Разбудили Лусы голоса. Всю ночь вокруг царила тишина, нарушаемая только стуком дождя по черепичной крыше, и казалось, кругом нет ни души. Даже в деревню верилось с трудом, хотя Джэнис, одна из соседок по комнате, расписала ее в красках со всеми домами, рисовыми полями и идолами на высоких столбах. Слушала Лусы вполуха, и все же идолы эти снились ей ночью, и деревня снилась, да только мертвая, обезлюдевшая. А наутро – голоса. Выбравшись из-под сырого одеяла, Лусы поднялась, разминая затекшее тело, подошла к окну и выглянула наружу.
Дождь прекратился, но землю окутывал туман, искажая очертания предметов, и невозможно было ясно и четко рассмотреть что-то, помимо гор. Они возвышались над долиной, роняя на нее мрачную тень. Лишь кое-где из тени и тумана проступали островерхие крыши. Сдвинув в сторону створку, Лусы свесилась через подоконник, ища источник голосов. Не духи же туманные так голосят.
Внизу, возле дверей, стояла группа человек в десять, в основном мужчины. Частью они были одеты в национальную одежду, которую носили удивительно естественно, а частью – в практичные спортивные костюмы, джинсовые комбинезоны и рыбацкие сапоги. На плечах мужчины держали лопаты, женщины – обе в ярко-желтых чонгсамах – прижимали к груди корзины.
Створка окна скрипнула, люди внизу запрокинули головы, и Лусы поспешила скрыться в комнате. Ничего дурного она не совершала, и вместе с тем ей отчего-то очень не хотелось показываться всем этим людям на глаза.
Заворочались соседки по комнате. Первой поднялась Ночь, натянула одежду и выскочила за дверь, даже не ответив на приветствие.
– Она всегда такая, – ответила Лусы на немое удивление двух других своих соседок и тоже принялась одеваться.
Внизу собрались уже все гости Цинтай. Две женщины с корзинами, как оказалось, принесли завтрак: рис, жареную курицу, бульон, уже знакомую выпечку и какие-то совсем уж диковинные и не слишком на вид аппетитные блюда. Тарелки и плошки они споро расставляли на столе, то и дело бросая на гостей заинтересованные взгляды.
– Угощайтесь, – сказала старшая из женщин, водрузив на стол последнее блюдо с булочками на пару. – Обряд мы будем проводить после полудня, госпожа Мэй. Вы можете снять его, но прерывать не должны ни в коем случае.
– Обряд? – Хо Ян, спрыгнувший с последней ступени лестницы, облапил Лусы, чмокнул ее в губы и сразу же выпустил. – Привет, дорогая. Что за обряд?
Женщины глядели неодобрительно. У них, должно быть, такое не принято. Лусы поймала мрачный взгляд Цин Ченя и фыркнула. И этот туда же!
– Обряд, успокаивающий духов и демонов, – за женщин ответила Мэй Мэй. – Кофе нет?
Женщины молча, коротко кивнув, вышли.
– Занятно бы посмотреть… – протянул Хо Ян. Развернувшись, он посмотрел на Ченя: – Далеко эти твои пещеры?
– В горах на западе. Пара часов пути.
– И там действительно есть сокровища?
Цин Чень пожал плечами:
– Раньше были.
– Сокровища? – оживился Фэн. – В самом деле? Древние гробницы, как в кино?
Цин Чень вновь пожал плечами:
– Так рассказывали. Когда я был ребенком, то слышал пять или шесть разных легенд, откуда в горах сокровища. То ли гробницы, то ли царское хранилище, то ли разбойничий схрон, то ли даосский колдун тут когда-то поселился. Каждый по-своему рассказывал.
– М-м-м. – Мэй Мэй отщипнула кусочек булочки, прожевала и посмотрела, сощурившись. Взгляд у нее был цепкий, а тон не предполагал возражений. – Отведете нас туда завтра.
– Это вопрос? – Цин Чень хмыкнул. – Я думал завтра уже уехать. Это Цинтай. Тут нечего столько дней делать.
– Завтра уехать не получится, – покачал головой Фэн. – Сель сошел, выезд перекрыт. Я узнавал, его дней пять расчищать будут, не меньше. Хотел поторопить события и вызвать аварийку, но телефон не ловит. Должно быть, из-за гор.
Так вот зачем лопаты.
– Сель, – кивнул Цин Чень. – Ну да. Нам нужно выйти пораньше, Хо Ян. Дождя сегодня быть не должно, но… как знать.
Хо Ян оглядел своих приятелей и, Лусы не сомневалась, приготовился отдавать приказы. Ему подчинялись беспрекословно. Ночь и Джеки – потому что находились в полнейшей зависимости от денег и власти этого человека. А Ли и Хон – просто по привычке и потому что тон Хо Яна редко предполагал, что ему будут возражать. Если подумать, они с Мэй Мэй составили бы прекрасную пару.
Лусы редко кого слушалась.
– Я бы взглянула на обряд, – сказала она. – Нет настроения лезть в горы.
– И у меня, – к немалому ее удивлению, вылез Джеки. – Я замкнутых пространств боюсь.
Глаза его при этом смотрели на Лусы в упор. «Мы оба знаем, в чем тут дело, малышка». Лусы передернуло, и она отвернулась.
– Отлично! – хлопнула в ладоши Мэй Мэй. – Присоединяйтесь к нам. Фэн, ты идешь в горы, осмотрись там. Если пещеры интересные, мы в них тоже снимем.
Итак, они разделились. Это решение если не очистило совесть Ченя, то хотя бы принесло облегчение. Бай Лусы осталась в деревне, где ей пока ничего не грозит. То, что она поприсутствует на обряде, облегчение усилило. Отец никогда не верил в защитные силы обряда, но Чень не мог избавиться от ощущения, что молитвы и заклинания помогут.
Они вышли спустя четверть часа, запасшись флягами с водой и булочками с начинкой, которые приготовила Вторая тетя. Каждому в сумку она вложила одну лишнюю, завернутую в красную бумагу.
– Для Невесты.
– Еще одно местное поверье? – спросил Хо Ян, повертев булочку в руках.
Чень кивнул. Булочку эту нужно было оставить на одном из алтарей, их по всей деревне было расставлено немало. Все в Цинтай верили, что это нехитрое действие защитит от злого духа.
– Идемте, – поторопил Чень. – Пока погода не испортилась.
Пещеры располагались не так далеко, но предстоял весьма утомительный подъем в горы. Кое-где в скалах были вырезаны ступени, а в иных местах даже приходилось полагаться на альпинистское снаряжение. Впрочем, Чень не собирался заходить так далеко.
Первоначально он вообще не собирался водить Хо Яна в пещеры. Достаточно было вывести его за границу деревни, за оплетенные алыми шнурами столбы. Теперь ситуация усложнилась.
– Пойдем долгой дорогой, – решил он, на ходу корректируя свои паршивые, злые планы. – Выйдет дольше, но идти будет проще.
Он пошел первый, закинув рюкзак на спину и подтянув лямки. Сзади послышалось пыхтение, скрип камешков под ногами, а после – звонкие голоса Лусы и одной из девиц из съемочной группы, желающих удачи. Да. Она понадобится.
Хо Ян нагнал Ченя через пару минут. В первые дни знакомства Чень полагал, что это человек ленивый, привыкший к богатству и праздности, и отчасти так и было. Хо Ян и пальцем не пошевелил бы для дела. Но когда речь заходила об удовольствиях, он с легкостью втягивался в любую авантюру: гонки на спорткарах, альпинизм, прыжки с парашютом. Ради глупостей и дешевых, лишенных смысла опасных эскапад Хо Ян оказывался удивительно легким на подъем и оставил далеко позади и А Ли, и его приятеля-фотографа, и увязавшегося за ними киношника.
– Ну и каково расти в таком месте?
Чень дернул плечом, не желая отвечать. Сказать по большому счету было нечего. Он едва помнил свое детство, наполненное страхами и запретами. Не выходи за пределы деревни, не поднимайся в горы, не переступай порог с наступлением темноты, не смотри на реликвии в храме, не жги больше двух благовонных палочек, не поминай имя своей матери…
– Четырехглазый!
Чень очнулся, буквально вывалился в реальность, тряхнул головой, провел ладонью по лицу, смахивая мелкую морось, оставленную клочьями тумана, что принес ветер.
– Как и везде. Лучше бы нам помолчать, Хо Ян. Подъем будет непростой.
Идти было и в самом деле нелегко. Дорогой этой, судя по всему, давно никто не пользовался: ступени крошились под ногами, веревка, натянутая вместо перил, в двух или трех местах была порвана. Чем выше они поднимались, тем тяжелее становился подъем и тем опаснее. Зато вид открывался великолепный. Добравшись до первой площадки, Чень перевел дух и глянул вниз. За спиной послышались восторженное аханье и щелчок затвора.
Зрелище открывалось величественное.
Долина была овальной по форме, вытянутой, пополам рассеченной узкой серебристой полосой реки Шендзы. В дальней части долины поток вытекал из скалы небольшим водопадом и так же уходил в гору, с тем чтобы стекать все ниже, ниже и влиться в одну из великих рек у подножия гор. Чень даже учил когда-то на уроках географии, истоком какой именно реки является их родная Шендзы, но с годами позабыл. Тем более что она не была нанесена на карты. Забыта, как и вся эта долина. Жители Цинтай немало потрудились, чтобы отрезать себя от мира и похоронить всякую о себе память.
«Чтобы уберечь людей за пределами долины от проклятия», – говорила когда-то бабушка. «Врет, старая ведьма», – говорил отец.
– А большая деревня… – заметил Фэн. – Сколько в ней человек живет? Не меньше тысячи?
Чень пожал плечами. Возможно. Возможно, даже больше. Жители Цинтай никогда не проводили перепись, никогда не следили за своей численностью, никогда не приглядывались к соседям. Единственной их целью было собственное выживание.
– А это что? – Фэн указал на деревянного идола на массивном каменном основании.
Хон прыгал вокруг со своей фотокамерой, стремясь запечатлеть идола со всех возможных ракурсов, и разве что на землю не ложился ничком. А Ли строчил в блокноте, сочиняя, должно быть, очередную бездарную статью.
– Шен Гуй. Горный дух-хранитель. Ему нужно оставить мелкое подношение. Когда уходишь в горы.
– И здесь в эту чушь еще верят? – Хо Ян достал из-за пазухи пачку сигарет, вытащил одну и втиснул в щель в стволе. – На, старик, покури.
Чень едва заметно поморщился. Жители Цинтай давно уже не верили в духов гор, идолы здесь стояли скорее в силу привычки, и подношения им делались так же – от случая к случаю, почти машинально. И все же со стороны это выглядело… некрасиво. Вспомнилась мама. О ней сохранилось совсем немного воспоминаний, но в одном из них – возможно, самом ярком – мама стояла в платье, украшенном лентами и цветными подвесками, и совершала какой-то полузабытый обряд перед идолом Шен Гуя.
Ей это, впрочем, не помогло.
– Идемте дальше, – отрывисто бросил Чень. – Дальше этого добра хватает.
Что-то неуловимо неправильное было в архитектуре тех зданий, что попадались по дороге вверх по склону горы. Что-то чужеродное. Словно бы люди, возводившие их, не принадлежали к местным племенам и народам, о которых писали в учебниках истории. Ну не инопланетяне же все это строили!
Храм оказался наполовину вырублен в скале, фасад же его был сделан из дерева и когда-то покрашен в разные цвета. Сейчас под действием времени, а может быть, в большей степени сырости краски выцвели, да и само дерево кое-где начало гнить. Драконы и причудливые чудовища потеряли кто нос, кто ухо, а кто целый кусок своей оскаленной, недоброй морды.
– Сними тут все снаружи, – распорядилась Мэй Мэй. – Я поговорю внутри с местными, узнаю, как дела обстоят. Не щелкайте клювом, котятки.
– Стерва, – проворчал Рой, вскидывая камеру на плечо.
– Сучка, – согласилась Джэнис. – Госпожа Бай, не поможете мне? – И молодая женщина продемонстрировала целый мешок с гримом.
– Мы раньше с собой возили помощников и визажистов, но теперь Мэй Мэй решила сократить расходы. У нас два оператора; думаю, с Фэном она спит, а иначе зачем его с собой таскать? Парень, небось, школу только вчера закончил! Зато макияж я должна сама накладывать. Бесит!
Лусы со вздохом забрала у Джэнис пакет.
– Мой тебе совет, госпожа Бай, – продолжила Джэнис, беря без малейшего предупреждения удивительно фамильярный тон, словно они были старыми подругами. – Если тебя позовут работать в телик, сразу же отказывайся. Удовольствия ноль, славы ноль, денег ноль, одна нервотрепка. И ты опомниться не успеешь, как станешь любовницей продюсера, а значит, будешь по рукам и ногам повязана. С кем из парней встречаешься?
Вопрос, заданный так внезапно, без малейшего предупреждения, поставил Лусы в тупик. С губ сорвалось беспомощное «Я не…», прежде чем она успела прикусить язык.
– Прости, прости, – отмахнулась Джэнис и ухмыльнулась. – Я три года работала в дурацком веб-журнале, собирая сплетни, вот и привыкла все про всех спрашивать. Мне в действительности никакого дела-то нет. Хотя… С кем? С тем наглым мажорчиком? Или с местным?
– С Цин Ченем? – Лусы едва не поперхнулась.
– А что? – Джэнис пожала плечами. – Красавчик. Угрюмый, но это-то не слишком страшно. Сколько я их таких угрюмых перевидала. Надо узнать, не ищет ли он работу.
Джэнис осеклась, расхохоталась и принялась бить себя по губам.
– Глупая! Глупая! Нет, ну правда же дурная привычка! Всего полгода скаутом, и я все время норовлю кого-нибудь куда-нибудь нанять!
– Сядьте и не вертитесь, – мягко попросила Лусы. – Или я вам клоунский рот нарисую.
Джэнис замерла. Впрочем, надолго ее не хватило, и уже очень скоро она стала хлопать ресницами, которые Лусы пыталась в эту минуту накрасить, и сыпать вопросами вроде «Чем ты занимаешься?», «На кого учишься?» и «Не хочешь ли попробовать себя на телевидении?».
Определенный юмор ситуации был в том, что Лусы училась как раз таки на журналистку. И пожалуй, в том, что на все прочие вопросы ответ был всего один: «Понятия не имею». Стоило только задуматься о будущем, и всплывало в памяти мертвенно-бледное, оплывшее лицо бабушки или мамино – такое же жуткое, точно личина призрака, с синяками вокруг глаз и с оскаленным ртом. Руки холодели, ладони взмокали, а на лбу выступала каплями испарина.
Вот и сейчас, как обычно бывало, накатило внезапно, навалилось, потемнело в глазах. Почудился странный запах, одновременно похожий на нежные благовония вроде тех, что жгут в храмах, и на что-то могильное, недоброе. И отпустило почти сразу. Приступы долго не длились. Медленно, ощущая неприятное покалывание в кончиках пальцев, поднимающееся к запястьям, к локтям, к плечам, Лусы пришла в себя и осторожно посмотрела на Джэнис. Кажется, та ничего не заметила; продолжала болтать на самые неожиданные, одна другую сменяющие темы.
– Г-готово, – Лусы опустила кисть, которой наносила румяна, и отступила.
Джэнис вытащила из сумки зеркальце, оглядела себя и показала большой палец.
– Отлично! Может, в гримеры пойдешь или в визажистки?
Это за все время разговора было пятое или шестое предложение, высказанное Джэнис, и Лусы поняла уже, что к словам молодой журналистки не стоит относиться слишком серьезно.
– Может быть, – кивнула она.
Джэнис хотела сказать еще что-то, возможно новое предложение, полную противоположность всем предыдущим, но в этот момент из раскрытых дверей храма вышла Мэй Мэй, принеся с собой тяжелый, сладкий запах благовоний.
– Они начинают. Рой, Кай, по местам. Ну, ты готова?
Джэнис кивнула, выпрямилась, изменившись в мгновение ока. Вместо говорливой девицы появилась собранная, серьезная особа, в глазах которой загорелись ироничные огоньки. Нацепив микрофон, она подмигнула Лусы и взбежала по короткой лестнице к дверям храма. Показала растопыренную пятерню, загнула пальцы один за другим и после короткой команды «Снимаем!» заговорила глубоким, отлично поставленным голосом:
– Итак, дорогие друзья, мы с вами находимся в деревне Цинтай и получили исключительную возможность поприсутствовать на местном необычном празднике…
Подъем то шел плавно, то делался вдруг крутым, да еще и растерял половину ступеней. Идти становилось все труднее, и Хон малодушно предложил повернуть назад. Ну их, эти пещеры с сокровищами. Хо Ян фыркнул презрительно и промолчал, но молчание его было до того красноречиво, что горе-фотограф заткнулся и продолжил упрямо карабкаться вверх.
Чень предпочел бы, чтобы все его спутники за вычетом Хо Яна повернули назад. Нечего им в горах делать.
Они поднимались еще полчаса, прежде чем достигли широкой площадки еще с одним идолом Шен Гуя и тремя столбами, опутанными красной шелковой сетью. Вид отсюда открывался еще красивее, видно было всю долину до самых гор. Туман почти сошел, только редкие клочья его остались в тех местах, куда никогда не достигало солнце. Стали видны четырехскатные крыши, покрытые красной и серой черепицей. Кое-где сохранились старинные керамические фигуры, изображающие драконов и иных чудовищ. Хон, вполне оправившийся от подъема, принялся щелкать камерой, к нему присоединился кинематографист. Чень оставил их у края скалы и подошел к столбам.
Цинтай почти стерлась из его памяти. Остались одни только эти столбы, высокие – на них шли самые старые деревья, которые только можно было найти в долине, – опутанные красными шелковыми нитями и плетенными из них сетями. Первое время они снились Ченю в кошмарах. Все вокруг тонуло в черно-белом сумраке, выглядело как старое кино, одни только эти проклятые столбы, все в красных нитях, точно в потеках крови. Чень просыпался, весь мокрый от пота, дрожащий от непонятного ужаса, и, будто маленький ребенок, искал утешения в объятьях отца.
И вот Чень стоял перед ними, и столбы эти были в точности как в его кошмарах, и все постепенно начинало тонуть в черно-белом полумраке, и кожа шла мурашками.
– А это еще чё такое?
Оклик оторвал Ченя от неприятных размышлений, и впервые он был хоть за что-то Хо Яну благодарен. Воспоминания сдернуло, словно тонкую кисею, и все снова стало видеться четко и ясно. Сырое утро, время движется к полудню, под ногами влажный камень, отливающий синим и красным, – местные скалы после дождя будто краской испятнаны, – а столбы давно пора заменить. Они покрылись склизкой плесенью, а красные нити побурели от времени.
– Это граница деревни.
– Ну а на кой она, если вокруг горы? – удивился Хо Ян.
– Горные духи, – напомнил Чень, отворачиваясь от столбов.
– Насколько я понял из рассказов местных, – встрял Фэн, – эти столбы должны оберегать от призрака Невесты.
– И это тоже, – кивнул Чень с неохотой.
– И что же? – А Ли снова достал свой блокнот и замер с ручкой на изготовку. – Эта самая Невеста не может пересечь границу, что ли?
– Может, – Чень пожал плечами. – Но здесь, тем не менее, верят, что это должно от нее защитить. Идемте.
Это был последний шанс отправить спутников назад. Но, увы, Чень никак не мог придумать способ сделать это, не вызывая подозрений. Поэтому он прошел между столбами и начал неспешно подниматься по склону. Спутники последовали за ним, делясь впечатлениями от вида и от подъема и обсуждая увиденное по дороге. Постепенно становилось все холоднее, все сырее – если такое вообще возможно – и темнее. Горы надвигались, становясь все ближе и ближе, а количество растительности все уменьшалось.
Мальчишкой, вспомнилось, Чень преодолевал подъем за пару часов, почти бегом. В паре мест срезал, карабкаясь при помощи веревки и кривых, проржавевших крючьев по почти отвесной скале. Не один, конечно, всегда находилась компания. Где теперь те мальчишки? Чень обернулся и посмотрел на деревню. Живы еще? Конечно, живы. В Цинтай давно уже наловчились обменивать свою жизнь на чужую. Точно так же, как Чень собирался это сделать.
– Долго еще, Четырехглазый?
Чень обернулся. Хо Ян еще не выглядел разозленным, но уже начал неприятно щуриться, морщиться и перебирать висящие на поясе брелоки. Где-то среди них был и выкидной нож, которым Хо Ян орудовал отменно. В прошлом году порезал без малейшего сожаления девушку-официантку, которая подала ему недостаточно холодный коктейль. Или, во всяком случае, так рассказывали.
– Мы почти на месте. – Чень снова развернулся и указал наверх, где среди чахлых деревьев можно было разглядеть уже темные провалы пещер. – В одной из них вход в сокровищницу. Через полчаса будем на месте.
Со стороны казалось, что Ночи все безразлично, да и сама она давно поверила, что не испытывает никаких чувств. Не страх, во всяком случае, и не привязанность. Холод, определенно. Голод – постоянно. И раздражение. Раздражение от того, что идет, куда укажет ей Хо Ян. Словно она его рабыня или даже просто вещь.
– Пойдем.
Джеки появился как всегда из ниоткуда, этой своей манерой он раздражал невероятно. Точно из воздуха соткался, и сразу же воздух этот самый сгустился и наполнился сладким запахом дорогого мужского парфюма. Подарок Хо Яна, самому Джеки в жизни бы не купить такое. Весь с головы до ног он был точно такая же собственность Хо Яна: одежда, обувь, сережка с крошечным бриллиантом в ухе, часы на запястье – всё вплоть до трусов было Хо Яном куплено. И при этом каким-то непостижимым образом Джеки был сам себе хозяин. Это чувствовалось в каждом его жесте, в каждом взгляде. И его властности Ночь, прирожденная жертва, не могла сопротивляться. Джеки не платил ей, не делал подарков, он ей за все время ласкового слова не сказал, а этим можно бы было хоть отчасти оправдать свое поведение. Он просто приказывал, и Ночь шла, куда ей скажут, и делала, что ей скажут. Сейчас вот покорно отделилась от толпы и пошла вокруг массивного, уродливого здания храма. Помимо входа в основное помещение, была тут узкая дверца, ведущая то ли в дарохранилище, то ли в обыкновенную кладовку. Ночь никогда не понимала, как все в храмах устроено, да и не интересовалась этим. Сухо, достаточно чисто – и ладно.
– Приступай, – приказал Джеки, расстегивая штаны, и Ночь покорно опустилась на колени.
Из-за стены послышались странные звуки, многократно искаженные камнем и деревом. С трудом в них удалось узнать флейты, барабаны и скрипки. Отрешившись от того, что делает, Ночь сосредоточилась на заунывном, протяжном мотиве, так непохожем на все, что она прежде слышала. Рука Джеки легла ей на затылок, дернула волосы, и на мгновение это вернуло к неприятной реальности, но вскоре Ночь опять погрузилась в транс. Здесь была только та странная мелодия и было что-то еще. Что-то вроде ласкового материнского прикосновения, которое рождало внутри нее тепло и ощущение давно утраченного покоя. Забылось обо всем. О Джеки, которому приходится делать минет. О деньгах, которые надо отдать за дом. О Лине, который недавно угодил в полицию по собственной дури и теперь состоит там на учете. О Хо Яне, который, теперь уж можно себе признаться, пугает до дрожи, до икоты. Забыть о зависти к легко порхающим по жизни богатым и красивым девицам вроде Бай Лусы.
«Чего ты хочешь? – Голос был тих; легкое дыхание касалось уха, точно крыло мотылька. – Скажи мне, чего ты хочешь?»
Я хочу, чтобы все это закончилось.
В храме было надымлено, и разглядеть что-либо практически не представлялось возможным. Это вызывало смутное, недооформленное чувство тревоги. Больше всего почему-то нервировало, что никак не удавалось сосчитать количество людей, собравшихся на обряд.
Музыканты затянули странную заунывную мелодию; им вторили две певицы, у одной голос был высокий и пронзительный, а у второй – низкий, почти мужской. Слов тоже было не разобрать, лишь постепенно они сложились во что-то ясное и понятное. «Не тронь нас, пройди мимо, забери с собой кого-то другого». Зловещая мольба. И снова невнятица, странный, жутковатый набор звуков, от которого кончики пальцев почему-то холодели и все тело шло мурашками.
– Снимай! Снимай, остолоп! – подгоняла Мэй Мэй свистящим шепотом.
Лусы обернулась через плечо и посмотрела на киношников. Они стояли неподалеку от двери, там, куда еще не добрался дым от курильниц, и выглядели так, словно принадлежали иному миру. Это было странное зрелище. Все вокруг тонуло в дыму и сумраке, и только эти четверо казались такими настоящими, такими реальными. Лусы снова посмотрела на жителей деревни, собравшихся вокруг центрального храмового столба. То ли дым немного рассеялся, то ли глаза привыкли к сумраку, но Лусы удалось теперь рассмотреть резьбу на дереве и цветные ленты, красные в основном, причудливо его оплетающие.
А потом ее накрыло. Разом вспомнилось, почему Лусы всегда избегала посещать храмы, пусть это и сердило отца. «Ты полоумная! – рявкнул он однажды и с размаху ударил ее по щеке. – Ты совсем как твоя полоумная мать!» Отец был рационален, отец был прост, у него не было подобных проблем. Его никогда не накрывало таким ужасом, когда перестаешь себя контролировать. Не было мгновений, когда ты даже не сомневаешься в собственном рассудке – ты знаешь, что ненормальна.
Вот как сейчас.
Тени сгустились по углам, дым уплотнился и принял причудливые, жуткие формы. Словно бы целый хоровод душ – как в кино – взял молящихся в кольцо. Кожей Лусы ощутила легкое прикосновение шелка и краем глаза успела заметить фигуру в свадебном наряде. Моргнула – и все пропало.
Это из-за вчерашнего рассказа. Из-за страшилки о Невесте. Бабушка, пока еще сохраняла рассудок, рассказывала немало подобных историй. Ей довелось попутешествовать по стране в молодые годы, собирая местные легенды, песни да и просто побасенки, и в каждом регионе была своя такая вот Невеста – утопленница, погорелица, ведьма, неверная жена, убитая своим ревнивым супругом. Память бабушки сохранила эти истории и, возможно, приукрасила. А потом она стала во все это верить, и вот тут начиналось страшное.
Лусы медленно повернулась и, стараясь никого не потревожить, вышла из храма. Дым курильниц потянулся за ней, точно щупальца какого-то серого чудовища, но Лусы охолонила разыгравшееся воображение. Храм – это храм, а дым – это дым. И легенда – не более чем легенда, объясняющая неприятности, неурожаи, пожары или, скажем, пропажу людей. Можно подумать, в горах иной причины быть не может!
Оказавшись снаружи, Лусы вдохнула сырой воздух, и разум на третьем или четвертом вдохе прояснился. А может, дело было в солнце. Оно поднялось достаточно высоко, чтобы осветить большую часть долины и прогнать туман, и Цинтай предстала в самом обыденном виде. Храм стоял на возвышении, от него вниз бежала вымощенная белым и голубоватым камнем дорожка. Вдалеке поблескивали заливные террасы, а между террасами и храмом лежала деревня – весьма живописная россыпь черепичных крыш.
Лусы нечасто покидала большой город, и потому оглядывалась с пробудившимся любопытством. Вокруг была иная, чуждая ей реальность, и казалось, будто в кино угодила. А еще казалось, жизнь в Цинтай застыла и здесь все еще самое начало прошлого века. Ощущение это усиливало почти полное отсутствие столбов и проводов, а еще больше – одежда местных жителей. Они словно с телеэкрана сошли в своей старинной, но все еще добротной одежде. Иногда общую картину разрушали кроссовки, новенький горный велосипед, прислоненный к потрепанному, плетенному из ивняка заборчику, или мини-приставка в руках одетого в традиционный костюм подростка, но все эти приметы современности быстро забывались, и вновь возвращалось ощущение безвременья.
Снова накатило. Почудилось, что деревня эта застыла, точно мушка в куске янтаря, и есть в этом нечто не просто неестественное – зловещее. Лусы тряхнула головой. Конечно, зловещее. Но глупости все это – все мысли, лезущие в голову.
Впрочем, неприятные ощущения никуда не делись, и Лусы рада бы была поскорее покинуть эту странную деревню.
Камера, давно заметил Рой, видела много больше человеческого глаза. Взглянув на мир через объектив, человек получал некоторый шанс приподнять завесу и увидеть нечто, прежде ему недоступное. Но в полной мере реальность проявлялась только на пленке. Ну, или в пикселях электронной записи, хотя пленке Рой доверял все же больше.
Когда тело храма заволокло ароматным дымом, он жадно припал к объективу, стараясь выхватить из сумрака каждую деталь. Рядом, возле плеча, противно сопел этот остолоп Кай. Они вместе с Фэном нашли это место, уединенную деревушку в сердце гор, и сами не поняли, на какое наткнулись сокровище. На подлинное, легендарное место. Рой ощущал это. Дед поговаривал, что в роду их были колдуны и шаманы, геоманты, и еще сотню лет тому назад к ним обращались за советом. А потом страх перед могущественными, неподвластными человеку силами сделал свое дело: люди уверили себя, что этого ничего не существует. Но остались, остались еще деревеньки, подобные Цинтай, где каждый клочок земли, каждый камешек дышит силой. Где через объектив камеры можно узреть могущественные тени. И где-то там, за этими тенями, возвышается хозяйка всей этой деревни, тонкая, худая фигура в алом свадебном одеянии с красным полотнищем на голове. И ткань колышется от ее дыхания.
– Снято!
Голос Мэй Мэй нарушил величественную тишину, которая опустилась на храм по завершении обряда. Рой досадливо поморщился, отключил камеру и опустил ее медленно. Развеял дым перед лицом.
– Перерыв. – Мэй Мэй прислонилась к дверному косяку небрежно, словно собиралась войти в самый обычный дом. – Потом снимаем комментарии Джэнис и пару интервью с жителями деревни.
«Это понятно?» – явственно звучало в голосе начальницы. Словно Рой – дурачок какой-то. И всегда так было. Вместе они работали уже несколько лет, и с каждым днем Мэй Мэй делалась все невыносимее и невыносимее.
– Мужика б себе нашла, – проворчал Кай.
Рой, внутренне с ним согласный, все же поморщился от этих грубых слов.
Мэй Мэй фыркнула – почти наверняка она Кая услышала и еще припомнит ему подобное – и вышла. Храм вновь погрузился в тишину, блаженную, глубокую, которую на этот раз нарушил Кай.
– Хэй, подойди-ка! Взгляни, брат!
Рой почти машинально включил камеру и сделал несколько шагов.
На алтарном возвышении – там, где обычно стоит статуя или реликвия, – разложено было красное, лишь немного выцветшее от времени одеяние: чонгсам, покров с кистями, пара туфель на крошечную ножку. Наряд невесты. Рой навел на него объектив, посмотрел через видоискатель. Тени сгустились, и дым тоже стал плотнее, гуще, закружился вихрем.
Скрипнула дверь. Рой обернулся, продолжая смотреть на мир через камеру. Дверь закрылась медленно, словно давала ему время выбежать из храма. Тонкая красная фигура выступила из тени.
За спиной сдавленно выдохнул Кай, с хрипом, с бульканьем, словно бы ему не хватало воздуха. А Рой застыл, глядя, как Невеста идет к нему через залу, как дым, стелющийся по полу, начинает вихриться от каждого ее шага. Ножки у нее крошечные, а красный чонгсам расшит цветами и птицами. И вот она рядом, совсем рядом, и ее лицо, скрытое алым покровом, заполнило весь экран. Мерцают огнем глаза, точно пара звезд на ясном ночном небе.
А потом безо всякого предупреждения у Роя кончился воздух.