<…> Около 20 мая 1869 года раз вечером получаю телеграмму от директора Департ<амента> общ<их> дел Мин<истерства> вн<утренних> дел Н. П. Мансурова, который от имени Тимашева просит меня немедленно приехать в Петербург; и я отвечаю, что завтра в 8 час<ов> утра приеду, и немедленно выехал из Новгорода. Само собою разумеется, это требование заставило подумать, зачем меня зовет министр. Перебирали разные предложения, и в том числе и губернаторство, и, по совещанию с Александрой Павловной, порешили от такого предложения отказаться, а стараться сохранить настоящее земское положение. Я никогда не любил власти и полицейских обязанностей, и потому должность губернатора мне была противна Приехав в Петербург, на вокзале железной дороги меня встретил курьер министра с просьбой, не переодеваясь, немедленно приехать на вокзал Царскосельской жел<езной> дороги, где меня ожидает Тимашев, отправляющийся с докладом к государю. Тимашев мне прямо объявил, что государь приказал меня назначить архангельским губернатором, и он везет для подписи государю об этом указ Сенату. Я, не задумываясь, отвечал, что не готовился к подобному назначению, совершенно доволен настоящим моим земским положением и потому не могу принять этого назначения. На это Тимашев ответил, что, конечно, против моего желания я не буду назначен, но мой отказ государю будет весьма неприятен, и ежели когда-нибудь мне придется искать государств<енной> службы, то после моего отказа это будет почти невозможно.

Мы оставили Хвалевское ² почти 6 лет [назад], вся жизнь установилась по-городскому, дети воспитывались в Новгороде или Петербурге, и возвращение на Хвалевское являлось невозможным. [Чтобы] жить в Новгороде без службы, не хватало собственных средств, и земская служба, хотя нас удовлетворяла, но продолжения ее было не обеспечено и дальнейший выбор подвергался большим случайностям. Все это я передумал, и картина, что я буду делать, ежели не буду вновь избран в председатели, меня ужаснула, и я согласился на губернаторство.

Тимашев просил меня заехать к нему около 4 часов, объявил, что указ государь подписал, и в первое воскресенье я должен представляться государю в Царском Селе. Я вышел от министра отуманенный, телеграфировал Александре Павловне и отправился заказывать губернаторский мундир. Известие это сильно огорчило Александру Павловну и все семейство и стоило много слез. В назначенный день я представился государю в качестве архангельского губернатора. На покойного императора подействовали отзывы обо мне министра внутр<енних> дел, который, вероятно, выставлял меня дурным советником цесаревича; это я заключаю из того, что последнее время при встрече государя при проезде по железной дороге он видимо обращался со мной холодно. При настоящем же приеме я был принят милостиво и добро. Я до сих пор не знаю, кому я обязан этим назначением, Тимашеву или государю. Николай Павлович Мансуров мне говорил, что еще Валуев наметил меня как кандидата в губернаторы, и что Мансуров указал меня для настоящего назначения, и что Тимашев чрезвычайно обрадовался этой мысли и расцеловал за нее Мансурова. Вероятно, назначением моим я обязан Тимашеву, но почему он так обрадовался совету Мансурова послать меня в Архангельск – это вопрос.

При представлении моем государю в Царском Селе государь сказал мне, сколько я припомню, следующее: «Мне надоел архангельский постоянный голод, и я посылаю тебя туда как хорошо знающего земское хозяйство, и главная твоя цель не управление текущими делами, но подробное изучение экономического положения губернии, и когда исполнишь это, то я тебя потребую и ты должен сказать мне, возможно ли разными государственными мерами сделать сносным существование обитателей этой несчастной губернии и какими именно мерами. Ежели же это невозможно, то следует выселить их в другие, более благоприятные местности».

В этом смысле государь вошел в некоторые подробности. Государь подал мне руку, пожелал счастливой новой деятельности, но потом, вспомнив что-то, прибавил: «Цесаревич предполагает этим летом сделать путешествие по России и желает, чтобы ты ему сопутствовал, и потому явись к цесаревичу и, окончив путешествие, отправишься в свою губернию». С этими новыми распоряжениями я должен был явиться к Тимашеву, который был, конечно, удивлен не менее меня, но высказал свое удовольствие. При этом Тимашев высказал, что обязанности мои чрезвычайно важны, и он просит меня при осмотре цесаревичем губернских учреждений совершенно откровенно выставлять цесаревичу все оказавшиеся беспорядки, хотя бы они происходили от неправильных распоряжений министерства или личных его, министра, и чтобы я делал это без всякого стеснения. Я хорошо понимал, что министр должен был это сказать, а я, с другой стороны, должен был понимать свое положение.

Нахождение мое в свите цесаревича было весьма оригинально; в каждой губернии был свой губернатор, и все недоумевали, зачем возят архангельского губернатора? Во время путешествия цесаревич, цесаревна, в<еликий> к<нязь> Алексей и вся свита проводили целые дни вместе, и, конечно, большинство разговоров состояли в обсуждении осмотренных или ожидаемых впереди местностей. По общим вопросам я объяснял все с полной откровенностью, но не позволял себе личной критики.

Явившись к цесаревичу, я узнал, что путешествие начнется в начале июля и, кроме цесаревича, цесаревны, в<еликого> к<нязя> Алексея Александровича, их сопровождают: К. Н. Посьет, Н. В. Зиновьев, Победоносцев, Бабст, Оом, доктор Гирш, художник Боголюбов и адъютанты Козлов и граф Олсуфьев. При цесаревне состоят: княгиня Куракина с дочерью фрейлиной. <…>

<…> В начале июля цесаревич в указанном выше составе отправился по Никол<аевской> железн<ой> дороге в Москву, потом на Нижний [Новгород], где на пароходах спустились по Волге до Царицына, потом по железн<ой> Донской дороге до пристани Калача, что на Дону, и, наконец, на разных компанейских пароходах по Дону, Азовскому и Черному морю до Ялты и Ливадии, куда прибыли 6 августа.

Описав общий маршрут путешествия, постараюсь припомнить подробности, так как личности цесаревича и цесаревны до того крупны, что любопытны даже незначительные подробности их частной жизни. По соглашению с Зиновьевым, главным распорядителем путешествия, в назначенный день я ожидал царского поезда в Любани, где меня и приняли с багажом на поезд. Я, конечно, прежде всего представился цесаревичу, который представил меня цесаревне, которую я еще мало тогда знал, и при этом [он] шутя сказал следующее: «Деловую сторону Николая Александровича ты знаешь, а так как вам приходится жить вместе, то необходимо тебе знать, что он прескверно говорит по-французски, но несравненно лучше, чем ты говоришь по-русски, и потому я советую вам принять систему взаимного обучения. Потом тебе нужно знать, что Николай Александрович очень любит чай и пьет его из стакана».

Я первый раз ехал в царском поезде, который ничего не имеет общего с обыкновенными поездами, но составляет роскошную большую квартиру со столовой, кабинетами, спальнями, гардеробными и даже с буфетом, и кухней, и погребом со льдом, и все чаи, завтраки и обеды происходят, как во дворце. Все вагоны соединены безопасными площадками и образовывают свободный переход вдоль всего поезда. Вагоны очень длинные и на особых рессорах; нет никакого дрожания и толчков, так что свободно можно писать во время хода поезда. Каждому из свиты было отведено отдельное помещение. Мне отвели пространство, равное половине большого вагона I класса, которое было разделено на кабинет, спальню и гардеробную с особым входом, и подобное помещение составило бы роскошную квартиру для одинокого. Императрица в это время жила в подмосковном своем имении Ильинском и, не доезжая одной станции до Москвы, цесаревич, цесаревна, Алексей Александрович с Зиновьевым и Посьетом в экипажах отправились в Ильинское, а поезд с нами, остальными, прошел в Москву. На станции нас встретило начальство, и к каждому из свиты явился придворный лакей, принял багаж и усадил в придворную карету, которая с лакеем состояла при каждом во время всего пребывания в Москве. Со станции нас провезли в Кремль, где в Петровском дворце[34] отвели каждому по 2 прекрасные комнаты.

Цесаревич пробыл в Ильинском 2 дня, и мы были свободны, посещали своих знакомых. Приставленные к нам лакеи были обязаны исполнять наши требования. Чай мы пили у себя и имели право требовать завтрак и обед тоже к себе или ходить за гофмаршальский стол³. Предупредительность и роскошное гостеприимство были полные. Погода стояла превосходная. Мои комнаты были во втором этаже с окнами на Москворечье, и вид этот был до того восхитителен, что я любовался им по нескольку часов. Я всегда ожидал благовеста[35] ко всенощной или к вечерне. Начинал звон громадный колокол Ивана Великого, и немедленно подхватывался сотнями церквей московских, что составляло такую восхитительную музыку, которой нигде не услышишь! На другой день приезда царской фамилии была обедня, выход, парадный обед, и официальные приемы, и посещения разных учреждений, причем мы должны были [им] сопутствовать.

Кажется, мы прожили в Москве 3 дня и отправились по чугунке в Нижний Новгород. В Нижнем мы сели на большой пароход, кажется, общества «Кавказ и Меркурий». Это был большой пассажирский пароход. В отделении I класса поместились высочайшие особы, Куракины и Посьет, а мы, все остальные, – в помещении II класса. Столовая была в I классе, где все собирались к утреннему чаю, завтраку, обеду и к вечернему чаю, а днем обыкновенно собирались на крыше большой рубки, составлявшей большую площадку. В Нижнем наняли известного повара Никиту, который до Царицына кормил нас отлично. Вообще наша царская фамилия кушает хорошо, только покойный Александр II был неприхотлив, чем пользовались распорядители, и стол его был неудовлетворителен, но цесаревич любит хороший стол, хотя кушает очень умеренно, а вина пьет еще умереннее. Несмотря на это, злые языки говорили, что цесаревич любит выпить, что совершенно несправедливо.

Вот какой был порядок нашего дня: в 9 часов утра мы собирались в столовой к утреннему чаю. Обыкновенно на одном конце стола хозяйничала цесаревна, а на другом – молодая Куракина. Предлагали кофе или чай со всевозможными печеньями, так что желающие могли плотно покушать. В час под названием завтрака подавался целый обед с водкой, закуской, супом, холодным, жарким, пирожным, десертом, винами и кофе. В 6 часов подавался обед из 6 блюд с шампанским и дорогим мозельвейном[36] и в 10 часов вечера чай с печеньями и двумя какими-нибудь горячими кушаньями, мясными и рыбными. Всего этого, конечно, не было возможности съесть, в особенности двух обедов, и потому я ел только завтрак как окончательный обед. В столовой цесаревич назначил каждому постоянные места. Цесаревич и цесаревна сидели один против другого. Справа от цесаревны сидел Алексей Александрович, и подле него старая Куракина, а слева Посьет. Справа [от] цесаревича Победоносцев, а слева я. Мест остальных не помню. Пустившись по Волге, мы останавливались в Симбирске, Казани, Самаре, Вольске, Саратове и, наконец, в Царицыне. Затем не помню других пунктов.

Посещение городов происходило совершенно однообразно: сначала в соборе для краткого молебствия, а ежели праздник или царский день, то к обедне с молебном, потом церковный парад и прием местных властей. После завтрака, к которому приглашались власти, осмотр заведений и вообще замечательностей города, и обыкновенно цесаревич давал большой обед, на который приглашались власти и все почтенные обыватели. Города также устраивали или балы, или гулянья, катанья по Волге или что-нибудь подобное, и все это занимало в каждом городе около 3 дней, и на это время мы перебирались с парохода на отведенные квартиры. При приеме членов царской фамилии энтузиазм был страшный, собирались тысячи народа, и вся толпа кричала «ура», видимо, что несомненно искренне. Перед приездом к городу полиция установляла толпу в порядок и оставляла посередине хороший проход, толпа пропускала членов царской фамилии, но потом бросалась за ними, и не было никакой возможности ее остановить, проход уничтожался, и мы попадали в сильную давку, так что доставалось иногда бокам; в особенности страдали наши дамы Куракины. При каждой остановке подавалась масса просьб, незначительная часть их заслуживала внимания, но большинство было написано по шаблону кабачными писателями за шкалик водки; писателями этими изобилуют все наши города.

Путешествие по Волге было однообразно, и, чтобы его закончить, я опишу, что после 17 лет могу припомнить особенного, обрисовывающего личности цесаревича и цесаревны. Представительное положение их, несмотря на радушный прием народа, чрезвычайно было для них тягостно. Действительно, постоянно быть на виду, постоянно быть сдержанным, что необходимо, т. к. тысяча глаз ловят каждое слово, каждое движение, должно быть чрезвычайно тяжело. На этом основании высшее наслаждение наших принципалов[37] было остановить пароход на пустом, необитаемом берегу Волги, выйти на берег, побегать, набрать хворосту, зажечь большой костер и при этом перепачкаться, т. е. испытать все противоположное обычной их жизни. Желая исполнить подобную прогулку, в один хороший вечер с парохода понравилось одно место, ровное, на берегу, а невдалеке лесок и небольшая деревенька с деревянной сельской церковью, и приказано было остановить пароход. Все, кроме цесаревича, вышли на берег, и ровная полоса берега оказалась сыпучим песком, так что ноги вязли. Было предложено возвратиться, но цесаревна не согласилась, и мы побрели, утопая в песок, причем все дамские ботинки наполнились песком, а юбки и платья, хотя и приподнятые, перепачкались. Песчаная полоса оказалась более версты, но наконец мы добрались до деревушки, порядочно измученные. Деревня оказалась очень маленькая, и главных жителей составлял причт[38] церкви. Все мужчины и большая часть женщин были на полевой работе, и нас встретила молодая попадья, которая и не подозревала, каких она принимает гостей. По нашей просьбе матушка отворила церковь, и все опустили в сборную кружку свои приношения, и, конечно, в этой церкви никогда не бывало и не будет подобного сбора. Мы прошлись по деревне, и так как смотреть было нечего, то мы собрались возвращаться, но матушка просила нас зайти к ней в дом. Попадья оказалась пребойкая и болтунья, и обращалась со своими гостями без всякого стеснения, рассказала все, до ее жизни относящееся, и до того расходилась, что вздумала напоить нас чаем и отправилась ставить самовар. Цесаревич оставался на пароходе. Цесаревна дала мне серьги и, кажется, 100 руб. для подарка попадье, которую я встретил с кипящим самоваром. Роскошь подарка ее поразила, и когда я сказал ей, кто ее гости, то матушка совершенно потерялась, самовар полетел на пол, а когда она опомнилась, то бросилась целовать у цесаревны ноги. Мы же без поповского чая возвратились на пароход. Событие это будет навеки памятно для этих скромных людей.

Припоминаю одно обстоятельство, обрисовывающее характер цесаревны. Для путешествия цесаревича был составлен подробнейший маршрут с определением не только дней, но и часов прибытия и отбытия из каждого пункта, и было назначено, что мы должны прибыть в Ялту 6 августа в час пополудни. Император Николай был замечательно аккуратен по этому предмету

и не позволял себе, чтобы его ожидали, и эта привычка перешла к императору Александру Николаевичу, который, в свою очередь, требовал такой же аккуратности от детей своих, и цесаревич был очень озабочен точным исполнением маршрута. По окончании путешествия мы могли прийти в Ялту 6 августа около 11 часов утра, но, так как прибытие было назначено в час, то мы 2 часа продержались в море и ровно в час вошли в Ялтинскую бухту. Государь, не имея известий, где находится наш пароход, но уверенный в исполнении маршрута, без 5 в час сидел уже на катере и ровно в час выехал на рейд, где действительно встретил наш пароход. На этом основании цесаревич мог останавливаться только в пунктах, назначенных по маршруту, а между тем во многих не только попутных городах, но в больших селах тысячные толпы ожидали цесаревича с хлебом, солью, украшенными пристанями и подарками. Толпа кричала «ура» и жестами приглашала остановиться, но злосчастный маршрут не позволял утешить приглашающих, и приходилось откланиваться и проходить мимо. Распоряжение это сильно неполитичное и было сделано по непрактичности создателей маршрута, а не по вине цесаревича.

Одним ясным утром проходили мимо богатого торгового уездного города Саратовской губернии Вольска, где по маршруту не было назначено остановки. Около пристани, чрезвычайно украшенной, вся местность была залита народом, которого собралось на глазомер тысяч 20, а может быть, более. Тут же было видно духовенство и строй войска. Вся эта тысячная масса, многие на коленях, кричали, махали руками и умоляли остановиться. Окружающие просили цесаревича пристать к Вольску, но он, указывая на злосчастный маршрут, находил положительно это невозможным и даже наконец рассердился. Тогда окружающие направили меня, и на мои представления цесаревич с раздражением отвечал, что «вы очень хорошо знаете, почему я не могу остановиться, зачем же вы меня мучаете?»

На это я отвечал, что мне очень тяжело сердить его, но я знаю дурное впечатление, которое произведет на всю так радушно приглашающую его народную массу отказ остановиться, и что подобный отказ – дело весьма неполитичное. На это цесаревич сказал: «Извольте, я остановлюсь, но не сойду с парохода, приму рапорты и депутатов и сейчас же отвалить».

Цесаревна все слушала, но ни одним словом не высказала своего мнения. Вообще во время этого путешествия выставился превосходный характер цесаревны и большая практическая выдержка, данная ей при воспитании. Во время всего путешествия цесаревна не выказала ни одного каприза, и не доставила малейшего стеснения, и не заставила секунды себя ждать. Она всегда была вовремя одета, всегда всем довольна, и исключительно ей мы были обязаны, что в нашем обществе было весело и не было [ни] малейшего стеснения.

Продолжаю Вольский рассказ. Пароход пристал к пристани. Положили сходню, по которой вошли местное начальство и депутаты. На пароходе, при самом входе, стояла впереди цесаревна, за ней цесаревич, а представлявшиеся – на сходне. По приеме хлеба-соли, цесаревна, разговаривая с депутатами, делала шаг за шагом вперед и постепенно заставляла отступать депутатов, а цесаревича за собой следовать, что он исполнял, улыбаясь, вероятно, поняв маневры цесаревны. Таким образом, все перешли на пристань, где на одной половине была устроена выставка местных произведений, а на другой сервирован роскошно чай и десерты. Только что вошла на пристань цесаревна, ее окружила толпа разряженных, в бриллиантах, купчих, и чрез секунду мы увидели цесаревну усаженною и кушающей чай. Цесаревича очень заинтересовала выставка, потом он обошел войска, [мы] посетили собор и какие-то благотворительные заведения и, употребив на это около 2 часов, всех удовлетворили и отправились дальше.

Я упоминал выше, что мы днем собирались на крыше рубки. Так и в этот раз цесаревич с цесаревной ушли вниз в каюту, и мы уселись вокруг стола на рубке, и мне пришлось сидеть спиной ко входному трапу. Я почувствовал, что кто-то положил мне сзади руки на плечи. Я оглянулся и увидел, что это цесаревич. Я хотел встать, но он удержал меня и проговорил с доброй улыбкой: «Довольны ли вы, толстый мучитель?» На это я, конечно, отвечал, что чрезвычайно доволен и глубоко благодарен. Цесаревна также поднялась на площадку, отозвала меня в сторону, и произошел следующий замечательный разговор; необходимо заметить, что цесаревна, хотя не совсем свободно, но совершенно понятно могла говорить по-русски. Я начал с того, что выразил цесаревне мое удивление, с каким искусством она маневрировала и как чрез это осталось довольно все встречавшее население. На это цесаревна мне сказала следующее: «На моей родине я не привыкла к таким встречам и к такой народной любви и энтузиазму. Я понимаю, что эти встречи относятся к цесаревичу и вообще к членам царской фамилии, лично я не имею пока на них никаких прав, так как я еще мало известна в России, но, с другой стороны, я высоко ценю и дорожу подобной народной любовью и употребляю все средства, чтобы сохранить эту любовь. Я незнакома со всеми русскими обычаями и невольно могу сделать ошибку и тем подать повод предполагать, что недостаточно оцениваю или даже пренебрегаю народными овациями. Я понимаю вас за человека правдивого, к нам искренне расположенного, и потому прошу вас, нисколько не стесняясь по этому предмету, быть моим советником, и вам грешно будет, ежели вы этого не исполните». Конечно, я не мог сохранить в памяти буквальных слов цесаревны, но смысл верен. Сердце и природный такт цесаревны указывали правильно на ее обращение с публикой, и мне редко случалось пользоваться данным мне полномочием.

При отправлении в путешествие все знали, что Александра Павловна осталась беременною и, при получении мною каждого из дома известия, все интересовались знать о здоровье моей жены. В Казани я получил телеграмму о благополучном разрешении Аринькой, и последовало общее поздравление и искреннее внимание высочайших особ. В Царицыне я получил уведомление, что Лялю окрестили. Вскоре по получении этого известия, за обедом, цесаревна спросила меня, когда будут крестить мою дочь, и я отвечал, что она уже окрещена. Ответ мой удивил всех, и цесаревна сказала, что она с цесаревичем держала пари, утверждая, что я ее приглашу крестить, а цесаревич спорил, что его, на что я вынужден был ответить, что ежели бы их высочествам угодно было хоть намекнуть, что желают мне оказать эту высокую честь, то, конечно, с моей стороны, кроме глубокой благодарности, никакого препятствия не могло быть, но намека этого не было, и я не хотел быть назойливым и попасть в тот разряд, который ходатайствует о крестинах, имея в виду выдаваемый обыкновенно по этому случаю подарок. На это цесаревич сказал: «Какой же вы, Николай Александрович, гордец!»

Лето было чрезвычайно жаркое, на пароходе по Волге от одного пункта до другого немного употреблялось времени, которое преимущественно уходило на церемонии в городах. Церемонии начинались с утра, и следовало надевать каждый день чистую рубашку; затем в соборе и к завтраку опять чистую рубашку. Потом объезд по заведениям, по пыльным улицам, и к обеду – третью чистую рубашку, и вечером к балу или гулянью – четвертую, но бывали дни, что приходилось употребить до пяти рубашек. Остановки были короткие, и перемыть грязное белье было некогда. Я сделал большой запас белья, но он как у меня, так и не только у всей свиты, но даже у цесаревны и ее дам истощился, и пришлось экономить бельем. Перед отъездом, укомплектовав полотняные рубашки до 4 дюжин, я в запас заказал у Флоран дюжину шертинговых[39] цветных и присланную картонку, не открывая, уложил в дорожный сундук. Во время плаванья для сохранения полотняных пришлось приняться за цветные, но когда я открыл картонку, то увидел, что магазин наградил меня рубашками самых невозможных рисунков. Видимо, были употреблены материалы, которые никто не покупал. Когда я, выбрав самую приличную из этих рубашек, явился в ней в пароходную столовую, то рубашка моя произвела фурор, но когда я объявил, что еще есть И, несравненно безобразнее, то никто не хотел верить, но последствия доказали, что я был прав. В Самаре истощение белья вынудило телеграфировать в Саратов, чтобы приготовили прачек, с тем чтобы перемыли белье в 3 дня, которые мы предполагали пробыть в Саратове. По приходе в Саратов прачки забрали все белье, но в момент отхода парохода доставили на него белье частью не вымытое, но большинство не выглаженное и все смешанное. Невозможно было для белья оставаться в Саратове, и пришлось его взять в том виде, как его доставили, и потом торжественно, в присутствии хозяев, разобрать по рукам. Это производилось на палубе парохода и доставило много смеха.

Как сказано было выше, вся свита помещалась в каюте II класса. Это помещение состояло из одной большой каюты, вокруг которой были устроены сплошные диваны, на которых мы и спали. Цесаревич и цесаревна в 9 часов утра аккуратно являлись в столовую к утреннему чаю, но свита постоянно опаздывала. Цесаревич ворчал на опаздывающих, но так как они не исправлялись, то он объявил, что он приведет в наше помещение цесаревну, пускай она нами полюбуется. Мы думали, что цесаревич шутит и только пугает, но чрез несколько дней, утром, когда я один только был готов, вбежали, как сумасшедшие, лакеи и объявили, что к нам идут цесаревич и цесаревна. Выйти из каюты было невозможно, так [как] высокие посетители спускались по трапу, и потому все бросились, кто в чем был, под диваны, куда могли спрятать только туловища, но ноги торчали наружу. Цесаревич при входе не заметил спрятавшихся и спросил меня, куда девалась публика, и я отвечал, что публика спряталась и я могу представить только их ноги. Сопровождавший цесаревича Ал<ексей> Петр<ович> Боголюбов, между прочим, талантливый карикатурист, во время путешествия составил целый альбом, который находится у государя. Описанная выше сцена попала в альбом. Была нарисована наша каюта с торчащими из-под диванов ногами, но ноги были так искусно изображены, что можно было узнать, кому они принадлежат. Одного Посьета Боголюбов не трогал, но мы все служили сюжетами для его остроумия и поместились в его альбоме.

Припоминаю еще ничтожный комический случай: не помню, подходили мы к Самаре или к Саратову, где фарватер Волги обставлен бакенами, при входе в которые лоцман остановил машину и объявил, что бакенам этим не верит, «а вон на берегу стоит водяной (т. е. инженер путей сообщения), то пускай он покажет дорогу». Потребовали этого офицера, который оказался маленьким, но чрезвычайно юрким человеком, приехавшим на пароход на маленькой шлюпке с одним тоже юрким гребцом, который чрезвычайно часто взмахивал веслами. Пристав к пароходу, офицер быстро влетел на мостик и вытянулся перед цесаревичем, который приказал ему вести пароход. Дан был ход, и чрез несколько минут пароход стал на мель, и офицерик снова вытянулся перед цесаревичем. Цесаревич, насилу удерживаясь от смеха, сказал: «Ну, вы сделали свое дело, можете отправляться». И офицерик так же проворно улетучился. Появление и исчезновение этого водяного до того было уморительно, что мы долго не могли успокоиться от смеха. Я полагаю, что плут лоцман имел какой-нибудь зуб на этого водяного, так как без всякой помощи и указания снял пароход с мели и без постороннего указания благополучно довел до пристани.

Во время путешествия подносили много подарков, и особенно – живых стерлядей и осетров, за что рабочим людям щедро платили. Независимо, во время остановок, но даже во время плавания встречали пароход рыбаки на лодках и подносили больших живых осетров. Этой рыбы набиралось более, чем можно было потребить, и потому мы всю лишнюю выпускали в Волгу. Я, как любитель рыбы, полакомился ею досыта, а в особенности свежей икрой.

Само собою разумеется, что, отправившись после осмотра какого-нибудь города, цесаревич высказывал свои впечатления, которые произвело на него то или другое лицо, то или другое учреждение. Известно, что при таких коротких посещениях высоких лиц играет для местных представителей огромную роль ловкость и уменье показать товар лицом, и этим качеством не всегда обладают провинциальные представители, но большей частью робеют и при отсутствии светскости, а иногда неловкими и даже смешными манерами выставляются с самой невыгодной для себя стороны, тогда как это были люди во всех отношениях почтенные. Мы считали своей обязанностью восстановлять истину и уничтожать в цесаревиче неправильное впечатление, и цесаревич чрезвычайно благодушно выслушивал наши возражения. По этому предмету заслуживает особенного уважения Федор Адольфович Оом, секретарь цесаревны, а теперь секретарь императрицы и почтенный опекун. Это высокая, благородная личность, умная, правдивая, которая, не жалея себя, не стеснялась говорить всегда правду. Я считаю большим счастьем, что государь сохраняет при себе такого человека. Утешительно было слышать мнение цесаревича о людях вообще и о служащих в особенности. Он высказывал глубокое уважение к скромным труженикам и с насмешкой отзывался о светских пустозвонах и карьеристах и придворных шалопаях. Я уверен, что это убеждение государь сохранил до настоящего времени, но царская обстановка требует толпы придворной челяди, к которой привыкают, и она делается необходимой.

Во время плавания до Царицына ничего особенно замечательного припомнить не могу. В Царицыне мы оставили пароход и перебрались по чугунке на реку Дон. Известно, что у Царицына Волга подходит к Дону и сухопутный перешеек составляет 60 верст, по которому и проведена Волжско-Донская железная дорога. Гениальный хозяин Петр Великий не мог не заметить такого обстоятельства, и когда делали изыскания для железной дороги, то нашли петровские вехи для провода соединительного канала. Точно так же, когда делали изыскания для Петербургского морского канала, то нашли петровский план с предположением провести этот канал. Изумительный ум и деятельность этого государя в то время, когда местность была не исследована, не было ни планов, ни статистических сведений, и все необходимо было осмотреть ему лично. Что бы наделал этот великий человек, ежели бы ему были помощниками железные дороги, телеграф, электричество и другие открытия техники!

На пристани Калач встретили цесаревича атаман Чертков, все начальство и депутаты Войска Донского, состоящие из служилых выборных казаков. Цесаревич был атаман Войска Донского и первый раз посещал эту область, и потому встреча была особенно торжественна и чисто по-русски радушна. Депутаты, поднося хлеб-соль, объявили, что не было примера, чтобы их атаман ездил по области со своей хлебом и солью, и потому просят цесаревича не обижать их и дозволить все расходы по путешествию по области взять на счет Войска Донского; при этом присовокупили, чтобы цесаревич не опасался, что эти расходы будут обременительны для войска, у нас собрана достаточная сумма денег, внесенная чрезвычайно охотно. <…>

Действительно, гостеприимство не только высочайшим особам, но всем нам было оказано полное и роскошное. Было приготовлено 2 больших парохода. На одном помещались все мы, а на другом – хозяйственная часть и, кажется, музыка ⁴. Мы все были размещены просторно и обставлены всеми удобствами. Об утонченном гостеприимстве достаточно указать на предупредительность в отношении курева. Только что мы прибыли в Калач, нам представили разные сорта папиросного табаку, просили выбрать каждого по своему вкусу и сейчас же приготовили папиросы по желаемому каждым калибру. Донские вина вообще считаются хорошими, но лучшие виноградники принадлежат богатым казакам, и так как они небольших размеров, то лучшие донские вина в продажу не поступают и публика о них не имеет никакого понятия, что это за прелесть. В особенности нам понравилось цимлянское из Цимлянской станицы, очень небольшой и принадлежащей исключительно богатым казакам, а вина этого публика не пробовала. По случаю приезда атамана казаки открыли свои запасы и этим вином нас угощали, сколько влезет. Цимлянское двух сортов, белое и красное, вино вкусное и легкое и не производит опьянения. Время было жаркое, и все напали на это вино. В особенности отличились мы с Боголюбовым и в первый день выпили по 6 бутылок каждый, но впоследствии, конечно, значительно уменьшили порцию. Наши милые хозяева по опыту первого дня полагали, что мы ежедневно будем выпивать по 12 бутылок, и, только что мы выпьем бутылку, она немедленно заменялась полной, так что в нашей каюте постоянно стояло полных 12 бутылок. Цесаревич, часто посещавший наши каюты и видя такую батарею бутылок, заметил, что мы сопьемся совсем, но мы оправдывались тем, что [раз] цесаревна, посещая виноградники, выпила 2 стакана, а Победоносцев, пьющий одну воду, выпивает донского по 2 бутылки, то нам нет опасности спиться. Погода стояла превосходная, и плавание по Дону было чрезвычайно приятное. Казацкие станицы составляют большие селения, но разделены ненаселенными пространствами в 10 верст и более. Мы останавливались в каждой станице и по случаю темных ночей останавливались ночевать в станице же, к которой подходили к вечеру, осматривали станицы, но на берег не перебирались и оставались на пароходе.

Известно, что Войско Донское несет особую и тяжелую воинскую повинность натурою: треть всего населения от 20 и, кажется, до 50 лет состоит на службе даже в мирное время. Другая треть живет дома, но должна иметь лошадей и оружие в полной исправности, чтобы явиться на службу по первому требованию. Последняя треть может не держать лошадей, но обязана приобрести их, когда потребуют в случае крайности и эту треть на службу. Первая треть также обязана иметь своих лошадей и оружие, но, поступив на службу, получают казенное содержание и фураж. Молодые люди от 18 до 20 лет собираются по станицам и образуют отряды вроде учебных команд. Подобный порядок делает то, что мужское казацкое население или отбывает очередную службу, или ожидает призыва и потому мало занимается сельским хозяйством, которое исполняется исключительно женщинами, и благодаря плодородной почве Донская область не голодает, тем более что там развито коневодство и скотоводство, а также виноделие. Казалось бы, что такая тяжелая воинская повинность должна бы тяготить население, но такова сила привычки, что замена более правильной повинностью возбудила бы ропот. При приходе в каждую станицу постоянно встречала нас следующая картина: встречал станичный атаман с булавой – начальник станицы, которому подчинялись все жители станицы, какого бы чина они ни были, несмотря на то, что весьма часто атаман был выбран станицей из простых казаков. Далее стояло войско из казаков, состоящих на льготе, что с молодиками составляло почти полк, потом фронт старых служивых офицеров и казаков и, наконец, толпа народа, и в особенности женщин и детей. После осмотра войска отправлялись в церковь, осматривали школы, лазареты, сады и другие замечательные места и учреждения. При отходе парохода конные казаки делились на 2 части: одна половина переправлялась вплавь на другой берег Дона, и обе половины конвоировали пароход до следующей станицы. Дон чрезвычайно мелок, в особенности в жаркое время лета, и потому пароходы весьма часто становились на мель, хотя пароходы были плоскодонные. Только что пароход останавливался, приткнувшись к мели, конвоирующие казаки с обоих берегов бросались на лошадях в реку, потом спешивались и, облепив со всех сторон пароход, стаскивали его с мели, потом опять на лошадей и продолжали свою скачку, не отставая от парохода, который, впрочем, по случаю мелководья шел средним ходом. Во время конвоирования казаки показывали свое искусство разными акробатическими штуками на лошадях. Посещение станиц представляло совершенно однообразные картины, и я не припомню особых замечательных обстоятельств. <…>

Въезд цесаревича, как атамана, в донскую столицу Новочеркасск приготовлялся торжественный, и цесаревна пожелала составить себе костюм казацкого характера. Для исполнения на пароход доставили портных и материалы и сшили казацкую шапочку и амазонку[40] с казацким лифом. Остальных подробностей не помню, но на лошади в этом костюме цесаревна была очень красива и по костюму была похожа на казака. На Аксайской станице мы пересели на железную дорогу и прибыли в Новочеркасск в прекрасный солнечный день. Встреча была действительно великолепная. Станция и вся окружающая местность были залиты народом, и исключительно в казацких костюмах, так как в Донской области других костюмов не существует. На самой станции встречали власти, мужская и женская интеллигенция, и последняя в особенности была представительна как численностью, роскошными костюмами, так и тем, что большинство дам состояло из красавиц. Подана была, конечно, хлеб-соль, атаманский бунчук[41], а цесаревне был поднесен роскошный букет цветов, и весь путь был усыпан цветами. По окончании всех приемных церемоний установился и двинулся кортеж, все верхом: цесаревич с бунчуком в руках и рядом цесаревна в казацком костюме, а за ними умеющие сидеть на лошадях лица свиты и вся казацкая мужская интеллигенция. Главная церемония происходила на площади у собора, куда и двинулась вся процессия. Мы, не способные к верховой езде, отправились заблаговременно в экипажах к собору. На площади, составляя большой круг, стояли пешие казаки с хоругвями, знаменами, регалиями и клейнодами[42], пожалованными Войску Донскому государями за разные военные подвиги. Этими трофеями казаки чрезвычайно дорожат, и все торжественные празднества и замечательные факты общественной жизни происходят при подобной обстановке, и церемония эта называется «круг». С площади для входа в собор была довольно большая открытая лестница, на верхней площадке которой стоял донской архиепископ Платон, ныне митрополит Киевский, окруженный многочисленным духовенством. Архиепископ был высокий, статный, совершенно седой старик, и вся обстановка эта производила чрезвычайно сильное впечатление оригинальностью и грандиозностью. Когда кортеж подъехал к кругу, все сошли с лошадей, цесаревич вошел в середину круга и сказал речь; конечно, по примеру прежних, в этой речи атаман обязывался сохранять все права и вольности Войска Донского. Потом цесаревич подошел к архиепископу приложиться к кресту, и пр<еосвященный> Платон сказал прекрасное, воинственного характера слово, в котором упомянул о готовности Войска Донского проливать кровь за царя и отечество, [и] воскликнул: «В случае надобности я сам пойду впереди войска с крестом». Не помню, была ли потом обедня или только молебен, но только была какая-то служба. По окончании все регалии были торжественно отнесены в войсковое управление, где они хранятся. Цесаревич, цесаревна, Алексей Александрович и Куракины поместились во дворце, где жил атаман Чертков, а нам отвели два дома на той же площади, просторно и со всеми удобствами, и даже баней.

Мы пробыли в Новочеркасске 4 или 5 дней в постоянных торжествах. Общество давало обед и гулянье и вечер в саду. Цесаревич дал несколько обедов и завтраков всей интеллигенции, большой обед и праздник простым казакам. Затем производился осмотр всех заведений, смотры войск и посещение архиепископа, значительных лиц и осмотр всего замечательного в Новочеркасске. Донцы развернулись на славу и не пожалели денег, любезности и самого широкого гостеприимства. Все богатое дворянство и казачество съехалось издалека, и дамское общество блистало красотой и роскошью нарядов, которым по вкусу позавидовали бы столичные франтихи. Не говоря уже об изысканном внимании к высочайшим особам, каждому из свиты была оказана необыкновенная любезность. Достаточно указать, что к каждому из нас было приставлено по две дамы, между которыми мы сидели за обедами и которые вообще должны были нас занимать. <…>

Пребывание в Новочеркасске оставило во всех нас самое приятное воспоминание и глубокую благодарность. Вся обстановка города и общества совершенно казацкая. Фраков и статских костюмов не видно. Все гражданские чиновники, гимназисты и даже архиерейские певчие в казацких казакинах, с военной выправкой и отдают честь под козырек. По окончании осмотра гимназии, где мальчики выглядели задорными, быстроглазыми, ученики высыпали на улицу, и большинство оказались верхом на лошадях и составили эскорт, провожавший высоких посетителей. С другой стороны, интеллигенция состоит из образованных людей и живущих совершенно по-европейски. Проезд по этой области дает понятие, что это область сытая, и имеет большую экономическую будущность, и в военном отношении составляет громадную силу, которая почти ничего не стоит правительству.

В Новочеркасске Конст<антин> Никол<аевич> Посьет, быв в сильной испарине, снял мокрую рубашку, прилег отдохнуть, заснул и схватил сильнейшую лихорадку. Он не хотел остаться в Новочеркасске, сильно страдал дорогой, насилу довезли его до Ливадии, где он долго болел и несколько лет не мог окончательно отделаться от редких припадков лихорадки.

При таких же торжественных и радушных проводах мы по железной дороге отправились осмотреть антрацитные копи в Грушевку. На пути на равнине ожидал сборный казацкий полк, которому цесаревич произвел смотр. По окончании смотра наш поезд тронулся в путь, а казаки, разделившись на две части, пустились нас сопровождать и, несмотря на то что поезд шел средним ходом и местность по бокам полотна железн<ой> дороги была изрыта канавами и другими препятствиями, молодцы не отставали от поезда и на карьере выделывали разные штуки. Поезд начал увеличивать ход, а казаки – постепенно отставать, и когда поезд пошел полным ходом, то остался один урядник, который держался с поездом 19 верст. Удивительная лошадь, но такой же и всадник. Кажется, ему выдана награда.

По осмотре грушевских копей мы возвратились назад и, не останавливаясь в Новочеркасске, прошли до Аксайской станицы или до Ростова, не помню, где пересели на пароход, кажется, Главного общества. На этом пароходе, спускаясь по Дону, останавливались у Нахичевани, где поднесли армяне хлеб-соль на таком живолястом[43] блюде, что удивительно, как блюдо не проломилось под тяжестью хлеба.

Осмотрели Ростов-на-Дону, где голова Байков умел показать товар лицом, и без особых приключений прибыли в Керчь. В Керчь мы пришли ранее сутками назначенного маршрута и потому сделали остановку. Остановка эта была полезна, так как Керчь чрезвычайно богата разными древностями, добытыми при раскопках, и, несмотря на то что лучшие экземпляры увезены в столичные музеи и много утащено любителями и спекулянтами, в керченском музее есть много замечательного. Осмотр города, его достопримечательностей и большой, почти достроенной крепости занял немало времени. <…>

Погода стояла прекрасная, был полный штиль, и наши принципалы вздумали покататься втроем, цесаревич с Алексеем Александровичем сели в весла, а цесаревна на руль, более никого с собой не взяли и оправились в море. Это было под вечер, начало темнеть, а наших принципалов не видно на горизонте, что всех встревожило, так как темнота на юге наступает быстро. Разослали шлюпки, в Керчи жгли огни и наконец нашли путешественников далеко в море. Этот переполох чрезвычайно занимал молодых путешественников, которые во время плавания рассуждали, какие будут у всех нас лица, ежели они потонут.

На другой день без всяких приключений прибыли в Ялту и переехали в Ливадию. Все мы были представлены государю и императрице и поступили в общий состав свиты государя. Оригинальность моего положения в свите в Ливадии выставилась резко. Все лица имели какие-нибудь обязанности и определенное положение в свите, один я составлял исключение и, обедая за одним столом с государем, неминуемо возбуждал мысль, что мое место не тут, а в Архангельске, где нет губернатора. На этом основании я просил цесаревича разрешить мне отправиться в Петербург, а потом в Архангельск. Цесаревич уговаривал меня остаться погостить, обещал испросить на это согласие государя, но я, представив свои возражения, просил позволения посоветоваться с министром двора графом Адлербергом. Граф сказал, что ежели цесаревич пожелает, то, конечно, государь согласится оставить меня в Ливадии на сколько угодно времени, но мнение мое совершенно правильно и мне следует самому просить разрешения ехать на свой пост. Это было доложено государю, и после обеда я всем откланялся и берегом выехал в Севастополь.

Историческая защита Севастополя была тогда еще в свежей памяти, и я пробыл там 3 дня для осмотра всей местности, где происходили кровавые битвы. Из Севастополя переехал на пароходе в Одессу. В это время Севастополь и Одесса не имели рельсового сообщения. Открыта была дорога от Москвы до Киева, но мост через Днепр не был готов, и дорога действовала до станции Варвары, в 20 верстах от Киева. В это время строилась дорога от Одессы на Балту и Кременчуг и хотя не была открыта, но по запискам строителя дороги барона Унгерн-Штернберга допускались пассажиры. Барон обязательно дал свое согласие, и я по чугунке доехал до Кременчуга, на пароходе до Киева, на лошадях (20 в<ерст>) до Курской дороги и затем чрез Москву до Чудовской станции и на пароходе до Новгорода, кроме усталости, без особых приключений. Замечательно, какой я в это время был еще бравый человек. У меня не было с собой человека, и я один справлялся с большим багажом.