Трудно себе представить что-нибудь ужаснее той картины, очевидцем которой я был в роковой день 1 марта 1881 года. Все мною увиденное и перечувствованное в этот злополучный день кажется мне до сей минуты, хотя тому прошло 19 лет, как тяжелый сон, как страшные болезненные галлюцинации, вызывающие невольно слезы; скажу одно, что до последнего моего вздоха не забуду этих тяжелых минут, которые мне по воле судьбы пришлось провести у постели страдальца-царя. Постараюсь в коротких и правдивых словах, не отступая ни на йоту от истины, описать ту потрясающую драму, в которой я был одним из действующих лиц с минуты прибытия моего в кабинет его величества до последних минут жизни в Бозе почившего императора.
1 марта, в 12 час<ов> дня, я вступил, по обыкновению, в очередное врачебное при высочайшем дворе дежурство. Сидел я спокойно в дежурной комнате за газетою «Голос», как вдруг мой слух был поражен страшными словами вбежавшего без памяти от испуга лакея: «Скорее, скорее! Государю ноги оторвало». В первый момент на меня нашел как будто столбняк, но, тотчас придя в себя, я мгновенно собрал все необходимое, как то: лекарский набор, вату, бинты, кровоостанавливающую жидкость и пр., и стремглав, насколько хватало сил, побежал в сопровождении своего помощника по комендантской лестнице, по 2-й запасной половине, по темному коридору прямо в кабинет покойного государя. Вбежав туда, я нашел царя в полулежачем положении на кровати, которая была выдвинута из алькова и помещена почти рядом с письменным столом, так что лицо императора было обращено к окну. Государь был в рубашке без галстука, имея на шее прусский орден «pour la merite»[260], на правой руке была надета белая замшевая перчатка, местами перепачканная кровью. У изголовья стоял в полном парадном мундире великий князь Михаил Николаевич со слезами на глазах, которые были устремлены на августейшего брата; кроме великого князя находились в кабинете в момент моего прибытия дежурный камердинер Подтягин и рейткнехт1. Когда я подбежал к кровати, первое, что мне бросилось в глаза, это страшно обезображенные нижние конечности, в особенности левая, которая, начиная от колена и кончая полуоторванной стопой, представляла бесформенную, раздробленную кровяную массу; правая конечность была тоже повреждена, но менее левой; правая была обута в сапог, левая же стопа без сапога. Обе раздробленные конечности были на ощупь холодные. Не потеряв присутствия духа, я приказал тотчас лекарскому помощнику придавливать как можно сильнее обе бедренные артерии, биение которых было едва ощутимо, думая этим самым сберечь хотя [бы] остаток драгоценной крови, сам же приступил к оживлению потухающей жизни. Государь находился в полном бессознательном состоянии: лицо представлялось бледным, местами было обрызгано кровью, левое верхнее веко несколько поранено, глаза полуоткрыты, взгляд мутный, зрачки мало реагировали на свет, челюсти судорожно сжаты, вдыхание кислорода не производило желаемого результата. Все старания врачей, прибывших после меня, оставались тщетными – жизнь монарха видимо угасала. Члены императорской фамилии начали быстро собираться – лейб-медик С. П. Боткин нашел царя без пульса. На вопрос наследника цесаревича Александра Александровича, долго ли проживет страдалец, он ответил: «от 10 до 15 минут». Тогда наследник отвернулся от постели умирающего и горько заплакал, сказав при этом: «Вот до чего мы дожили», и обнял горячо великих князей Владимира Александровича и Михаила Николаевича. Вслед за тем прибыл духовник их величеств протопресвитер Бажанов и начал причащать государя и читать отходную. Мы все стали на колени, слышались тихие рыдания. Все члены императорской фамилии, находившиеся в этот момент в Петербурге, были у постели умирающего монарха. В кабинете государя, кроме высочайших особ, находились, сколько мне помнится: министр императорского двора граф А. В. Адлерберг, обер-гофмаршал Грот, гофмаршал князь И. М. Голицын, несколько фрейлин, лейб-медик Боткин, Цыцурин, профессор Богдановский и некоторые другие. В 3½ часа пополудни 1 марта 1881 г. не стало нашего незабвенного монарха: он тихо почил.