, несмотря на то что он намеренно упомянул о Совете и имеющих быть внесенными в него делах; меня зовет камердинер и одновременно вносит в кабинет государя несколько захваченных мною с собою гравюр на дереве, исполненных учениками нашего Рисовального училища. С этого и начинается у нас разговор. Государь доволен исполнением гравюр, но сожалеет, что они отпечатаны в Париже, а не в России; находит их достойными быть повешенными на стенах какого-либо загородного дворца.
Затем происходит приблизительно такой разговор. <…>
Я: «Вел<икий> князь приказал мне испросить у вашего величества приказание относительно изготовления указа о назначении Голицына членом Государственного совета».
Государь: «Да. Вел<икий> князь предложил мне таких кандидатов в члены Совета, кои совсем не подходящи. Что такое Шамшин, Мордвинов? Больше ничего, как чиновники. У нас и так уже судебного элемента много в Совете».
Я: «Кандидаты эти были предложены вашему величеству вот по какому соображению: Гражданский департамент Государственного совета положительно требует подкрепления, Стояновский уже в преклонных летах; то же самое можно сказать о Философове и Саломоне, с тою разницею, что Стояновский прилежно работает, а Философов ничего не делает, Саломон же оказывается неспособным к полезной деятельности. <…>
Относительно того, что ваше величество изволите замечать, что в Совете уже и теперь сидит много юристов, я высказывал вам и прежде это мнение, но оно не имеет применения к Гражданскому департаменту. Здесь рассматриваются часто дела исключительно судебного свойства, дела, ведающие значительные личные и имущественные интересы. Заключения Гражданского департамента идут на утверждение вашего величества помимо Общего собрания. Что, если вашим именем, государь, будет закреплено неправильное толкование закона, имеющее сделаться обязательным в применении к нуждам вашего народа? Конечно, в этом департаменте превосходный ст<атс>–секретарь Боголюбов, замечательный по трудолюбию, способностям и нравственным качествам, но достаточно ли это?»
Государь: «В таком случае можно назначить кого-либо из юристов [из] нынешних членов, например, Набокова».
Я: «Государь, вы лучше меня знаете, имеет ли этот человек то нравственное достоинство, которое должно принадлежать человеку, призываемому вами к серьезной деятельности. Не стану говорить о том, что говорит весь город, что у сошедшего с ума Базилевского найдено на 200 тыс. руб. векселей Набокова, остановлю внимание ваше на том, что Набоков получил Владимирскую ленту в вашу коронацию в 1883 г., он прослужит год-другой в департаменте и вы поставлены будете в необходимость его наградить. Что же вы ему дадите? Андреевскую ленту?»
Государь: «Никогда».
Я: «Так что же?»
Государь: «Ничего».
Я: «Это будет невозможно».
Возвращаемся к кандидатуре Голицына.
Я: «Я очень люблю Голицына. Он постоянно со мною охотится, но тем не менее я должен сказать, что назначение его в Гражданский департамент никакой пользы не принесет». <…>
В заключение решено ни о ком, не исключая Голицына, указов не заготовлять.
Затем разговор коснулся дел Государственного совета. Я, разумеется, обратил внимание государя на то, что до сих пор не внесено ничего из всего, что было обещано на настоящую сессию. Потом я напомнил о проекте об уничтожении чинов и сказал, что следовало бы двинуть этот вопрос; причем привел несколько примеров тех уродливостей, кои загромождают ряды служащих в ущерб их деятельности. Государь совершенно с этим согласился и сказал, что помнит высказанное по этому предмету покойным Шестаковым мнение, которое с своей стороны признает вполне справедливым.
В заключение я доложил о делах Исторического общества. Прежде всего испросил категорическое разрешение выпустить в свет том материалов, касающихся Секретного комитета 6 декабря 1826 г., а потом оставил у государя на столе печатаемый мною ныне том депеш французского посланника о конце царствования Петра II и о вступлении на престол Анны Иоанновны с большими подробностями об ограничительных для власти ее условиях, выработанных верховниками. Государь обещал прочитать отмеченные мною места, но при этом заявил мысль, что в нашем сборнике, как издании, предназначенном для библиотек, можно помещать много такого, напечатание коего не могло бы быть допущено в других изданиях. <…>