Сохранилось много описаний внешности предпоследнего российского самодержца, набросанных рукой почитателей и критиков, лицемеров и людей искренних. Есть в них, разумеется, и общее, но в отношении и оценках они разнятся. Дадим же слово человеку беспристрастному, к тому же наделенному острым взглядом художника, – А. Н. Бенуа. «И тут я впервые увидал Александра III совершенно близко, – вспоминает он о 1889 годе. – Меня поразила его „громоздкость“, его тяжеловесность и – как-никак – величие. До тех пор мне очень не нравилось что-то „мужицкое“, что было в наружности государя, знакомой мне по его официальным портретам… И прямо безобразною казалась мне на этих портретах одежда (мундир) государя, – особенно в сравнении с элегантным видом его отца и деда. <…> Но вот в натуре обо всем этом забывалось, до того самое лицо государя поражало своей значительностью. Особенно поразил меня взгляд его светлых (серых? голубых?) глаз. Проходя под тем местом, где я находился, он на секунду поднял голову, и я точно сейчас испытываю то, что я тогда почувствовал от встречи наших взоров. Этот холодный стальной взгляд, в котором было что-то грозное и тревожное, производил впечатление удара. Царский взгляд! Взгляд человека, стоящего выше всех, но который несет чудовищное бремя и который ежесекундно должен опасаться за свою жизнь и за жизнь самых близких! В последующие годы мне доводилось несколько раз быть вблизи императора, отвечать на задаваемые им вопросы, слышать его речь и шутки, и тогда я не испытывал ни малейшей робости. В более обыденной обстановке (при посещении наших выставок) Александр III мог быть и мил, и прост и даже… „уютен“. Но вот в тот вечер в Мариинском театре впечатление от него было иное, – я бы даже сказал, странное и грозное»¹.

Поразительно перекликается этот словесный портрет с другим, созданным иными средствами, – конной статуей Александра работы Паоло Трубецкого. «Грозная и тревожная» фигура гиганта, при встрече могущая вызвать лишь страх и желание посторониться. Так его воспринимали подданные, таким он казался иностранцам, таким он был для многих, даже самых близких, членов царствующей фамилии, которую, по выражению С. Ю. Витте, умел «держать в респекте». А между тем в Александре III было много очень симпатичных черт, отступавших на задний план, когда он исполнял свои царские обязанности. Происходило это потому, что он, добропорядочный обыватель и прекрасный семьянин, нес чужую (в буквальном смысле!) ношу, бремя единовластного правителя, не обладая нужными для этого качествами, кроме крупной, импозантной фигуры, что, кстати, позже столь контрастировало с обликом его сына и преемника. Александр был достаточно самокритичен, чтобы ощущать это внутреннее несоответствие, так что предпоследний самодержец – трагическая фигура русской истории. Трагичны и последствия его тринадцатилетнего царствования. Самое горькое, что история могла, кажется, пойти несколько иначе, и удар революции, видимо уже неизбежный, все же мог быть смягчен более гибкой и прогрессивной политикой. Ведь не он должен был стать императором, а его брат. Но будто злой рок тяготел над Россией: в XIX веке она занималась тем, что теряла время, отпущенное для преобразований, и происходило это – в авторитарном государстве за все отвечает автократ – по вине ее монархов. Внес свой вклад в дело затягивания неразвязываемых узлов и Александр III, причем с самыми лучшими намерениями, считая, что упрочивает будущее собственной семьи, династии, России и даже Европы.

Будущий российский император рос в семье многочисленной и многодетной. Только сыновей у Александра II было шестеро: Николай, Александр, Владимир и Алексей родились с перерывом в полтора-два года. Затем, уже после значительной паузы, – Сергей и Павел.

Старший из братьев, Николай, названный в честь деда, родился в сентябре 1843 года и был вторым ребенком в семье наследника престола (первым была девочка, Александра). Так что в этой семье не было острой проблемы престолонаследия, как у Александра I или Николая II. Хотя официально великий князь Николай Александрович стал наследником не сразу, а лишь после смерти деда в феврале 1855 года, однако принцип преемственности власти по старшинству сулил царствование ему, и внимание родителей сосредоточилось прежде всего на нем. В раннем детстве воспитание детей было сходным: все они были на попечении нянюшек-англичанок и целой армии кадровых военных, их опекавших. На этом настаивал дед-император, да и отец придерживался такой же точки зрения. Двух старших братьев, Николая и Александра, одновременно начали учить и грамоте, и военному делу. Наставница, В. Н. Скрипицына, давала им первые уроки чтения и письма, арифметики и Священной истории, а военные воспитатели, руководимые генерал-майором Н. В. Зиновьевым и полковником Г. Ф. Гогелем, обучали их фронту, маршировке, ружейным приемам, смене караула. И для этого были серьезные основания. Дело в том, что по законам и обычаям все великие князья уже с момента рождения (точнее, в день крещения) зачислялись в привилегированные гвардейские полки и тогда же назначались шефами других. Но это было только начало их воинской службы. В дальнейшем многочисленные государственные и семейные праздники служили поводом для получения новых шефств и новых зачислений в полки, а также продвижения по службе, производства в офицерские чины. Александр, например, получил чин прапорщика в свое семилетие, пожалован в подпоручики десятилетним, восемнадцати лет произведен в полковники. Номинальная армейская служба давала право ношения нарядных полковых мундиров, а военная выучка – возможность малышами стоять на часах в дни каких-нибудь торжеств, создавая трогательное зрелище. Только самое начальное обучение оба старших брата проходили вместе: скоро стала сказываться разница в возрасте, да и задачи перед ними стояли разные. Обучению наследников престола в XIX веке уже придавалось большое значение.

Насмотревшиеся на многочисленные всплески деспотизма, которым слишком часто оборачивалась абсолютная власть, европейские, да и русские мыслители уже в XVIII веке упорно искали правовых гарантий от крайностей неограниченной власти. Шла разработка теории конституционного права. Это обстоятельство, подкрепленное аргументами многочисленных европейских революций, заставляло самодержавие приспосабливаться, демонстрировать свою дееспособность. В русле этих попыток приспособиться лежит и забота о воспитании и образовании наследника престола. Уже Екатерина II понимала это и пыталась серьезно подготовить к государственной деятельности своего внука. Николай I поручил руководство воспитанием наследника, будущего Александра II, В. А. Жуковскому, который придавал своей миссии наставника цесаревича не меньше значения, нежели своим поэтическим занятиям. Основательной была и подготовка Николая Александровича (сына Александра II), хотя путь к ней был непрост.

Смена в 1855 году императоров с особой серьезностью поставила задачу обучения Николая, ставшего наследником де-юре. К тому же он вступал в отрочество, и обучение должно было переводиться на следующую ступень. Родители были этим озабочены, но интересно, что императрица Мария Александровна оказалась тогда гораздо более восприимчивой к новым веяниям, связанным с общественным подъемом того замечательного времени, нежели царь. Между супругами во второй половине 50-х годов бывали частые размолвки по поводу направления обучения и выбора учителей. Мария Александровна очень любила сына, между ними существовали самые нежные отношения, и хотела, чтобы тот оказался на высоте будущих обязанностей. Поэтому она взяла на себя поиски программы и наставников для сына. Разговаривая как-то с новым министром иностранных дел князем А. М. Горчаковым, известным лицеистом первого выпуска, на эту тему и выяснив, что их взгляды совпадают, она попросила министра составить для нее записку с изложением его идей воспитания и обучения наследника. Что он и сделал в апреле 1856 года. Его «Программа» – замечательный документ либеральной идеологии той эпохи и звено борьбы тогдашних интеллектуалов за модернизацию страны и государственной системы. Суть ее состояла в следующем: надо переориентировать образование с военного на светское, демократизировать его, сделать наследника человеком европейских понятий, хорошо осведомленным о прошлом России и ее настоящем положении. «Призванный царствовать над Россиею, – писал Горчаков, – наследник должен с русским сердцем соединять ум европейский. Чем более он любит свое отечество, тем менее должен он закрывать глаза на его недостатки, на сильные и слабые стороны сравнительно с друзьями и недругами. Пусть в нем созреет убеждение, что Россия, несмотря на свою обширность и на свойственные ей особенности, не составляет исключения, но заключает в себе все, что есть хорошего или дурного во всем мире. Она подвержена тем же основным природным законам» ². Принцип осторожности, постепенности в политике, взвешенности каждого решения – вот что должен усвоить наследник в итоге обучения. «Программа» предусматривала трехэтапное обучение, примерно соответствовавшее курсам: гимназическому (до 16 лет), университетскому (до 19 лет) и практическому (до 21 года). Это напоминало в принципе схему Жуковского. Но были в «Программе» и новации, призванные подготовить наследника как гражданина новой России. Министр рекомендовал прохождение усеченного университетского курса на университетской скамье, среди студентов, а на стадии практики – службу в должности генерал-губернатора, что искони считалось самой хорошей подготовкой для поста в центральной и высшей администрации. При этом «управление какой-либо административной отраслью» не влекло за собой «исполнительной ответственности». Но даже и при таких условиях это был шаг вперед во взглядах на долг наследника и императора. Он переносил акцент с прав императора на его обязанности, осуществление которых невозможно без основательной и современной подготовки.

Под давлением императрицы план этот как будто начал осуществляться. В качестве главного наставника по рекомендации Горчакова был выбран дипломат В. П. Титов, имевший репутацию человека и умного, и образованного. Последний пригласил к наследнику в качестве учителя К. Д. Кавелина, и все это вопреки желанию императора. Такая концентрация вокруг наследника либералов и людей штатских, оттеснение людей военных вызвали недовольство прежнего учительско-воспитательского штата – жалобы, интриги, соперничество, всегда, впрочем, в придворной среде существовавшие. Новым было то, что, благодаря бытовавшим в это время элементам публичности, все это вышло наружу. М. П. Погодин, человек, близкий к славянофилам, да к тому же и сам претендовавший на роль наставника, разразился назидательным письмом к Титову, которое ходило по рукам, а потом было напечатано за границей, что вызвало гнев императора и расследование обстоятельств «утечки информации». Кавелин, высочайшее неприятие которого выявилось в том, что император не пожелал познакомиться с учителем сына, был немедленно отставлен после напечатания в «Современнике» его статьи об отмене крепостного права. Титов под давлением обстоятельств, да и оказавшись не на своем месте, ушел, и причина всех этих перестановок отчетливо прояснена письмом Александра II к жене: «Я должен признаться, что разделяю во многих отношениях точку зрения Зиновьева, а не Титова, в котором сквозь честного человека постоянно проглядывает идеолог с современными принципами, не совпадающими с моими» ³. Торжество военных наставников, приглашение из-за границы Ф. А. Гримма вместо Титова вызвало тревогу в кругах «шестидесятников», внимательно следивших за сшибкой нового со старым, и эта тревога была выражена А. И. Герценом в его письме императрице, опубликованном в «Колоколе». В горячем и, как всегда, страстном послании, продиктованном болью за судьбу России, великий эмигрант писал: «По несчастью, очень многое в судьбах самодержавных монархий зависит от личности царя… <…> Вы можете увеличить счастливые шансы – в пользу ближайшего будущего России… <…> Вы сделали опыт спасти Вашего сына, будущего царя, от худшего воспитания на свете, от воспитания великокняжеского, т. е. солдатского, окруженного военной дисциплиной и немецким клиентизмом». И далее, убеждая Марию Александровну не допустить возврата к старому шаблону, он взывал: «Звание русского царя не есть военный чин. Пора оставить дикую мысль завоеваний, кровавых трофей, городов, взятых приступом, разоренных деревень, потоптанных жатв… <…> Все, что требует Россия, – основано на мире… <…> Войско – разорение, насилие, притеснение; его основание – безмолвная дисциплина» ⁴.

То ли письмо Герцена произвело впечатление (а императрица его читала и показывала Гримму ⁵), то ли повлияло наступление совершеннолетия наследника, но в спорах в конце концов была поставлена точка, и обучение решено было организовать на европейский лад.

Российские наследники престола имели два совершеннолетия: юридическое – в 16 лет и фактическое – в 21 год. Юридическое было связано с торжественным введением великого князя в ранг наследника, когда тот приносил в кругу близких и официальных лиц две присяги: гражданскую и военную, – на верность царю и отечеству. Николай Александрович был приведен к присяге, отделен от братьев (до этого все они жили вместе), получив отдельные апартаменты в одном из помещений Зимнего дворца. В качестве некоего гувернера к нему приставили полковника О. Б. Рихтера, который постоянно жил возле него. Сам наследник, вступивший в юношеский возраст, осознавший свою ответственность и одновременно ощутивший всю недостаточность своего образования, оказался внутренне подготовлен к серьезной учебе. Матушка занялась его светским воспитанием, приглашая его на вечера в свою гостиную, где он встречался с государственными людьми и придворными, усваивал обычаи двора, умение вести разговор и держаться в обществе. Местом знакомств со светской молодежью зимой служил каток Таврического сада, куда великие князья приходили кататься, летом – пригородные военные лагеря. Что же касается образования, то поставить его на высокий уровень был призван (вместо Гримма) граф С. Г. Строганов, более всего известный по службе в качестве попечителя Московского учебного округа. Строганов, как когда-то Жуковский, занялся обдумыванием учебного плана высшего образования, для чего, пойдя на компромисс, составил некую компиляцию из военного и гражданского курсов. В эту программу входили отдельные предметы юридического и филологического факультетов и некоторых дисциплин, преподававшихся в Академии Генерального штаба. К наследнику были приглашены лучшие университетские преподаватели, читавшие ему право, политическую экономию, историю, словесность. С ним занимались И. Е. Андреевский, Ф. И. Буслаев, И. К. Бабст, С. М. Соловьев, М. М. Стасюлевич, Б. Н. Чичерин. Все они восторженно отзывались о своем питомце. Скупой на похвалы Б. Н. Чичерин говорил, что государственная практика и жизненный опыт могли превратить наследника в гения. Воспоминания людей, его знавших, рисуют очень привлекательный портрет красивого, стройного, учтивого юноши, любознательного, прекрасно учившегося, легко схватывавшего предмет, судившего обо всем широко и здраво. Однако такого императора получить России не было дано.

Завершающим аккордом в образовании наследника считалась непременная длительная поездка по Западной Европе (по России такое путешествие было предпринято Николаем летом 1863 года), где он знакомился со странами и их деятелями, постигал разные государственные системы, а заодно наносил визиты многочисленным родственникам, одновременно присматривая себе невесту по сердцу, но и по рангу. В 1864 году цесаревич, с блеском, как считалось, окончив курс наук, отправился в долгое заграничное путешествие. Оно имело и побочную цель – лечебные морские купания, ибо он начал страдать болями в спине. Ничто не предвещало трагедии. Он был любимцем семьи, достойнейшим преемником отца в обновлении России, готовым подхватить его дело. Он был, по словам его дяди, великого князя Константина Николаевича, «чуть не совершенство». Среди мест, которые он посетил, была и Дания, где в сентябре он сделал предложение принцессе Дагмаре. Оно было принято. «Хорошие я пережил минуты, – признавался он в письме в Петербург, – и искренне благодарю Бога, что нашел то, чего так желал, о чем так долго мечтал: любить и быть любиму! Лишь бы по плечу пришлось счастье!» ⁶ После поездки по Северной Европе он побывал в Италии, зиму провел в Ницце, куда приехала императрица, ибо состояние его не улучшалось, однако этому не было придано значения вплоть до начала апреля 1865 года, когда он заболел столь тяжко, что к нему были вызваны родные. Первым прибыл Александр Александрович, вслед за ним Александр II с младшими сыновьями. Приехала и принцесса Дагмара с матерью. Они пробыли с наследником всего два-три дня, когда он то приходил в себя, то терял сознание. Организм его уже не принимал лекарств, и агония развивалась быстро. Все это время у его постели были мать, брат Александр и невеста. Врачи договаривались о каком-то общем диагнозе и сошлись на том, что это цереброспинальный менингит. Цесаревич успел причаститься, проститься с родными и скончался 12 апреля 1865 года. Колесо российской истории повернулось, и опять в неблагоприятную сторону: в этот день согласно закону о престолонаследии цесаревичем стал великий князь Александр. Трудно гадать о том, каким монархом был бы тот подававший большие надежды юноша, но министр внутренних дел, наслушавшись рассказов врача о последних днях жизни наследника, его предсмертном бреде, в котором он держал речь перед депутатами, с горечью констатировал: «Вообще смерть показала, сколько обещала его жизнь»⁷. Но, как бы то ни было, наследование перешло от сильного кандидата к слабому.

Александр Александрович (семейное прозвище – Бульдожка) считался в семье человеком, которому государственная деятельность откровенно не по плечу. Тетушка императора великая княгиня Елена Павловна в то время «громко говорила, что управление государством должно перейти к Владимиру Александровичу» ⁸. И это при том, что и Владимир не блистал какими-либо талантами. Великий князь Константин Николаевич признавал полную неподготовленность Александра к престолу (уже после его воцарения), заявляя, что и он и Владимир «в детстве и юношестве были предоставлены почти исключительно самим себе» ⁹. А. И. Чивилёв, учитель Александра, «ужаснулся» от перспективы его воцарения, а Б. Н. Чичерин от встреч с ним приходил в «полное отчаяние», не слыша от него «ни одной живой мысли, ни одного дельного вопроса» ¹⁰.

Все это – горькая правда. Ничто в Александре не давало оснований считать его способным управлять государством. В его официальной биографии, которую принялся было составлять С. С. Татищев по образцу своего сочинения об Александре II, но не завершил, содержится такая максимально подретушированная характеристика: «По свойствам своего ума и нрава Александр Александрович представлял полную противоположность старшему брату. По отзыву Грота, в нем не замечалось внешнего блеска, быстрого понимания и усвоения; зато он обладал светлым и ясным здравым смыслом, составляющим особенность русского человека, и замечательной сообразительностью, которую он сам называл „смекалкою“. Учение давалось ему, особенно на первых порах, нелегко и требовало серьезных с его стороны усилий… <…> Александр Александрович отличался в классе внимательностью и сосредоточенностью, прилежанием и усидчивостью. Он любил учиться, на уроках допытывался… до корня, усваивал, хоть и не без труда, но обстоятельно и прочно. Труднее всего давалась ему теория языков; любимым же занятием его было чтение, преимущественно рассказов и путешествий» ¹¹. Итак, даже этот благостный и апологетический рассказ о детстве «обожаемого монарха» рисует человека заурядного, тугодума, с трудом карабкающегося по ступенькам знаний. Александр был проще, приземленнее, предпочитал занимательное чтение и военное дело. Словом, это был обыкновенный мальчик, не очень любивший учиться и норовивший побольше поиграть. Для этого к великим князьям приводили детей придворных, и они предавались всегдашним детским забавам: играли в лошадки, охоту, войну, для чего использовалась игрушечная крепость, построенная в Царском Селе для их военных упражнений. Так было в детстве, так осталось и в последние годы обучения. Тот же Татищев, противореча себе, приводит выдержки из писем наставника Александра, графа Б. А. Перовского, относящиеся к 1862–1863 годам. Он постоянно жаловался императору на своего подопечного, что никак не может «заставить его понять, что учение не должно состоять в просиживании определенного числа часов» и всячески пытается добиться, чтобы тот «понял», что «даже и с употреблением весьма усиленных трудов и стараний едва ли можно, в его положении, достигнуть той точки образования, которое обыкновенно имеют молодые люди его лет; чтобы он понял, что во всех предметах мы вынуждены заниматься такими вещами, которые преподаются только детям, и, следовательно, упускаем время». «Однако, – заключал Перовский, – к сожалению, до сих пор он смотрит на это с самой ребяческой точки зрения» ¹².

До апреля 1865 года такое положение было терпимо: Александр был всего лишь одним из великих князей, которые всю жизнь больше числились на военной службе, чем служили, и которым знание истории и литературы, экономики и права было ни к чему. Наследничество буквально свалилось на него, никогда о том не помышлявшего. Он был огорчен смертью брата, которого очень любил, ошеломлен переменой в собственной судьбе. Однако традиции и заботы об устойчивости власти требовали определенности в деле престолонаследия. И, несмотря на горе всей семьи, не состоявшиеся еще похороны (тело покойного долгим путем, морем, было отправлено в Петербург для погребения), Александр приступил к исполнению разного рода церемоний приемов и представлений, связанных с его новым статусом. Ему пришлось приносить в церкви Зимнего дворца присягу, быть представленным депутациям и в Петербурге и в Москве, участвовать в празднествах по этому поводу.

К апрелю 1865 года Александр был полковником и флигель-адъютантом, наследничество принесло ему производство в чин генерал-майора с зачислением в свиту императора и назначение атаманом всех казачьих войск. В это время он был уже сложившимся человеком, не подготовленным к новым обязанностям и лишенным задатков государственного деятеля. Последнее исправлению не поддавалось, подготовку же (равную на тот момент слабой гимназической) можно было восполнить. Нового наследника принялись усиленно просвещать историки, правоведы, экономисты. Ему читали К. П. Победоносцев, С. М. Соловьев, Ф. И. Буслаев, И. К. Бабст, Ф. Г. Тернер. В наследнике как частном человеке было много привлекательных черт. Он был прям, честен, искренен, нечестолюбив, добр, благожелателен к близким. И одновременно неловок, застенчив, неуклюж. К тому же обладал большим чувством ответственности. Это последнее и было в полной мере мобилизовано им во время наследничества и в период царствования. Но еще одно обстоятельство: на тот момент взгляды Александра уже определились. В. П. Мещерский оставил интересную характеристику его особенностей в этом возрасте. И здесь мемуарист, как и другие, не мог отрешиться от сопоставлений. «В старшем брате, – отмечает Мещерский, – не было никаких элементов философии; напротив, своим чутким и восприимчивым ко всем оттенкам окружающего его мира, своим тонким и проницательным умом… он всецело воспринимал и влияния на себя жизни, или считался с нею и признавал ее силу; младший брат… наоборот, он не подчинялся, так сказать, силе окружавшей его жизни, не моделировал себя по ней» ¹³. Многие называли это упрямством, в действительности это статичность мышления; черты будущего императора уже видны в двадцатилетием Александре.

Чтение курсов разных наук, дав Александру некоторые знания, мало что могло изменить в этом сложившемся характере. К тому же и возможности для занятий были у него теперь резко ограничены. Его положение требовало присутствия на многочисленных официальных встречах и приемах, свадьбах и похоронах, балах и военных смотрах, дипломатических приемах и всякого рода заседаниях. К тому же вскоре, в октябре 1866 года, он женился на невесте покойного брата, принявшей при крещении имя Мария Федоровна. Для того чтобы решиться на это, ему пришлось переступить через свое чувство к прелестной молодой фрейлине, княжне Марии Элимовне Мещерской.

Привязанность к ней была столь велика, что он готов был отречься от престола. Может быть, поэтому родители не стали далеко искать невесту и тянуть со свадьбой. Брак этот был «альянсом», ибо оба признались друг другу в своих чувствах к третьим лицам (Дагмара – в любви к покойному цесаревичу Николаю), но неожиданно оказался счастливым. Все единодушно отмечают уютность их семьи, теплоту отношений. Вскоре новый наследник стал не только молодоженом, человеком семейным, но и отцом. Александр любил семью и детей. «Рождение детей, – пишет он Победоносцеву в связи с появлением на свет дочери, – есть самая радостная минута жизни, и описать ее невозможно, потому что это совершенно особое чувство» ¹⁴.

Поэтому подготовка наследника к царствованию происходила скорее в сфере государственной практики, в процессе его участия в текущей политике, и продолжалась полтора десятка лет. Александр II сразу же, в целях приобщения наследника к политике, вознамерился принимать доклады министров только в его присутствии, но такое обыкновение в первое время было скорее исключением, чем правилом. Зато в 1868 году наследник был введен в состав высших государственных учреждений – Комитета и Совета министров, Государственного совета. Правда, следов активного участия его в обсуждении дел крайне мало, он больше слушал, чем говорил. Наследники вообще не играли решающей роли в политике в XIX веке. Что заставляло Александра помалкивать – собственная ли застенчивость, некомпетентность или властная позиция отца, сказать трудно. Но когда в декабре 1873 года на заседании Совета министров, обсуждавшего вопрос о контроле предводителей дворянства за деятельностью народных школ, император обратился к наследнику, спрашивая его мнение, военный министр несказанно удивился этому и записал в дневник: «Никогда еще не случалось в прежних заседаниях Совета, чтобы государь спрашивал его мнение» ¹⁵.

Если окидывать взглядом весь период наследничества Александра, пытаясь понять его место в политической жизни этого периода, то напрашивается вывод, что он представлял оппозицию справа, причем не оппозицию так называемой «аристократической партии», деятели которой заглядывались на английские образцы решения и социальных и государственных вопросов, а оппозицию сугубо националистического толка. Оппозиция наследника была скорее идеологическая, чем действенная, однако его оппонирование политике отца в это время бесспорно. Наследник был не в таких отношениях с отцом, чтобы публично с ним спорить или тем более открыто противодействовать, но уж слишком часто они оказывались в противоположных лагерях политиков, и не только потому, что взгляды их сильно различались (это-то бесспорно!), но еще и оттого, что Александр II, обладавший качествами государственного деятеля, часто поступал вопреки своим желаниям и взглядам, по государственному расчету, соображаясь с потребностями государства. Отец и сын по-разному смотрели на национальную политику. И если царь смотрел на чрезвычайные меры, принимаемые в Царстве Польском и западных губерниях, как на временные, в Финляндии и Прибалтике пытался вести компромиссную линию, стараясь не вызывать обострения неприязни к России, то наследник был сторонником жестких мер. Для Александра II «приличие» политических мер, мнение Европы имели большое значение, наследник был склонен их игнорировать. Когда в конце 60-х годов усилиями нескольких министров из западных губерний были отозваны губернаторы П. Н. Батюшков и И. А. Шестаков, чтобы отойти от русификаторской политики в отношении землевладения и церкви, имевшей место в условиях чрезвычайных мер, то для наследника это было дело «возмутительное». «Теперь такое время, что никто не может быть уверен, что завтра его не прогонят с должности», – сетовал он ¹⁶. Александр II, пользуясь в тяжелые минуты услугами М. Н. Муравьева (Вешателя), не любил его и в спокойные времена старался держать в стороне от государственных дел, для наследника же Михаил Николаевич был лучшим авторитетом ¹⁷. В период подготовки военной реформы император поддерживает демократический проект своего военного министра, составленный в духе времени, наследник стоит в рядах «партии действия». Царь-реформатор внутренне отрешился от крепостнического прошлого России, наследник ищет в нем положительные черты. Отец проводит судебную реформу, числящуюся среди лучших его деяний, сын уже в наследничестве замышляет планы ее пересмотра. Деятельность Морского министерства пользуется одобрением Александра II; цесаревич не находит слов, чтобы ее обругать. С течением времени значение такой охранительной позиции наследника возрастает, ибо помимо того, что вокруг него группируются единомышленники, на него оглядываются и люди иного направления, видя за ним будущее. Словом, ситуация была не из простых. Участвуя в обсуждении и осуществлении внутренней и внешней политики конца 60-х – 70-х годов, способствуя разным ее мерам или сдерживая их, великий князь Александр Александрович проходит свою наследническую «стажировку», в какие-то моменты становясь во главе важных дел, оставивших добрый след в истории того времени.

На рубеже 1867–1868 годов правительство впервые после крестьянской реформы столкнулось с тяжелым неурожаем примерно в двух десятках губерний. Отмена крепостного права сняла с помещиков заботу о помощи крестьянам и, стало быть, переложила ее на государство. Министерство внутренних дел, которое, естественно, попыталось не привлекать к этому внимания, занялось сбором сведений о положении с хлебом, одновременно не пуская в печать сведений о неурожае. Разумеется, в обществе начались разговоры о голоде, критика властей. «Беспокойство от слухов о неурожае, – передает эти настроения В. Ф. Одоевский 3 октября 1867 года. – Сетуют на дозволение вывозить хлеб за границу, на пустоту хлебных магазинов и на непринятие мер для продовольствия». И еще, чуть позже: «Голод! Голод даже в Рыбинске, в Орловской губернии, когда в Курской не знают, куда девать хлеб.

Общее негодование на отсутствие распоряжений Министерства внутренних дел» ¹⁸.

Наследник, человек сострадательный, очень жалел крестьян, оставшихся с пустыми закромами, и жаждал как-то помочь им. Это был и удобный случай для императора, чтобы в первый раз связать имя наследника с благородной акцией, которая не могла не снискать всеобщего сочувствия. Без какой бы то ни было консультации с Министерством внутренних дел, что явно выражало недовольство его бездействием, 23 января 1868 года был опубликован рескрипт на имя цесаревича о создании комиссии для сбора пожертвований на покупку хлеба и его распределения. Там говорилось об инициативной роли наследника в этом предприятии: «Поручая вашему императорскому высочеству почетное председательство в оной, – нам отрадно видеть в искренности и теплоте принимаемого вами сердечного участия залог успешного достижения предполагаемой благотворительной цели». Рескрипт был опубликован в газетах, на Аничковом дворце повешен ящик для пожертвований, сформирована комиссия, куда вошли, как мы бы сейчас сказали, деловые люди. Собравшаяся комиссия на первом же заседании выработала стратегию, отказавшись от идеи даровой раздачи хлеба как деморализующей, и пришла к решению о его закупке крупными партиями с целью обеспечить стабильность цен на хлеб в неурожайных губерниях. Для этого срочно потребовались деньги (хотя добровольные пожертвования поступали), и цесаревич «выпросил» на это у отца миллион рублей. Тайну ассигнования денег и покупки большой партии хлеба удалось сохранить, и хлеб был отправлен на места. Действиями комиссии, наследника, нарождавшегося земства и местных властей удалось в итоге снять остроту нехватки хлеба и предотвратить наметившееся в связи с неурожаем крестьянское переселенческое движение. (Через два десятка лет история повторилась, и такую же комиссию возглавил наследник Николай Александрович, только масштабы голода и продовольственной помощи оказались несоизмеримы.) Министр внутренних дел П. А. Валуев, оскорбленный и считающий события вокруг продовольственной помощи сильно раздутыми, ушел в отставку. Отсюда, из этих времен, идет взаимная неприязнь его и Александра III.

Большим событием в жизни Александра-наследника была Русско-турецкая война 1877–1878 годов, роль его в это время очень существенна. На первых порах, когда на Балканах вспыхнуло освободительное движение славян против Османской империи, в России на него живо отозвались военные и все общество. Движение в поддержку славян не было однородным, и очень многие, не отвергая мысль о помощи, были против военного вмешательства России в эту борьбу, считая, что война ляжет огромной нагрузкой на экономику и финансы, не говоря уже о людских потерях. Против войны были министры внутренних дел, военный, финансов. Последний даже просил отставки, не соглашаясь своими руками разрушить нестойкое бюджетное равновесие, которого он добивался более десяти лет. Александр II тоже поначалу не хотел ввергать Россию в серьезную войну. Зато наследник и императрица полагали, что Россия не должна оставить плохо вооруженных единоверцев на расправу турецкой армии. Император и министр внутренних дел А. Е. Тимашев долго пытались принудить российскую прессу не обсуждать балканскую политику России и не подталкивать страну к вступлению в войну. Одним из трубадуров славянской идеи и освободительной миссии России стал человек, близкий к наследнику, – В. П. Мещерский. Идейную позицию его журнала-газеты «Гражданин», которой не сочувствовал император и которая не раз в это время подвергалась административным карам, разделял наследник.

В Ливадии осенью 1876 года шли непрерывные совещания Александра II с причастными к внешней политике министрами. Их непременным участником был наследник. Царь в одном из совещаний, сетуя на затруднительность положения, нарушив приличия, прямо упрекнул присутствовавшего цесаревича в том, что он и Мария Александровна идут против его воли ¹⁹. А сам наследник в это время писал из Ливадии Победоносцеву: «Да, бывали здесь тяжелые минуты нерешительности и неизвестности, и просто отчаяние брало. Более ненормального положения быть не может, как теперь: все министры в Петербурге и ничего не знают, а здесь все вертится на двух министрах: Горчакове и Милютине. Канцлер состарился и решительно действовать не умеет, а Милютин, конечно, желал бы избегнуть войны, потому что чувствует, что многое прорвется наружу. К счастью, когда я приехал сюда, то застал Игнатьева, который раскрыл глаза всем и так их пичкал, что наконец пришли к какому-нибудь плану действий» ²⁰. В итоге перевесили аргументы в пользу военного вмешательства, и Россия вступила в войну.

В район военных действий отправились многие члены императорской фамилии во главе с царем и цесаревичем. Александр Александрович провел на фронте всю кампанию, почти год, возглавляя так называемый Рущукский отряд (один из трех, составлявших Дунайскую армию). Под его началом было два корпуса (около 75 тыс. чел.). Его начальником штаба оказался И. С. Ванновский (впоследствии, в его царствование, – военный министр). Кавалерией командовал И. И. Воронцов-Дашков (бессменный министр императорского двора у Александра III). Отряд наследника находился на относительно спокойном участке фронта (по сравнению с Шипкой и Плевной, где решалась судьба войны), но и здесь был весь набор боевых действий: атаки и отступления, рекогносцировки и контратаки. Считается, что Рущукский отряд выполнил свою боевую задачу успешно, не дав турецким войскам прорвать фронт и выйти к переправам. Именно группа войск наследника, оказав отпор турецким отрядам, заставила их перейти к обороне. «Не думали мы, что так затянется война, а начало так нам удалось, и так хорошо все шло и обещало скорый и блестящий конец, и вдруг эта несчастная Плевна! Этот кошмар войны!» – пишет он в письме от 8 сентября 1877 года ²¹, и это восклицание прекрасно передает постижение им военного опыта. Настроение радостного ожидания сменилось трезвыми рассуждениями, ибо он увидел не показную, а реальную картину войны, хотя, разумеется, и не самую ужасную, осознал ее неразбериху, убедился в недальновидности командования (а главнокомандующим был его дядя, великий князь Николай Николаевич), корысти интендантов, увидел смерть близких. Руководимая им рекогносцировка 12 октября 1877 года унесла – на его глазах – жизнь его двоюродного брата Сергея Максимилиановича Лейхтенбергского.

Вел себя наследник на войне достойно, в дела главного командования не вмешивался, был очень привязан к «своему» отряду и не захотел расставаться с ним, когда прибыли на фронт войска гвардии, к которым он принадлежал. Он был прост и демократичен в кругу своей свиты и штабных офицеров. По рассказам участников событий, его шатер был центром, куда собиралось к завтраку и обеду до сорока человек, коротая время в непринужденной беседе. Это было настоящее боевое товарищество. Свободное время (а оно на этом участке фронта было) наследник отдавал любительским археологическим раскопкам. Его участие в войне было отмечено тремя наградами: в сентябре 1877 года он получил орден Св. Владимира с мечами, в конце ноября пожалован кавалером ордена Св. Георгия 2-й степени, а в феврале (уже в Петербурге, куда он в это время вернулся) – украшенной бриллиантами золотой саблей с надписью «За отличное командование».

Немедленно по возвращении с войны Александр занялся весьма серьезным делом – созданием Добровольного флота. Ближайшим его сподвижником в этом деле явился Победоносцев. Создание Добровольного флота, дожившего до 1917 года, было вызвано резким недовольством наследника действиями Морского министерства в области судостроения. «Морское министерство не желает обращать внимание на хорошие суда, а исключительно занялось погаными поповками и сорит на них русские миллионы десятками», – замечает он в одном из писем ²². А генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич пользовался полным доверием монарха. Поэтому единственно возможным выходом было создание частной торгово-мореходной организации на базе добровольных пожертвований. Общество могло бы закупить за границей уже построенные суда или заказать их и использовать в качестве транспортных средств в мирное время, а в военное – переоборудуя их в боевые корабли. Решено было закупить быстроходные океанские суда крейсерского типа. Наследник принял на себя покровительство над Добровольным флотом, и дело пошло очень успешно. Уже в 1878 году было собрано 3 млн руб. и куплены первые три парохода. Но это было только начало. Доходы от перевозок шли на пополнение флота, команда набиралась из военных моряков. Наследник отдавал этому предприятию много внимания и сил, следил за прессой, контролировал перемещения судов, встречался с моряками, плававшими на этих пароходах. Став императором, Александр передаст управление Добровольным флотом Морскому министерству и будет субсидировать его, но в начальном периоде его существования этот флот держался энтузиазмом жертвователей и усилиями цесаревича.

Александр Александрович заслуживает и доброго слова историков, ибо в значительной мере ему они обязаны созданием Русского исторического общества, которое выпустило полторы сотни томов исторических документов и до сих пор непревзойденный «Русский биографический словарь». Уже упоминалось, что император любил историю (в ее облегченном виде) и с удовольствием читал о жизни и деяниях людей далеких эпох. В XIX веке исторические знания стремительно нарастали, а с тем вместе росло и понимание значения источника, необходимости его обнаружения по хранилищам, сохранения, описания и научной публикации. И важнейшим предприятием такого рода явилось создание Археографической комиссии, которая начала прокладывать путь к научному изданию древних источников.

Создание любых научных обществ было делом непростым, ибо, как всякое учреждение, требовало хотя бы маленького штата и расходов на деятельность, а любительских средств на это часто не хватало. И когда государство отказывалось финансировать деятельность такого общества, любителям же было трудно вытянуть расходы на него, то существовал испытанный способ решения этой задачи: ввести в его состав высокопоставленного покровителя, чье имя стимулировало бы и вступление в него, и доброхотные даяния. Почетное председательство отнюдь не гарантировало автоматического процветания общественной организации, но создавало предпосылки для ее выживания. К этому приему и прибегли в середине 60-х годов, когда среди людей, близких к наследнику, возникла мысль об учреждении профессионально-любительского Исторического общества, тем более что Экономическое, Географическое юридически уже существовали. Историческое общество должно было и поддержать интерес к российской истории, и продвинуть ее изучение. В марте 1866 года двенадцать членов-учредителей (среди них К. Н. Бестужев-Рюмин, князь И. А. Вяземский, А. Ф. Бычков, М. И. Богданович, М. А. Корф, Д. А. Толстой, Е. М. Феоктистов) собрались, чтобы договориться об основах организации и деятельности общества. Первоначально опекуном общества выступило Министерство иностранных дел (во всяком случае, именно оно внесло в Комитет министров представление об учреждении общества), которое было готово оказать свое содействие. Но Комитет министров высказался за то, чтобы Историческое общество состояло в ведении Министерства народного просвещения (министром в это время был А. В. Головин, вскоре замененный Д. А. Толстым). В уставе Исторического общества говорилось: «Кроме председателя, Общество может иметь почетного председателя, если кто-либо из членов императорской фамилии удостоит Общество принятием на себя этого звания» ²³. Общество должно было поддерживаться единовременными и ежегодными взносами и пожертвованиями. Почетное председательство взял на себя наследник. Историческое общество с самого начала решило специализироваться на изучении послепетровского времени, преимущественно же XVIII века. Русское историческое общество называлось «общеобразовательным» и «научным», т. е. носило широкий характер. Члены общества, число которых не было ограничено, собирались на заседания: «обыкновенные, чрезвычайные и годовые». Александр и в бытность наследником, и после воцарения с удовольствием принимал участие в заседаниях, помогая, чем мог, собирая у себя в Аничковом дворце членов Исторического общества; его председательство и членство не были номинальными, как то не раз бывало в подобных случаях. Держался при этом Александр приветливо и радушно, получая, надо полагать, отдохновение от дел обязательных и неприятных. Когда подрос великий князь Николай Александрович, на заседания общества стали приглашать и его, а он с удовольствием слушал разговоры о российской истории. Первым председателем общества был П. А. Вяземский, а секретарем – А. А. Половцов (позже сменивший Вяземского на посту председателя), самый богатый и щедрый, да и деятельный член этого объединения любителей истории.

Раз уж зашла речь о науке и культуре, то здесь стоит упомянуть и еще одно маленькое увлечение Александра в молодости, также принесшее видимые результаты. Он явился одним из организаторов оркестра, дотоле в дворцовых залах не звучавшего, – духового. Было это так. Родители его добросовестно пытались сделать своих детей людьми, любящими музыку, и музыкальное образование входило в перечень обязательных предметов обучения. И Александра, и Николая, и Владимира начинали учить игре на фортепьяно. Двум последним это оказалось не по душе. Уроки музыки стали самыми ненавистными и были прекращены. Однако Александру, в котором сильна была военная жилка, нравилась военная музыка, и вскоре он переходит к попыткам и самому играть на духовых инструментах. Вокруг него складывается первоначально медный духовой септет, в котором цесаревич играл на корнет-а-пистоне. В септете было 3 корнета, 2 альтгорна и бас-геликон. Позже он разросся до девяти участников, а затем и до целого духового оркестра²⁴.

В конце 70-х годов обязанности наследника множатся. Во время отъезда императора из Петербурга на наследника перекладывается прием докладов, дела текущей политики. И это в период начавшегося глубокого внутреннего кризиса, когда экономическая, социальная и политическая обстановка резко ухудшается. «Грустное и страшно тяжелое положение» – такова его оценка ситуации в декабре 1879 года²⁵. В самом деле, в конце 70-х годов вся Россия находилась в состоянии недовольства и ожидания. Расходы на войну привели к дефицитному бюджету, лишавшему правительство свободы финансового маневра. Война и не развивавшаяся далее аграрная реформа ухудшили положение в деревне. Нищее российское крестьянство, не видевшее в массе возможности своими силами решить проблему малоземелья, начинает питать иллюзии относительно расширения своего надела за счет господского. Так возникают слухи о «черном переделе» – даровом получении земли, – грозящие опасностью массового взрыва. Народовольцы, не имея нормальных политических средств борьбы, отчаявшись, переходят к террористическим действиям. Ко всему этому прибавляется оппозиция социальных «верхов», часть которых требовала принятия мер к упрочению дворянского землевладения и предоставления политических прав, а другая была сторонницей быстрого продвижения по пути буржуазно-демократических реформ. Главной среди них была реформа государственного устройства, создание той или иной формы общегосударственного представительства. Начавшаяся в 1879 году серия покушений на императора сильно нервировала правящие круги и заставляла их в годы внутреннего кризиса непрерывно обсуждать меры стабилизации положения, шарахаясь от предложений о применении широких репрессий до значительных уступок общественному движению во имя «успокоения».

Смятенное состояние царской семьи, да и вообще всех придворных и правительственных кругов осложнялось длительным романом императора с Е. М. Долгоруковой, наличием у него второй семьи, с течением времени становившейся фактором правительственной политики. Стареющий монарх все более привязывался к женщине, бывшей на тридцать лет его моложе, и [их] детям, старался как можно больше бывать в этой побочной семье. В императоре, уже больном человеке, желания и страсти частного лица все более теснили государственного деятеля. В своих попытках упростить свое общение с гражданской семьей он тайно перевел ее в Зимний дворец. Императрица Мария Александровна, давно знавшая о связи мужа, была оскорблена до глубины души и замкнулась в себе, стараясь не говорить на эту тему. К тому же у нее была последняя стадия чахотки. В мае 1880 года она умерла в Зимнем дворце в полном одиночестве, причем Александра II даже не было в городе, он уехал в Царское Село, где тогда жила Долгорукова. Все судачили по поводу этой широко известной связи, многие осуждали императора за «старческую слабость», часть сановников вынуждена была лавировать, а некоторые из них пытались использовать ситуацию в своих интересах, действуя через Долгорукову, имевшую огромное влияние на царя.

Любивший мать и придерживавшийся очень строгих взглядов на семейные узы наследник был в негодовании. Оно еще более усилилось, когда Александр II сразу же после «сороковин» тайно обвенчался с Долгоруковой, признав официально детей и дав всей семье титул «светлейших» и номинацию князей Юрьевских. Несмотря на секретность брака и всяческое подчеркивание монархом, что это женитьба частного человека, о событии стало известно, тем более что Александр II стал публично появляться с княгиней Юрьевской и знакомить с нею наиболее близкий к нему круг людей. Возникла угроза ее коронования, окончательной легитимации детей. В семье сложились тяжелые отношения. Император увез новую семью в Крым, в Ливадию, оставив в Петербурге вместо себя наследника, хотя продолжал регулярно заниматься наиболее важными делами и в Крыму: к нему поступали бумаги, приезжали министры. Отношения с мачехой у цесаревича не налаживались, и монарх в надежде примирить их вызвал старшего сына в Ливадию. Прибывшего туда наследника ждал еще один удар – новая жена отца заняла во дворце комнаты покойной матери. Примирения не состоялось, наследник избегал встреч с мачехой, и императору пришлось решать задачку с многими «несовместимыми». Существует рассказ А. И. Куломзина, замещавшего в то время министра государственных имуществ и в таком качестве представлявшегося царю в Ливадии. «В это время, – вспоминает он, – я застал следующие обстоятельства. Император Александр II водворил княгиню Юрьевскую, жившую прежде на особой даче около Ялты, в свой дворец, т. е. в комнаты, ранее занимаемые императрицей Марией Александровной, ибо других комнат не было; наследник, которого государь вызвал в Ливадию, не хотел ехать, и граф Лорис-Меликов, исполняя желание государя примирить их, завлек Александра Александровича, лживо удостоверив его высочество, что княгиня во дворце не живет. Однако, раз прибыв, – обратно ехать невозможно. Водворился следующий порядок. Государь имел обыкновение каждое воскресенье приглашать к столу приезжавших в Ялту министров и другого звания высших чинов, причем в одно воскресенье по правую руку государя место занимала цесаревна Мария Феодоровна и по левую руку государь наследник, а в следующее воскресенье цесаревич с супругою уезжали на охоту или вообще в горы, а за столом обедала княгиня Юрьевская, и прибывшие были ей представляемы» ²⁶. Вернувшаяся из поездки в Крым Мария Федоровна «с жаром» сетовала жене И. И. Воронцова-Дашкова на это «неловкое положение» и в отчаянии восклицала: «Можете кому хотите об этом рассказывать» ²⁷.

Все это происходило в условиях кризисных, де-юре оформленных в феврале 1880 года созданием Верховной распорядительной комиссии во главе с М. Т. Лорис-Меликовым, после взрыва в Зимнем дворце. Характерно, что царь не хотел прибегать к чрезвычайным мерам, но сделал это по настоянию наследника, склонного действовать силовыми приемами. Великий князь Александр возлагал большие надежды на Лорис-Меликова, боевого генерала, считая, что тот сумеет твердой рукой навести порядок. Лорис-Меликов поначалу как будто и оправдывал эти надежды, что продемонстрировала, например, скоропалительная казнь Ипполита Млодецкого, покушавшегося на диктатора. Однако репрессивные меры не были единственной тактикой фактического российского премьера. Очень скоро он воспринял общее для либеральной бюрократии и либеральной общественности убеждение, что главным в тех обстоятельствах является предоставление обществу, уже двадцать лет живущему в посткрепостнических условиях, некоторых политических прав, в том числе и права на участие в центральных представительных органах. Осознав это, Лорис-Меликов стал постепенно продвигать идею привлечения земских и городских представителей к законосовещательному процессу. Идея эта была не нова и обсуждалась в правительственных кругах по крайней мере четырежды: в 1863, 1866, 1874 и 1879–1880 годах, но была отвергнута: обстановка не казалась Александру II такой однозначной, и он откладывал решение вопроса. А в начале 1881 года положение изменилось, конституционная идея собрала вокруг себя уже много сторонников, и под их давлением император решил отступить, использовать это последнее средство установления социального мира. Особая комиссия, куда входил и наследник, еще недавно считавший, что «ничего» делать в этом смысле не надо, смогла выработать общее предложение о создании депутатских и редакционной комиссий, участвующих в качестве первой инстанции в обсуждении законопроектов, существо которых будет подсказано организованными Лорис-Меликовым сенаторскими ревизиями. К этому времени Лорис-Меликов уже возглавил Министерство внутренних дел. По мере того как Лорис-Меликов обнаруживал свои конституционные намерения (само слово «конституция», естественно, не произносилось), отношения его с наследником, на первых порах очень близкие, обострялись, хотя наследник, оставшись в одиночестве, снял свои возражения против проекта Лорис-Меликова.

К 1 марта 1881 года обстановка в правящих кругах достигла пика напряжения. С одной стороны – брак Александра II, все более раскалывавший и императорскую фамилию и сановников, с другой – проект представительных учреждений, давным-давно подготавливаемый, но еще не утвержденный. Его принятие означало крупный поворот в политике, вступление России на конституционный путь. Ожидания одних были связаны с наследником, будущим монархом, ожидания других – с теперешним, который намерен направить Россию на новый путь. Перед страной открывалась возможность попытаться идти цивилизованным путем, без конфронтации власти и общества.

Но как будто злой рок толкал руку российской истории. 1 марта 1881 года Александр II, одобрив журнал комиссии Лорис-Меликова, назначил на 4 марта заседание Совета министров под своим председательством, с тем чтобы на нем окончательно договориться о редакции объявления о созыве депутатских комиссий. И отправился в Манеж. Он вернулся уже смертельно раненный бомбой народовольцев, чтобы через час умереть от кровопотери на руках жены и сына-наследника. Одна трагедия была развязана, другая – надвинулась на страну. Смерть Александра II многими из его окружения была воспринята как трагичная, но все же развязка семейной и государственной драмы. Существует несколько однотипных свидетельств людей, воспринявших цареубийство именно таким образом. Одно из них принадлежит министру двора А. В. Адлербергу: «Мученическая кончина государя, быть может… спасла блестящее царствование от бесславного и унизительного финала» ²⁸. Но одновременно под угрозой оказалась судьба Лорис-Меликова, а с тем вместе и перспектива неторопливого конституционного развития России.

Немедленно распубликованный манифест о воцарении Александра III в очень обтекаемой форме говорил о правительственном курсе. Никаких обязательств продолжить дело отца новый император не давал. Он лишь провозглашал намерение пещись о России «по завету наших предков», среди которых, как известно, были люди разные. И Россия и весь мир гадали: каким будет новый император, чего ждать от него? Высказывались разные предположения, вплоть до объявления его сторонником конституции. В этих пересудах и спорах наличествовало и рациональное зерно, были в них и явные нелепости. Но один человек в те дни безошибочно препарировал характер нового императора и пророчески предсказал направление его политики. Это был Иван Сергеевич Тургенев. Писатель, много времени проводивший за границей, европеец по политическим симпатиям, не потерявший, однако, ни грана россиянства, он мечтал о европеизации России, о конституционной монархии, октроированной[5] сверху, о подлинной свободе, о достойном развитии страны. Летом 1879 года Тургенев в Париже встретился с наследником и с проницательностью великого психолога хорошо понял эту простую душу. Хотя, разумеется, он пользовался и рассказами, например, российского посла в Париже Н. А. Орлова. Статья Тургенева «Александр III», подписанная псевдонимом, появилась в еженедельнике «La Revue politique et litteraire» 26 марта 1881 года и, стало быть, была написана в первые две недели нового правления. Статья предназначалась для французов и имела своей целью создать максимально благоприятный образ молодого императора. Концентрируя внимание читателей на самых безусловно положительных качествах Александра III – молодости, здоровье, искренности, честности и т. и., – Тургенев нигде не погрешил против истины и не впал в восхваление отсутствующих у царя черт. И сумел (очень деликатно!) сказать о том, что тот слабо подготовлен, получил преимущественно военную подготовку. «Этот царь кажется рожденным с несомненными способностями к власти», – написал Тургенев и тут же оговорился, что на «великого государя» Россия все же рассчитывать не может. Осторожно, но недвусмысленно, было сказано о его национализме: о «симпатии» к одним и антипатии к другим нациям: «Все, что о нем можно сказать, это то, что он русский и только русский». Было сказано и о том, что император будет играть роль народного царя. Еще не зная о судьбе лорис-меликовского проекта, Тургенев уже развеял либеральные ожидания. «Те, кто ожидают от нового царя парламентской конституции, скоро утратят свои иллюзии, – предупреждал писатель. – <…> Его весьма близкие отношения с ультра-национальной партией, напротив, указывают на известное недоверие по отношению к конституционалистам. Общепринятые в Европе идеи об ограничении власти, предоставляемой монархам, были и останутся еще долго чуждыми России. Императорская власть предпочтет проводить важные реформы, жалуя их сверху путем указов, чтобы мало-помалу добиться заметного улучшения участи подданных, в особенности крестьян». И добавлял вполне резонно: «Эти реформы, впрочем, необходимы, давно разрабатывались и вполне подготовлены»²⁹. Поразительно, но можно подумать, что Александр III строил свои планы, сообразуясь со статьей Тургенева.

Первые месяцы правления для нового царя были временем, когда ему приходилось заниматься невероятным количеством текущих дел, отодвигавших крупные мероприятия на второй план. Ему нужно было пережить ритуал похорон отца, процедуру вступления на престол, обеспечить интенсивные поиски революционеров и скорую расправу с участниками покушения. К цареубийцам он был безжалостен. Вл. С. Соловьев попробовал в лучших традициях российской интеллигенции воззвать к его русской душе и сердцу христианина, в своей публичной лекции заявив, что христианская мораль требует отказа от смертной казни, помилования заговорщиков. Но в новом монархе заговорило не христианское смирение, а жесткость автократа. «Будьте покойны, – заявил он, – с подобными предложениями ко мне не посмеют прийти никто, и что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь» ³⁰. И действительно, и в 1881 году, и в последующее время средства гонения на радикальные элементы общества были самыми крутыми. В круг текущих государственных дел Александра III входила и проблема устройства судьбы Юрьевских, он мечтал о скорейшем выдворении их из Петербурга и поручил Лорис-Меликову заняться переговорами с мачехой. К предоставлению ей ежегодного содержания и обеспечению приличествующего ее сану положения принуждал его не только ее официальный статус морганатической супруги отца, но и трогательное письмо Александра II, написанное в конце 1880 года, в котором он поручал сыну заботу об этой семье после своей смерти. Не сразу, но вскоре Юрьевская уехала за границу, где и жила, время от времени привлекая к себе внимание семьи Романовых и Министерства иностранных дел.

При всей своей занятости повседневными делами новый император в первые же дни сумел сначала для ближайшего окружения, а затем и для всех подданных высказаться о направлении в политике, которому он намерен следовать. Вообще в то время у России имелось только два пути, и для грамотных политиков они были очевидны. Германский посол в России Г.-Л. Швейниц так их обрисовал: «Действительно, сегодня выбор может проходить между двумя путями: или реформа в европейском смысле из Петербурга, или самодержавное царствование в Москве. Газеты Северной столицы требуют – за немногими исключениями – либеральные реформы и с гневом отметают раздающиеся из уст Каткова и Аксакова призывы перевести правительство в Кремль. Что в последнем предложении есть здравое зерно, я согласен, что оно будет принято, я не верю; это было бы слишком неудобно. Однако же интересно, что для нас (Германии) лучше было бы: конституционная монархия на берегах Невы или самодержавное царство в Кремле» ³¹. Александр III, как показывает его политика, выбрал второй путь, в известном смысле не отказываясь от первого. Он постарался стать великим князем московским в Петербурге, в условиях империи и развивающегося капитализма.

Принципиальный вопрос: укатанная ли европейская дорога или древняя российская, с рытвинами и ухабами, но зато с самодержавным царем-батюшкой и бедным крестьянством, огражденным от безземелья неотторгаемым наделом общинной земли, – для Александра III к этому времени был уже решен. Об этом свидетельствуют его действия на заседании Совета министров 8 марта. Он не стал надолго откладывать назначенное еще отцом заседание Совета, собрав его с трехдневным опозданием в Зимнем дворце. Неожиданное приглашение на заседание К. П. Победоносцева и С. Г. Строганова, прежде в обсуждении дела не участвовавших, свидетельствовало, что император укрепляет оппозицию проекту Лорис-Меликова. Казалось бы, сыновний долг, предрешенность дела обязывали нового императора отнестись к обсуждению как к простой формальности, автоматическому скреплению подписью политического завещания отца. Ничуть не бывало. Александр III предупредил членов Совета, что они должны исходить из того, что судьба проекта не решена, а стало быть, речь пошла не о редакции документа, а о существе дела. Роль «центральных нападающих» взяли на себя Строганов и Победоносцев. Аргументы их были традиционны: предложения Лорис-Меликова чужды российским обычаям, несвоевременны, колеблют самодержавие. Последний аргумент – узурпация абсолютных прав монарха – всегда был убийственным. Это было обвинение в политической неблагонадежности, смертельный удар для карьеры государственного деятеля. Недаром все авторы проектов правительственного конституционализма всегда начинали с деклараций о лояльности и заботе об упрочении самодержавного принципа.

Новый монарх провел заседание как умелый председатель министерской коллегии, знающий точно, чего хочет. Опираясь на категоричность оппозиции одних, осторожность других, он, вопреки поддержке проекта большинством, предложил перенести обсуждение на неопределенное время. Справедливости ради отметим, что участвовавшие в обсуждении сторонники проекта, несмотря на известную им неприязнь Александра к конституционным мерам, открыто, рискуя карьерой, высказались и за своевременность, и за необходимость изменения выработки законов бюрократическим способом. Их убеждение в том, что пришел решающий, давно пропущенный срок осуществления политической реформы, принудил их бороться до последнего и не подать в отставку немедленно, а попытаться все же использовать слабую надежду на успех повторного обсуждения. С этим связаны последние попытки Лорис-Меликова и поддерживавших его Абазы и Милютина сначала добиться от императора согласия на создание эрзац-кабинета министров, который будет заседать без императора, принимать решения большинством и представлять на рассмотрение императора решение большинства. Таким образом они пытались парализовать влияние тогда еще находившегося в правительственных кругах в одиночестве Победоносцева. На совещании в Гатчине (куда император переехал в конце марта) 21 апреля 1881 года такое разрешение было им дано. Но пока они надеялись на цивилизованную деятельность неформального кабинета, самодержавие показало либеральным министрам, что оно не намерено взращивать правовое государство, а вполне способно действовать допотопными методами. Император решил в конце концов громко сказать городу и миру (а к этому его вынуждали и заявления либеральной печати, и ультиматумы народовольцев), что он не уступит, и стал готовить заявление об этом. В записке брату Владимиру он предельно ясно объяснил содержание будущего манифеста 29 апреля: там должно быть провозглашено, что он «никогда не допустит ограничения самодержавной власти» ³². Та же мысль звучала в его записке Победоносцеву 21 апреля, и не стоило бы ее цитировать, если бы там не было простодушно сказано, что он собирается вести Россию иным путем, но вовсе не отцовским. «Сегодняшнее наше совещание сделало на меня грустное впечатление, – писал Александр, показывая, что не обманулся насчет задач „кабинета“. – Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства, но пока я не буду убежден, что для счастья России это необходимо, конечно, этого не будет, я не допущу» ³³. Когда Бисмарк, исходя из немецких интересов, высказался за «русский путь» развития, за сохранение самодержавия, Александр III начертал на донесении об этом российского посла: «Дай Бог, чтобы всякий русский, и в особенности министры наши, поняли наше положение, как его понимает кн<язь> Бисмарк, и не задавались бы несбыточными фантазиями и паршивым либерализмом» ³⁴. Конечно, после этого «паршивые либералы» из числа министров пачками должны были посыпаться из правительственной корзины.

Решающим ударом по всему корпусу министров Александра II была почти одновременная отставка министров внутренних дел, военного и финансов сразу после манифеста 29 апреля, провозгласившего намерение императора обойтись без сотрудничества с обществом, охраняя единовластие. И каждый из них был крупным деятелем либерального толка.

Конечно, Лорис-Меликов был случайной фигурой в среде российских реформаторов, но он сумел доказать свою способность быть восприимчивым к велениям времени и умение концентрировать вокруг себя активных деятелей, что чрезвычайно важно для человека государственного. (Заметим вскользь, что генерал оказался на всю оставшуюся жизнь отравлен кратковременной большой властью и, не находя себе применения, живя преимущественно за границей, впервые стал читать серьезные сочинения по политике и экономике, пытаясь уяснить себе искусство управления и надеясь на возвращение к деятельности.)

Милютин был один из превосходных министров Александра II, прошедший с монархом почти весь путь его царствования, человек, изо дня в день двадцать лет спокойно занимавшийся делом преобразования российской армии. А такая повседневная рутинная деятельность, подчиненная единому разработанному плану преобразований, не каждому из министров была по плечу. Отставка такого министра, замененного П. С. Ванновским, человеком гораздо менее образованным и более заурядным, была безусловной потерей для России. Уход из Министерства финансов А. А. Абазы, только в 1880 году туда назначенного, и перемещение товарища министра Н. X. Бунге в министерское кресло – тоже. Бунге, один из преподавателей Александра, человек ученый, здраво судивший о задачах финансовой политики, «шестидесятник», оказался чужаком в министерской среде вообще и в новой компании министров в частности. Они с Абазой составили бы превосходный тандем, где товарищ министра мог бы разрабатывать программы и проекты, а министр Абаза со свойственными ему умом и энергией осуществлять их, умело отстаивая в Государственном совете и Комитете министров. Интеллигентному Бунге, лишенному бойцовских качеств, пришлось на посту министра финансов очень трудно, тем более что он вскоре стал объектом нападок прессы, вернее, М. Н. Каткова, который справедливо усматривал в нем нечто чужеродное новому курсу – так сказать, обломок либерализма предшествовавшего времени. (Чем плох либерализм, его противники обычно не объясняли; достаточно было назвать это идеологическое направление «лжелиберализмом» – и становилось ясно, что оно недостойно серьезного рассмотрения.)

Процесс замены деятелей предыдущего царствования был очень быстрым, сопровождавшимся выдвижением «истинно русских людей», по терминологии самого императора, ибо к таковым именно он, чистокровный немец по происхождению, причислял и себя. Сохранилось трогательное его заявление об этом. Иногда получалось так, что среди «истинно русских» встречались люди, еще более русские, чем император, которые начинали критиковать его. И однажды в такой момент у него вырвалась жалоба: «Есть господа, которые думают, что они русские, и никто более. Уж не воображают ли они, что я немец или чухонец? Легко им с их балаганным патриотизмом, когда они ни за что не отвечают» ³⁵. Тогда же был отрешен от должности, вернее, должностей, и многочисленных, великий князь Константин Николаевич, генерал-адмирал, председатель Государственного совета и Главного комитета об устройстве сельского состояния. Ему в категорической форме, правда, через посредников (Александр не хотел его даже видеть), было предложено уйти в отставку со всех постов. Константин Николаевич был один из немногих выдающихся членов императорской фамилии, чья государственная деятельность отмечена масштабностью, умом и постоянством. С 1865 года он возглавлял высшее законосовещательное учреждение страны – Государственный совет, через который шли все важнейшие законы, – и, отчасти благодаря своему положению брата императора, [он] умел поддерживать достойное положение и престиж этой формы власти. Как у председательствующего, у него были недостатки, отчасти связанные с тем же великокняжеским саном: резкость, несдержанность, высокомерие. И все же замена его в качестве председателя великим князем Михаилом Николаевичем (другим дядей императора) означала приход к руководству Государственным советом человека несведущего, не подготовленного к роли председателя коллегии, не интересующегося законодательством, предпочитающего военное поприще и сферу придворной жизни. Роль главы российского флота перешла к великому князю Алексею Александровичу, и это было проявлением начавшейся смены поколений у кормила государственной власти.

При Александре III самым близким к нему человеком из императорской фамилии оказался его брат великий князь Владимир Александрович. Дядья Александра, кроме Михаила Николаевича, с которым племянник тоже мало считался, были отодвинуты от власти и даже выдворены из Петербурга. Это означало, как и многое другое, неприятие политики, к которой те были причастны, и намерение ее трансформировать. Старшее поколение Романовых заметило и оценило это намерение довольно рано, и весьма интересно объяснило его для себя. Осенью 1882 года, собравшись как-то в Крыму, великие князья Константин и Михаил Николаевичи принялись рассуждать о «настоящем ненормальном положении дел», о «ломке» всего сделанного Александром II и в поисках причин этого казавшегося им странным явления пришли к выводу о чисто эмоциональных, в детстве коренящихся причинах: обидах Александра на свою обойденность родительским вниманием; «отсюда безотчетное желание переиначивать все существующее, хотя бы только для того, чтобы возвратиться к существовавшему когда-то и уже забытому» ³⁶. И первыми естественными шагами к этому была перетасовка в рядах высшей бюрократии. Вслед за Константином Николаевичем не подошел под понятие «истинно русского» председатель Комитета министров П. А. Валуев, человек из стариннейшей русской фамилии, но зато западник по убеждениям и программе. В обидной для него форме получил отставку министр двора граф А. В. Адлерберг, замененный И. И. Воронцовым-Дашковым, с которым царь был на «ты». Начальником охраны монарха стал генерал П. А. Черевин, большой любитель выпить, что с точки зрения Александра III было несомненным достоинством, ибо он в лице своего главного охранника имел еще и прекрасного изобретательного собутыльника, поставлявшего своему государю сапоги, в которые входила большая фляжка с коньяком.

Процесс замещения министров и лиц министерского ранга был непростым и негладким, обнаруживая, что оппозиция и управление требуют от человека разных качеств. Назначенный одним из первых после воцарения Александра III петербургским градоначальником Н. М. Баранов, человек очень симпатичный императору по своей предшествующей борьбе с Морским министерством и великим князем Константином Николаевичем, оказался никуда не годным администратором и вскоре был убран подальше от Петербурга. Еще один «истинно русский» – Н.П. Игнатьев, проложивший путь к сердцу Александра в 1876 году своими панславистскими призывами, – был прогнан с поста министра внутренних дел, как только обнаружил свое намерение созвать – в полном соответствии со славянской доктриной – Земский собор. Но в конце концов на протяжении 1881–1882 годов новый монарх сформировал ядро своих ближайших сотрудников. Это были К. П. Победоносцев, обер-прокурор Синода, игравший – небывалый случай в истории России петербургского периода – роль премьер-министра, Д. А. Толстой, демонстративно возвращенный Александром к государственной деятельности, М. Н. Островский и И. Д. Делянов – не пользовавшиеся уважением своих коллег за пределами их круга. Об обстановке, сложившейся в это время, стоит сказать словами человека, которого не так часто цитируют, – служащего книжной лавки, где абонировалась и судачила о политике чиновная верхушка столицы, начавшая было во времена Лорис-Меликова выписывать из-за границы книги по конституционному праву. «События, последовавшие после цареубийства 1 марта 1881 г., и реакционное направление, которое взяло верх в русской государственной жизни в царствование Александра III, – писал С. Ф. Либрович, – заметно отразилось на беседах высоких сановников, бывавших в магазине Вольфа. Большинство из сановников – клиентов Вольфа – очутились не у дел; одни уехали, кто за границу, кто в деревню; другие, оставаясь в Петербурге в каком-нибудь почетном звании, перестали играть роль в государственной машине, а те, которые и при новом курсе сумели удержаться на посту, стали сдержаннее в своих разговорах. Вообще после оживленной поры бесед на политические темы в первые же месяцы после вступления на престол Александра III наступила пора какого-то уныния, молчания, страха. Даже высокопоставленные лица опасались сказать лишнее слово» ³⁷.

Унынием, страхом, чувством безнадежности в обществе было отмечено начало правления этого императора, в зрелом возрасте восприявшего престол после длительного опыта активного наследничества. Что можно сказать о нем, единолично повелевавшем судьбами огромной страны, которая стояла на распутье? Бесспорно, и характер страны, и особенность времени требовали от нового царя не просто качеств государственного мужа, но выдающегося деятеля, умеющего соразмерять желаемое и возможное, нужное и достижимое, видеть цели близкие и долгосрочные, выбирать людей для их исполнения, сообразуясь с задачами, а не с личными симпатиями. Всего этого в Александре III было крайне мало. Зато как человек он был, безусловно, [с] ярким характером, цельной личностью, носителем твердых принципов и убеждений. В частной обстановке у него было много искренних друзей, ибо почти все или многие его человеческие качества вызывали симпатии. Его внешность – огромный ясноглазый человек с прямым и твердым взглядом – как нельзя точнее соответствовала его прямому и открытому характеру, который поэтому легко угадывался. Личность его явно доминировала в нем над государственным человеком и ярко проявлялась в политике царя, сквозь которую так и просвечивает его характер. В той мере, в какой его человеческие качества и убеждения совпадали с целями правительственной политики и были для них достаточны, – его политика была успешной. Но там, где требовалась дальновидность, разносторонность, компромиссность, она была обречена на провал, в том числе и на провал по большому счету, в исторической перспективе.

Российский император был человеком простым, искренним, верным слову. Лучше всего он чувствовал себя в среде военных и в кругу семьи, своих и чужих детей. А должен был проводить большую часть времени за чтением нудных и малопонятных ему казенных бумаг: докладов, журналов, меморий, представлений, справок. Сопоставление разных точек зрения, выявление их мотивов было ему тяжело, – для этого у него было недостаточно ни знаний, ни способностей, а готовности довериться профессионалам, специально отобранным, почти не было. Отсюда поиски людей, которым можно было бы довериться абсолютно, а потому и принять их предложения. Отсюда его нежелание созывать созданный отцом Совет министров, где в его присутствии шла сшибка мнений; этим же объясняется и падение значения в его царствование Государственного совета. Его взгляд на эту законосовещательную коллегию был прост: Государственный совет помогает ему осуществить его намерения, поддерживая проекты, о которых он уже договорился со своим министром с глазу на глаз. И он очень сердился, когда такой проект встречал в совете критику, иногда сильную, серьезное и продолжительное обсуждение, означавшее отсрочку принятия закона. Так было при прохождении законопроектов о земских начальниках или судебной контрреформе, которые он всячески форсировал. Лояльные седовласые сановники бывали просто в негодовании, когда император недрогнувшей рукой подписывал в качестве закона мнение меньшинства, игнорируя точку зрения госсоветовского большинства. Поэтому в его царствование на первый план в качестве законодательного органа (если точно, то законосовещательного) выходит Комитет министров, где провести законопроект было легче вследствие упрощенной процедуры обсуждения и более узкого круга участников.

Совершенно та же картина была и при Николае I, на которого Александр III был очень похож при всем внешнем различии: один – типичный прусский офицер, другой – типичный русский мужик. У них была общая психология – психология хозяина большого поместья, единолично им владеющего и единолично же за все ответственного. В этом чувстве хозяина были положительные стороны.

Во-первых, Александр III был работяга, он буквально тянул государственный воз, вникая во все внешне– и внутриполитические дела. Он всегда был завален неотложными делами, а потому страшно не любил праздных светских развлечений: балов, приемов, на которых должен был присутствовать, и норовил, показавшись, незаметно уйти. Во-вторых, император был по-хозяйски бережлив. История с его штопаными-перештопаными штанами, которые чинил слуга, хорошо известна. Министр иностранных дел Н. К. Гире был прямо-таки шокирован, когда увидел на рейтузах нагнувшегося царя «большую заплатку» ³⁸. И это на фоне всеобщего желания попользоваться ничейными, государственными средствами. Н. X. Бунге как-то жаловался Победоносцеву в конце 1885 года: «Все требуют денег… из Государственного казначейства… и для государственных нужд, и для промышленных предприятий, и для собственного благополучия… <…> Если мы берем… с населения более, чем оно может дать, то понятно, что мы увеличиваем только число просящих милостыню… <…> Рвутся за деньгами и те, которым хочется весело пожить за счет казначейства» ³⁹. И Александр III, как истинный хозяин, пытался на себе экономить за всех: за бюрократию и помещиков, великих князей и предпринимателей. Он тяготился разросшейся свитой, расточительностью двора, повседневной раздачей орденов за выслугу лет и в связи с юбилеями и пытался с этим бороться, безжалостно вычеркивая из списков фамилии представленных министрами к награде лиц. Он пытался бороться и с расточительностью быстро увеличивающейся императорской фамилии, ни в малейшей степени не желавшей действовать по законам времени и продолжавшей считать себя элитой высшего общества. А. А. Половцов, человек по своему положению государственного секретаря близкий к великому князю Михаилу Николаевичу, рассказывает, что великий князь Михаил Михайлович, достигший совершеннолетия, решил обзавестись собственным домом, для чего построить новый дворец, ссылаясь при этом на пример отца, имеющего дворец на Дворцовой набережной. Государственный секретарь, наглядевшийся на праздное и претенциозное общество великокняжеских особняков и понимавший все чудовищное несоответствие образа жизни российских верхов и современной жизни, попробовал образумить молодого великого князя, сказав: «Ваш отец по своему положению принадлежит к XVI столетию, а вы к XX, коли не хуже, потому что невозможно предугадать, что вам готовит будущее и какое положение великих князей будет весьма скоро» ⁴⁰.

Александр III, озабоченный разрастанием императорской фамилии, решился пойти на изменение утвержденного еще при Павле I закона, сократив число возможных «высочеств».

Толчком к такому решению было увеличение расходов удельного ведомства на содержание императорской фамилии, а император и на казну, и на доходы уделов смотрел как на собственный кошелек. Им двигали не отвлеченные государственные соображения, а боязнь пустить по миру собственную семью. К этому прибавлялось и нежелание состоять в официальном родстве с некоторыми членами императорской фамилии. Словом, династический характер политики здесь был особенно виден. Проект нового закона готовился в большом секрете в кругу особо доверенных лиц – брата Владимира, Половцова, Воронцова-Дашкова, Адлерберга, – многократно обсуждался с императором. Почти три года ушло на разработку и принятие закона, по которому титул великих князей сохранялся только за детьми и внуками императора, правнуки же становились «князьями императорской крови» с сокращением выплат и привилегий. Принятию закона предшествовал указ, оповестивший о готовящемся законе, в котором все было уже детально разработано. Указ вызвал (как и закон) глухое недовольство в великокняжеских кругах, не переходящее, впрочем, в открытые стычки с императором. Зато в петербургских титулованных кругах меру Александра III явно одобряли: на свет вышла трехсотлетняя неприязнь древних Рюриковичей к худородным Романовым. Михаил Николаевич жаловался: «Это все петербургский высший свет, который радуется этой мере, говоря, что они – Рюриковичи, а мы – немцы-голштинцы, в коих и романовской крови не осталось; а что сказали бы Долгорукие или Оболенские, если бы у их потомства отняли принадлежащий им титул и притом без суда, без совершения преступления» ⁴¹. Кстати, это один из законов Александра III, показывающий, что политику его царствования нельзя оценивать как серию только реакционных мероприятий. Понижение выкупных платежей и переход к обязательному выкупу, законы о переселениях крестьян, учреждение государственных ипотечных банков, поэтапная отмена подушной подати – все эти меры являлись не только развитием реформ 60-х годов, но и осуществлением проектов, в те годы уже в той или иной степени рассматривавшихся. Но зато тем большим контрастом выглядят законы, консервировавшие общину, вводившие опеку над крестьянством земского начальника, которая как бы возрождала дореформенную систему отношений, только несколько модифицированную. Были и такие реформы и контрреформы, осуществить которые Александру просто не удалось: неудачей кончилась его попытка преобразовать систему чинопроизводства; члены учрежденной им в 1881 году комиссии генерала П. Е. Коцебу не решились ломать организацию армии, столь долго строившуюся и явно целесообразную. Словом, это была довольно эклектичная политика, составляющая смесь того, что хотел сделать император, и того, что было возможно осуществить ⁴².

Если задаться вопросом, какие личные убеждения более всего сказались на политике Александра III, то на первое место тут придется поставить яростную веру в необходимость сохранения самодержавия. Власть воспринималась им как собственность, а люди, разговаривающие о народовластии, – как воры, покушающиеся на его нательную рубаху. Демократизм в поведении и чудовищное высокомерие носителя верховной власти в нем сочетались и проявлялись иногда в поразительной форме. Чего стоит одно заявление: «Конституция? Чтоб русский царь присягал каким-то скотам?» – сделанное им еще в 1881 году⁴³. И с этой позиции он не сдвинулся ни на йоту. С большим сожалением относился он к монархам, идущим по конституционному пути. Узнав из донесения, что японский премьер произнес похвальное слово новой конституции, император написал: «Несчастные, наивные дураки» ⁴⁴. Он закрывал перед Россией возможности конституционного развития и оценивал реформы, проведенные его отцом, с точки зрения их совместимости с абсолютной властью. На судебной контрреформе он настаивал именно потому, что в его глазах это было детище конституционалистов, начавших с ограничения судебной власти царя. Другой бьющей в глаза идеей Александра была идея национальная, сказывавшаяся и в его внешней политике, и в политике по отношению к национальным окраинам, у которых он начал отбирать остатки автономии, и в отборе приближенных сановников. Сильно отразился на его политике и сословный принцип, им исповедуемый. Этот принцип пришел на смену бессословному подходу предыдущего царствования и особенно сильно сказался на дворянской политике Александра III, поставившего своей целью поддержать и возродить поместное дворянство в России, отвергая все доводы о бесперспективности такой цели.

Несмотря на твердость и настойчивость Александра III, решимость обеспечить своей семье и стране покой и процветание, его политика складывалась тяжело и медленно. Он постоянно испытывал недовольство и ходом дел, и нерасторопными, неспособными министрами. Отдохновение он находил в семье, которая обычно жила либо в Гатчине, либо в Аничковом дворце. Чиновный и придворный Петербург он не любил, уединялся от него летом с семьей на яхте в финских шхерах. Всю жизнь он прожил в обстановке усиленной охраны, расставленной во дворцах и пригородных парках, хотя, в отличие от отца, и не испытал ужаса от череды покушений. Единственный раз, в 1887 году, такое покушение готовилось, но не удалось. Жестоким уроком для него, по-видимому, стал голод 1891 года. Ведь он начал царствование с того, что поставил своей задачей улучшить положение крестьянства, и через десять лет оказался перед лицом чудовищного всероссийского бедствия. Другим бедствием, им не осознанным, оказался конфликт установленной им системы с российской интеллигенцией. Реформы 1860-х годов потому и стали «великими», что как только Александр II и его правительство обнаружили намерение проводить прогрессивные преобразования, вся интеллектуальная Россия сочла своим долгом принять в этом участие. Александр III своей политикой загнал в оппозицию весь интеллект страны. Студенты становились в оппозицию не потому, что требовали созыва парламента, а потому, что им отказывали в праве на столовые, библиотеки, научные общества. Лояльная, не принимающая революционных методов профессура оказалась гонимой и униженной своим бесправием. Неверие в наличие у самодержавия здравого смысла овладело всей интеллигенцией. И последствия этого в полной мере сказались в царствование Николая II.

Большинство российских самодержцев вошло в историю с особыми прозваниями, прочно к ним приставшими. В российских анналах Александр III значится как «царь-миротворец». Восприятие современников чутко отозвалось на редчайшую особенность данного царствования – отсутствие войн, жизнь в условиях мира. Между тем время это было далеко не безоблачным и спокойным. В 80-е годы у Александра был большой соблазн ввязаться в балканские события. Ведь он, лично отстаивавший на фронте свободу и государственность Болгарии, должен был снести обиду на Александра Баттенбергского и его преемников, которые предпочли обострить отношения с Россией ради сближения с Австрией. В 1885 году Россия буквально балансировала на грани опаснейшей афганской войны, чреватой столкновением с Англией. И хотя среди военных всегда находились люди, предпочитавшие говорить языком пушек, император внял доводам рассудка и предпочел язык дипломатии.

Внешняя политика Александра столь же отчетливо несла на себе отпечаток личности монарха, как и внутренняя. Он сам повседневно занимался межгосударственными отношениями, и на них сказывались его откровенность, доходящая до грубости, прямолинейность, нерасчетливость, неприязнь к лавированию и дипломатическому протоколу. Недаром российский МИД и его верхушка только постоянно ойкали от неловкой прямоты царя и старались подальше припрятать документы с его резолюциями, грозящими вызвать международный скандал. Поистине, это был медведь, действующий среди хрупких стеклянных предметов. На многое из происходящего на европейской арене он смотрел с чисто семейной точки зрения. Чего стоит одно его заявление в марте 1889 года министру иностранных дел во время очередного обострения отношений в Европе: «Императрица очень беспокоится, и нам надобно ее успокоить» ⁴⁵. Но в качестве противовесов этим опасным в политике качествам выступали его здравый смысл и отвращение к войне, знание ее истинной кровавой цены.

Сказывалась на иностранной политике и его широко известная германофобия. С нею (но лишь отчасти) связан и решительный поворот России в союзнических отношениях. Отход России от традиционного союза с Германией и Австрией был процессом долгим, мучительным и объективным. Объективную его основу составляли крепнущая мощь и агрессивность Германии, усиление поэтому в ее внешней политике силовых приемов по отношению к России, враждебная таможенная политика, стремление обставить выдачу кредитов политическими условиями. В этих обстоятельствах России все чаще приходилось рассматривать Францию в качестве возможного союзника, на чем давно настаивал самый почитаемый царем идеолог М. Н. Катков. Быстроте переориентации препятствовали непрерывные маневры германского канцлера. Схлестнулись две дипломатии: прямолинейная, своеобразно честная Александра и лукавая, изощренная его оппонента Бисмарка. Прямодушный самодержец только и мог, что восклицать: «Обер-скот!» Поэтому и оформление франко-русского союза произошло только в 1891–1893 годах, с уходом Бисмарка с политической авансцены. Император успел подписать франко-русскую военную конвенцию в декабре 1893 года, в канун своей смертельной болезни, как бы поставив точку в важнейшем деле своей жизни. Он обезопасил Россию от растущей агрессивности Германии, но одновременно сделал шаг к будущей небывалой войне, проведя линию фронта.

С. Ю. Витте, горячий почитатель Александра, видевший в нем ту твердую руку, которая позволит ему мобилизовать экономические возможности страны для проведения крупных преобразований, высказал предположение, что император в конце жизни пришел бы все-таки к мысли о необходимости либеральных реформ. Вряд ли. Но, во всяком случае, жизнь ему времени на вторую половину царствования, лучшую половину, не отпустила. Судьба была безжалостна к Александру. В начале 1894 года сидевшая в нем болезнь (нефрит, толчком для возникновения которого считаются ушибы, полученные во время крушения императорского поезда на ст. Борки) начала быстро прогрессировать. Этот огромный сильный человек, наводивший страх, исхудал и истаял, виски впали, уши стали торчать. От слабости он впадал в забытье, даже во время разговора, жил между отчаянием и надеждой, периодически начиная уповать на какие-то простейшие средства лечения. И, не дожив до пятидесятилетия, скончался в Крыму в октябре 1894 года, оставив огромную страну старшему сыну, которого считал мальчиком, к государственной деятельности явно не готовым.

Взгляд современников на государственного деятеля и видение его потомками и – среди них – историками очень сильно разнятся. Последующие поколения умозрительно оценивают итоги его деяний, принимая их или не принимая; как правило, отвлекаясь от мелочей, не испытывая на себе ни обаяния, ни недостатков личности, не ощущая разлитых в тогдашнем обществе пристрастий или предубеждений. Всякое же историческое исследование является большим или меньшим отстранением от частностей, обобщением, систематизацией и известной схематизацией материала, сохранившихся свидетельств. Но ведь история как наука и рождалась от стремления потомков узнать о прежних временах и людях не в общем, а в их конкретике: как было и какими они были. Этот вопрос задает себе всякое поколение, оборачиваясь назад, и удовлетворить эту потребность могут только «живые», необработанные записи современников. Приступая к формированию корпуса документов, рассказывающих об императоре Александре III, составитель оказался в нелегком положении. Царствование императора Александра III совсем недалеко отстоит от переломных событий 1917 года. До революции люди, близко его знавшие, не успели опубликовать свои воспоминания и записки: ведь существовала цензура Министерства императорского двора, тщательно просеивавшая все документы касательно особ царствующей династии, а для исторического материала определившая правило 5 0-летней давности. После революции такие воспоминания, если они были оставлены, оказались невостребованными, ибо новая власть нуждалась в новых идеалах и исторических источниках – о героях борьбы с самодержавием, о движении классов. За границей же эмиграция естественным образом принялась за осмысление последних событий и личности последнего монарха, Николая II.

Таким образом, круг опубликованных воспоминаний об Александре III оказался не слишком велик, а составитель задался целью показать императора с разных точек зрения, глазами непохожих людей и на протяжении всей его пятидесятилетней жизни. Пришлось конструировать том из разнообразных документов (воспоминаний, дневников, писем, зарисовок, очерков и пр.) разного объема и разной удаленности их авторов от предмета наших интересов. Отсюда появление таких кратких зарисовок, как выдержки из дневника А. Ф. Тютчевой или записок Д. С. Арсеньева, или, наоборот, крупные фрагменты воспоминаний С. Ю. Витте или В. П. Мещерского. В недавнее время, уже в период перестройки, стали появляться переводные воспоминания и дневники (записки великого князя Александра Михайловича или дипломата Г.-Л. Швейница), а также первые публикации мемуаров Н. А. Епанчина, С. Д. Шереметева, долго ждавшие своего часа. В книгу включены и пространные фрагменты их воспоминаний.

Каждый император встречался не только с министрами и генералами. Он был еще и человеком своего времени, своих понятий и пристрастий в литературе, живописи, музыке, а если он их и не имел, то деятели культуры ему о себе непременно напоминали. Поэтому в том попали и краткие свидетельства о встречах с императором художников, писателей, музыкантов. И наконец, читатель найдет в книге документы, вышедшие из лагеря, который противостоял самодержавию, – народовольцев, деятелей, демократически настроенных. Они помогают понять существо, причины тех или иных поступков императора и мотивы его политики.

За это время увидели свет (хотя и в неполном виде) дневники Николая II, которыми мы заключаем том: они, эти дневниковые записи, очень образно рисуют процесс перехода власти, практически мгновенный, что было бесспорным достижением монархического строя. <…>

У этой книги своя долгая судьба. Ее готовил Юрий Борисович Соловьев, у которого были собственные представления и об императоре Александре III, и о составе документов тома. И тогда читатель получил бы совсем другое издание. Но Юрий Борисович не успел завершить работу, которую подхватили, чтобы донести ее до читателя, другие историки, его товарищи. В работе над книгой участвовал А. Б. Николаев.

На первых порах меня очень поддержал и помог своим участием в работе Б. Б. Дубенцов, а затем сильное влияние на составителя оказала совместная работа с редакцией. Возникла идея включения в том документов, показывающих императора в неожиданном ракурсе – в его взаимоотношениях с людьми литературы и искусства, – а также мысль о необходимости отразить и оппозиционный, очень слабый в то время, слой российского общества, однако оказавшийся знаком предупреждения.

Так складывался этот том.

¹ Бенуа А. Мои воспоминания: в 5 кн. Кн. 1–3. М., 1980. С. 591.

² Татищев С. С. Император Александр III: Его жизнь и царствование: [рукопись] // РГИА. Ф. 878. Он. 1. Д. 4. Л. 83.

³ Там же. Л. 127.

⁴ Колокол. 1858. 1 ноября. С. 217–218.

⁵ Оом Ф. А. Воспоминания (1826–1865). М., 1896. С. ПО.

⁶ Литвинов Н. П. Из дневника // Исторический вестник. 1907. № 1. С. 43.

⁷ Валуев П. А. Дневник министра внутренних дел: в 2 т. Т. 2. М., 1961. С. 41.

⁸ Половцов А. А. Дневник государственного секретаря: в 2 т. Т. 2. М., 1966. С. 426.

⁹ Дневник Е. А. Перетца, государственного секретаря (1880–1883). М.; Л., 1927. С. 46.

¹⁰ Чичерин Б. Н. Воспоминания: Земство и Московская дума. М., 1934. С. 109.

¹¹ Татищев С. С. Указ. соч. Л. 55.

¹² Там же. Л. 327.

¹³ Мещерский В. П. Мои воспоминания: в 3 ч. Ч. 2. СПб., 1898. С. 4.

¹⁴ К. И. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1, п/т 2. М.; Пг., 1923. С. 1008.

¹⁵ Милютин Д. А. Дневник: в 4 т. Т. 1. М., 1947. С. 116.

¹⁶ К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1, п/т 2. С. 1009.

¹⁷ Старина и новизна. Кн. 2. СПб., 1898. С. 265–266.

¹⁸ Одоевский В. Ф. Текущая хроника и особые происшествия: Дневник // Литературное наследство. Т. 22–24. М., 1935. С. 235, 240.

¹⁹ Милютин Д. А. Дневник. Т. 2. М., 1949. С. 101.

²⁰ К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1, п/т 2. С. 1016.

²¹ Там же. С. 1019.

²² Там же. С. 1041.

²³ Императорское Русское историческое общество, 1866–1916. Пг., 1916. С. 7.

²⁴ Старина и новизна. Кн. 3. СПб., 1900. С. 314–338.

²⁵ К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1, п/т 2. С. 1035.

²⁶ Куломзин А. Н. Пережитое // РГИА. Ф. 1642. Оп. 1. Д. 189. Л. 32 об. – 33.

²⁷ Богданович А. В. Три последних самодержца: Дневник. М.; Л., 1924. С. 38.

²⁸ Милютин Д. А. Дневник. Т. 4. М., 1950. С. 79.

²⁹ Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 12 т. Т. 10. М., 1982. С. 288–289.

³⁰ К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1, п/т 1. М.; Пг., 1923. С. 46–47.

³¹ Schxveinitz [H.-L.]. Denkwiirdigkeiten des Botschafters. Bd. 2. Berlin, [1927]. S. 157.

³² Конституция графа Лорис-Меликова и его частные письма. Берлин, 1904. С. 75.

³³ К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1, п/т 1. С. 49.

³⁴ Красный архив. 1927. № 3. С. 250.

³⁵ Русский архив. 1906. № 4. С. 624.

³⁶ Милютин Д. А. Дневник. Т. 4. С. 155.

³⁷ Либр о вич С. Ф. На книжном посту: Воспоминания. Записки. Документы. Пг., 1916. С. 298–299.

³⁸ Ламздорф В. Н. Дневник, 1891–1892. М.; Л., 1934. С. 274.

³⁹ К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1, п/т 2. С. 542.

⁴⁰ Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. Т. 1. М., 1966. С. 243.

⁴¹ Там же. С. 287–288.

⁴² Картины этой политики воспроизведены в двух очень хороших работах – в обобщенном очерке С. Н. Валка и в конкретном исследовании П. А. Зайончковского: Валк С. Н. Внутренняя политика царизма в 80-х – начале 90-х годов // История СССР. Россия в период победы и утверждения капитализма (1856–1894). Ч. 1. М., 1951. С. 910–994; Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия: (Политическая реакция 80-х – начала 90-х годов). М., 1970. С. 446.

⁴³ Суворин А. С. Дневник. М.; Пг., 1923. С. 166.

⁴⁴ Ламздорф В. Н. Дневник (1886–1890). М.; Л., 1926. С. 159.

⁴⁵ Там же. С. 162.

АЛЕКСАНДР III

Главной, наинужнейшей для самодержца чертой Александр III обладал в полной мере.

Он был крепок, он умел держать и сдерживать, он имел на вещи свое мнение, а его простой здравый смысл выработался на почве глубокой любви к родине… Без кровопролитных войн, даже без особенных угроз, он, озабоченный тем, чтоб сохранить в добром состоянии «вверенную ему Богом» страну, являл в семье прочих государей и правителей некую твердыню – надежную для друзей, грозную для врагов.