Любой разум может выдержать лишь определённое количество нагрузки, прежде чем отринет реальность. Прежде чем отринет мудрость и рассудок. Я всегда находила для себя частицы свободы в фантазиях. Они служили мне лучше всякого щита и меча и уж точно лучше любых человеческих законов. Я жила и умирала перьями и чернилами. И как же я могла отказать себе в этом? Натуралисты считают, что сны видят даже мотыльки и бакланы.

Из дневника Ангарад Мирддин, 207 год от Н.

– Можешь не рассказывать всего, – сказала Ангарад. – Если так будет легче, можешь вообще не говорить.

Она приставила к кровати Эффи второй стул и наклонилась вперёд, уложив руки на край матраса. Ближе к Эффи, чем осмеливался Престон. Ангарад сняла своё шерстяное пальто и повесила его на спинку стула, и её белая шёлковая блузка блестела в ослепительном свете палаты.

Сперва Престон не нарушал тишину, но не потому, что так было легче, а потому, что на ум не приходило ничего, о чём не было бы больно говорить. Прошло какое-то время, прежде чем он поднял голову и хрипло произнёс:

– Это я виноват. Я ушёл… нельзя было оставлять её одну.

– Не говори так, – резко велела Ангарад. – Не думай так. Я уверена, ты сделал всё что мог.

Но может, так даже хуже, подумал Престон, если он сделал всё, что мог, а этого всё равно оказалось недостаточно? Он с тошнотой вспомнил слова матери Эффи.

«Но твоя любовь к ней ещё не значит, что ты сможешь ей помочь. Что сможешь спасти её».

Он поглядел через кровать на Ангарад, внимательно осмотрел её. Даже в модной блузке, заправленной в плиссированные брюки, даже с обрезанными волосами, уложенными в блестящий боб, едва доходящий до подбородка, она всё равно выглядела неудержимо потусторонней.

Дело было не только в её красоте – не в широко поставленных зелёных глазах, которые блестели с бледного, почти не несущего следов возраста лица, не в жемчужной коже, на которой практически не было морщин, хотя Ангарад было за шестьдесят – это было нечто неуловимое, нечто такое, что Престону не удавалось ни уловить, ни описать. Казалось, будто она не приехала сюда ни на поезде, ни на машине, а шагнула прямо из царства фейри, появилась в кругу из грибов или на росистом лугу. Будто место её было не в реальном мире, а в мифическом воздушном замке.

«Не знала я, что шов мира пролегает не между живыми и мёртвыми, но между реальным и неизведанным».

Можно ведь спросить её, понял Престон. Об этой записи в дневнике. О колоколах. О грёзах. Кто, кроме неё, ответит на его мучительные вопросы? Но Престон не смог заставить себя. Не при Эффи, лежащей между ними, заблудившейся именно там, в этом сумрачном шве между живыми и мёртвыми.

– Ты совсем вымотался, наверное, – наконец сказала Ангарад, когда стало понятно, что Престон ничего не ответит. Она говорила тихо и ласково. – Я посижу с ней, можешь пойти поспать.

Усталость навалилась на него тяжёлым плащом. Веки словно свинцом налились. Он в самом деле устал, но боялся спать. Боялся, что реальный мир окончательно выскользнет из его ослабевшей хватки. Он вновь оглянулся на Эффи, бледную как лёд под ослепительными больничными лампами. Подождал, будто она могла проснуться просто от его взгляда. Просто по желанию.

Шли секунды, она не просыпалась, и ему становилось всё больнее. Он не мог выносить этого. Медленно, мучительно Престон встал со стула.

– Вы же меня позовёте? – спросил он, едва выговаривая слова. – Если она проснётся?

– Конечно. – Ангарад накрыла своей рукой руку Эффи. – Ты ничего не пропустишь.

Когда Престон прошёл по коридору в комнату ожидания, он поразился, увидев, что к нему обернулись три знакомых лица. Мэйзи, Рия и Лото вскинули головы, когда он вошёл, все трое – с выражениями тревоги и горя.

– Что случилось? – спросил Лото, вставая с кресла.

– Она в порядке? – в этот же миг сказала Рия.

– Спит, – ответил Престон. – Они не знают, проснётся ли… не знают, когда она проснётся.

Слова будто бессмысленно опустились на пол. Ещё долго никто не шевелился и ничего не говорил. Наконец:

– Прости, – выдавила Рия. – Нельзя было оставлять её одну. Надо было присматривать.

– Она же в ванную пошла, – возразила Мэйзи, но мягко. Она погладила Рию по спине: – Откуда тебе было знать.

– Она права. – Престон устало потёр глаза.

Их жгло, не от слёз, а от их отсутствия – сколько бы он ни мигал, не получалось увлажнить их, чтобы пропало это сухое острое жжение. Тут он понял, что не помнит, когда в последний раз плакал.

– Ну, ладно, – начал Лото. – Шесть утра. Тебе надо отдохнуть.

Жалюзи в комнате были опущены, но в щели пробивались слабые лучи утреннего солнца цвета бледных лютиков. День обещал быть редким – ясным, солнечным и непростительно морозным. Никаких снежинок, никакого тумана, прячущего военные самолёты, никакой грозы, чтобы замаскировать их гул.

Лото повёл Престона из больницы в до жестокости реальный мир. Ранние пташки уже гуляли по улицам, булочники пекли хлеб, лавочники поднимали решётки на витринах. Но над городом всё ещё царила жуткая тишина военного времени. Никто не поднимал глаз. Даже те, кто гуляли группами, не разговаривали друг с другом.

Проходя мимо киоска с прессой, Престон выхватил заголовок сегодняшней газеты. «ЛЛИР НАЧИНАЕТ НОВОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НА АРГАНТ, КОТОРОЕ МОЖЕТ КОСНУТЬСЯ ГРАЖДАНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ». Под ним размещалось зернистое фото Эллсворта Гриндала, министра обороны Ллира в военной форме, отдающего честь, раздувая отвисшие щёки.

Престон скользнул взглядом по дате, и что-то мелькнуло в памяти – было в этом нечто знакомое – но сразу пропало, как погасшая искорка. Он слишком устал.

Они вернулись в общежитие, когда солнце окончательно воцарилось на горизонте. Престон машинально выполнил всё необходимое для того, чтобы помыться и переодеться, но при мысли о том, чтобы лечь в постель, испытал ужас. При мысли о том, чтобы заснуть в одиночку. Кровать выстыла без Эффи. И Престон не мог перестать думать о её белом немом лице, руках, опутанных проводами, как ветви дерева – терновником. Одна. Унесённая течением в воды, которых ему не достичь.

Так что вместо сна Престон сел и начал бесцельно перелистывать страницы книг, которые бросил на столе.

«Но не всё было потеряно, когда скрылся под волнами великий город Ис. На дне морском молятся в соборе русалки. На дне морском горят зелёные огни. На дне морском ещё звонят его великие колокола. И говорят, что однажды город может вновь подняться, восстав из своей океанской гробницы, и тот, кто первым услышит музыку колоколов, станет его новым королём».

Чушь, бред, детские сказки, убежище для слабохарактерных – или так Престон сказал бы раньше. Теперь он знал, что в этих строках таилось что-то очень важное, нечто такое, что не уловить взором. Это можно было понять лишь в самой глубине грёз.

Но всё-таки – в чём польза? Он так и не понял, как спасти Эффи.

Голова Престона начала клониться вперёд, почти бессознательно – усталость брала верх. Как бы ни противился разум, тело не могло больше оставаться в сознании. Так что Престон поднялся на подгибающиеся ноги и поплёлся к кровати.

Не успел дойти, как из коридора донёсся очень внезапный громкий шум.

Грохнула дверь, раздались торопливые голоса – один знакомый, другой не очень. Престон не мог разобрать слов, но слышал отчаянные мольбы в голосе Лото. А дальше – мрачный яростный шёпот графа Клэр.

В любых других обстоятельствах – не будь он так измотан – он нашёл бы горькую иронию в том, как чудовищно не вовремя всё это произошло. Престон прижался к двери, вслушался. Поймал пару обрывков их беседы: «семестр», «оценка», «Дамлет», а ещё, снова и снова – «позор»; граф Клэр всё говорил и говорил, повышая голос, а голос Лото задрожал и окончательно умолк.

В этот момент Престон вопреки всем доводам разума открыл дверь и вышел в коридор.

Граф Клэр даже не снял верхнюю одежду, прежде чем начать отчитывать сына. Он так и стоял в шубе из гладкого меха лисы-чернобурки, вскинув голову, раздувая ноздри орлиного носа. Он был живым воплощением отстранённого благородного недовольства; большей аристократичности ему придал бы разве что напудренный парик. Престон застыл на пороге, оробев под тёмным сверкающим взором графа.

– Мистер Элори, рад видеть вас снова.

Лёд в его голосе не давал надежды на то, что граф испытывает хоть каплю радости. Престон прокашлялся и ответил:

– Эм, рад видеть вас, сэр.

– Я бы, разумеется, предпочёл встретиться в более благоприятных обстоятельствах, – продолжал граф. – Но долг мой печален. Уверен, что вы, как его сосед, имели массу поводов убедиться, как скверно вёл себя мой сын. Он упустил все возможности, которые были ему дарованы – привилегии, о которых иные молили бы, – и запятнал честь семьи. Прискорбно, не правда ли, что ему не удаются даже такие примитивные вещи, как посещение занятий?

Престон со вздохом посмотрел на соседа. Лото совершенно ушёл в себя, прижался к стене, втянув голову в плечи и покорно опустив взгляд. Глаза у него были красные от усталости, лицо бледное, волосы – растрёпаннее, чем обычно. Сколько он просидел в больнице, дожидаясь Престона? Сколько раз спрашивал об Эффи, пытался вытащить Престона из нервного кошмара его мыслей, развеять тревоги, развлечь? Лото выгораживал его перед деканом Фоггом, перед мастером Госсе, даже когда сам Престон не мог пошевелить языком, когда его так затапливало отчаяние, что он не находил слов.

И тогда, в порыве того, что могло быть названо только любовью к ближнему, Престон сказал:

– Всё не так… сэр. Ланселот в последнее время усердно учился. Правда. И он способен на большее. До выпуска ещё есть время, есть время нагнать упущенное. Он хороший человек. Верный друг. Вы можете доверять ему.

Он выпалил эти слова поспешно и слегка невнятно от усталости, но граф вроде бы слушал внимательно. Что-то изменилось в его взгляде. Лото бросил из-под ресниц взгляд, полный надежды – и благодарности, – кусая губу, как получивший нагоняй школьник. У Престона трепетало в груди, пока он ждал, боясь, что его не спрашивали, что он только всё испортит. Но потом…

– Хорошо, – сказал граф. – Пусть заканчивает год. Но ещё один проступок – и ты возвращаешься домой, в Клэр.

Престон захлопал глазами, сперва решив, что ослышался. Очевидно, начал сказываться недосып. Он бросил взгляд на Лото – лицо друга было таким же ошарашенным. Затем оно расслабилось, на нём проступило облегчение. Благодарность. И как понял с болью в сердце Престон, любовь.

Лото слабо сказал:

– Спасибо, отец.

– Благодари мистера Элори. У тебя хороший друг. – Граф испытующе осмотрел Престона с ног до головы с выражением, которое можно было бы назвать почти симпатией. – Как жаль, что мне пришлось совершить такую неприятную поездку с утра во вторник.

«С утра во вторник».

– Ой, – охнул Престон, – сегодня вторник?

– Да, – удивился граф. – В чём дело?

Престон ощутил, как слова застыли камнем в горле. Но Лото его спас. Потому что Лото, конечно, не забыл.

– Сегодня день заседания дисциплинарного совета, – тихо сказал он. – Через полчаса декан Фогг и мастер Госсе ждут нас в здании администрации.

Престон не смог даже кивнуть. Конечно, он опозорился в глазах графа; может, испортил всё, что сказал в защиту Лото. А теперь ему полагалось встать перед советом, который будет решать его судьбу в университете, после бессонной ночи, когда в голове полно грёз и страхов, когда самая важная его часть осталась в палате Эффи.

В этот момент Лото поморщился, запоздало осознав, что, может быть, следовало бы соврать. Но он уже устал не меньше Престона. Он и в лучшие-то времена был импульсивен по природе, а недосып определённо не улучшал ситуацию.

– Заседание дисциплинарного совета, – медленно повторил граф. – По какому вопросу?

– Он не виноват, – немедленно горячо вступился Лото. – Весь семестр Доминик Саути изводил его – потому что Саути из благородной семьи и потому что ему завидно. На Зимнем балу они слегка повздорили. Саути напился…

– Саути, говоришь? – вскинул бровь граф.

Престон, онемев, кивнул.

Граф вздохнул, но интонацию Престон не разобрал. Разочарование? Нетерпение? Досада? Но ничто в мире не удивило бы его больше, чем те слова, которые граф Клэр произнёс вслед за этим.

– Полагаю, барон Марджетсон тоже будет присутствовать. – Граф подождал, пока Престон кивнёт в ответ. – Хмм. Что ж, юноше вашего возраста не следует встречаться с такими ситуациями в одиночку. Вашу семью, полагаю, в данный момент не пропустят через границу. Позвольте, я пойду с вами вместо них.

Престон всё ещё не находил слов от потрясения, когда они шли к зданию администрации под холодным, чисто-белым солнечным светом. Они с Лото шли с обеих сторон от графа, и каждый раз, когда Престон слышал шуршание подбитой бархатом шубы, ему приходилось сморгнуть, чтобы заставить себя поверить в происходящее. Он шёл на заседание дисциплинарного совета, где будут рассматривать вопрос об его отстранении, а с ним шёл один из самых влиятельных аристократов Ллира. Всё казалось совершенно нереальным.

На ступеньках уже толпились студенты, опирающиеся на мраморные статуи и курящие. Но к ещё большему потрясению Престона, здесь были не только студенты – среди них стояли и другие: управленцы, профессора и даже несколько простых горожан Каэр-Иселя. Их взгляды устремились на него, пытливые, изучающие.

Очень высокий худой человек протолкался через толпу.

– Мистер Элори, – позвал он, протягивая руку. – Роджер Финистерре из «Каэр-Исель Пост».

Престон застыл:

– Финистерре, что вы здесь делаете?

– Мы все пришли за зрелищем, – вежливо ответил тот. – Газеты получили анонимное послание, что сегодня состоится заседание дисциплинарного совета, призванное разрешить спор между сыном восьмого барона Марджетсона и единственным аргантийцем в университете. – Он бросил взгляд через плечо Престона на графа Клэр. – А теперь явился ещё один аристократ! Какой скандал!

Нетрудно было представить, кто был автором того «анонимного послания». Престон, ощерившись, отпрянул от Финистерре.

– Подите прочь, сэр, – велел граф Клэр с нескрываемым раздражением. – Это не ваше дело и не вашей жёлтой газетёнки. Ищите сплетни в другом месте.

Финстерре тупо распахнул рот, как потрошённая рыба. А потом, не дав ему ответить, граф опустил руку на плечо Престона и повёл его по лестнице. Когда они поднялись, у Престона дрожали колени.

– Не переживай, сынок, – сказал граф, открывая дверь. – Фогг не допустит внутрь наблюдателей или прессу. Предпочтёт оставить всё внутри университета.

– Это будет непросто сделать, когда Финистерре опубликует статью. – Престон зажмурился. – Известная благородная ллирийская семья против аргантийского диверсанта. Публике только это и подавай.

Граф улыбнулся ему в знак поддержки.

– Да. Такова легенда на текущий момент. Но ещё не время предаваться отчаянию. Твоё наследие – ещё не ты весь. Кровь – ещё не судьба. Статья Финистерре изложит лишь одну версию истории – а у тебя будет своя.

С этими словами граф ещё раз стиснул плечо Престона, поддерживая его, и двое служащих университета распахнули двойные двери в зал совета.

Внутри всё оказалось величественнее, чем ожидал Престон. Это был точь-в-точь зал суда: судейская скамья, зрительская галерея, свидетельская трибуна – всё из тёмного глянцевого красного дерева. Не хватало лишь адвокатов и судьи в чёрной мантии. Вместо них за столом на возвышении сидел декан Фогг, сложив руки «домиком» перед собой.

Скамьи слева от прохода занимали сторонники Саути. Там сидел он сам – синяк под глазом всё ещё проступал под определённым углом – и его отец.

Восьмой барон Марджетсон, признаться, не соответствовал ожиданиям Престона. Он был ниже сына, слегка сутуловат и почти лыс. Белобрысые пряди полностью покинули виски, а лысина на макушке лоснилась на свету. Престон с мелочным извращённым удовлетворением отметил, что волосы Саути, возможно, скоро исчезнут тем же образом.

Саути поднял взгляд, когда Престон проходил мимо, и встретился с ним глазами, не моргнув. Взгляд был зловещим, хотя и удивительно сдержанным по сравнению с яростной ненавистью, к которой готовился Престон. Возможно, он вёл себя смирно в присутствии отца – или шестерых управленцев университета, сидящих на чём-то вроде скамьи присяжных. Управленцев, которым предстояло голосовать за отчисление Престона.

Лото и граф отправились на скамьи справа, и Престон медленно последовал за ними. Декан Фогг сузил глаза, увидев графа, но не стал протестовать или хотя бы комментировать его присутствие. Слишком много денег на кону, с горечью понял Престон. Это слушание решит не справедливость или разум, а деньги и влияние, национализм и страх.

Было нечто глубоко ироничное в девизе университета над местом декана: «Будьте верны лишь истине». Когда-то Престон свято верил этим словам. Теперь они казались пустыми – не более весомыми, чем сказка.

Как только Престон сел, декан Фогг откашлялся:

– Мы собрались обсудить инцидент с недостойным поведением и физическим насилием между студентами Престоном Элори и Домиником Байроном Саути Вторым. За прошедшие недели административный совет тщательно изучил факты и готов вынести рекомендацию о мере наказания. Сегодня же мы лишь даём каждому из студентов возможность попросить снисхождения или высказаться в пользу определённого решения. – Декан сделал паузу, ожидая возражений, но даже Лото молчал. Затем он повернулся налево: – Мистер Саути, вам слово.

Саути вскинул голову, поднялся и уверенно направился к трибуне. Почтительно кивнув декану, он замер, его голубые глаза сияли уверенностью в победе.

– Этот инцидент оставил на мне физические и душевные шрамы, – начал он ровным тоном, противоречащим заявленным страданиям. – Я опасаюсь новых покушений, если обвиняемый останется в стенах университета. Университет уже не справился с выполнением своего долга по защите студентов, по обеспечению среды, свободной от угроз и насилия. Меня поражает, что безопасность – не главный приоритет университета, особенно в дни политических бурь. Нетрудно предположить, что мистер Элори станет ещё более озлобленным и даже мстительным, когда его родину принудят капитулировать. Поэтому я призываю совет прибегнуть к отчислению, немедленному отчислению.

Пока он говорил, Престон размышлял, куда девался тот слабоумный хам, каким он считал Саути. Выходит, он наивно ошибался, думая, что ненависть и фанатизм не может рядиться в красноречие. Возможно, эта ошибка его и погубит.

Закончив, Саути вдохнул полной грудью, словно ожидая аплодисментов. Но декан Фогг лишь кивнул:

– Благодарю, мистер Саути. Садитесь. Мистер Элори, ваша очередь.

Но тут шумно поднялся барон, не дав Саути даже сойти с трибуны:

– Прошу прощения, сэр, – сказал он, выделив последнее слово, – но я вынужден протестовать против самой идеи этих «слушаний»! Это мой сын – жертва. Факты очевидны. Зачем давать трибуну его мучителю? Его следовало отчислить немедленно!

Лицо декана Фогга стало лиловым:

– Милорд, я всего лишь следую уставу университета. При спорах между студентами…

– Это не спор! Это немотивированное насилие, которое следовало бы расследовать полиции!

В какой-то момент Престон начал отключаться. Может, просто от усталости. Веки слипались. Взгляд терял фокус, обретал, снова терял. Вокруг вставали мраморные статуи и колонны, мир грёз миражом проступал сквозь реальность. Престон его больше не боялся. Он жаждал сна. Жаждал снов.

Его вывел из забытья голос графа:

– Если вы так уверены в своей правоте, дайте юноше слово. Если вы правы, вердикт так или иначе будет вынесен в вашу пользу.

Взгляды графа и барона скрестились, между ними будто искры затрещали. Повисла долгая тишина, пока они взирали друг на друга, двое титанов, защищённых наследными титулами, одетые в костюмы дороже, чем мама Престона платила в месяц за дом. Даже декан Фогг не смел вставить слово.

Наконец барон процедил:

– Ладно. Говори, аргантиец.

Престон благодарно взглянул на графа и поднялся. К трибуне он шёл нетвёрдо – может быть, потому что в глазах до сих пор плыло. Он чувствовал взгляды администраторов, слышал грохот собственного сердца. А когда наконец дошёл до трибуны и окинул комнату взглядом, то ощутил отчаяние, которое едва не накрыло его с головой.

Здесь был Лото и – до сих пор не верилось – граф Клэр, самый нежданный союзник. Но в остальном их сторона была явственно, до боли пустой. Отца не было. Мама и брат Престона – за неприступной границей. А Эффи…

Престон зажмурился, гоня прочь образ бледной, неподвижной девушки из больницы. Зачем всё это, если он потеряет её? Если не сможет её спасти? Всё это казалось не только безнадёжным, но и бесполезным. Знания, мудрость, разум, наука – всё, что он всегда так высоко ценил, рассыпалось перед лицом любви.

Престон открыл глаза в этом полутёмном зале под равнодушными немигающими взорами и произнёс:

– Лорд Саути прав. Факты в самом деле бесспорны. Я не стану отрицать содеянное или оправдывать насилие. И возможно… – он сглотнул, – …мне здесь не место.

Лото подавился возгласом, но Престон не взглянул на него. Он уставился в поверхность трибуны, разглядывая узор дерева, но не видя его. Не видя ничего.

Декан Фогг растерянно кашлянул:

– Вы хотите сказать, что согласны на отчисление, мистер Элори?

– Я…

Где-то в глубине сознания тихо зазвенели колокола.

И тут – совсем иной звук, совершенно нежданный, но явно реальный. Боковая дверь у помоста распахнулась, и в зал вошёл мастер Госсе.

– Виноват, – беззаботно бросил он, – проспал.

Престону подумалось, что он не соврал. Лицо наставника было необычайно бледным, румянец исчез, под глазами – синева. Волосы растрёпаны, усы не уложены. Взгляд замутнён – Престон сразу узнал этот признак и вздрогнул: это были следы грёз.

«Моё тело будет столь же недвижно, как их тела в стеклянных гробницах, но разуму хватит мощи разорвать на части целый мир».

Неужели у Госсе получилось? Неужели он самостоятельно проник за грань?

– Что ж, – буркнул декан Фогг, – славно, что вы явились, хотя, возможно, опоздали. Ваш студент только что сказал нам, что согласен на отчисление.

– Это было бы весьма неразумно, – невозмутимо улыбнулся Госсе.

Он вышел в центр, встал перед возвышением и повернулся к залу, раскинув руки ладонями вверх, словно античный оратор. Голос его зазвучал со страстью философа в тоге:

– Мистер Элори – мой лучший студент. Возможно, лучший за всю историю университета. Именно его работа вскрыла заговор вокруг одного из величайших авторов Ллира, но текущее исследование об Аньюрине Сказителе обещает быть ещё более революционным. В последнее время мы с ним ведём важнейший научный проект. Он принесёт университету неизмеримую славу и богатство, и, разумеется, не останется в стороне ни колледж, ни нынешний его декан. Но я заверяю вас, я не смогу продолжить без помощи Престона.

– Чушь! – перебил его барон Саути. – Бред безумца!

Госсе лишь умиротворённо улыбнулся:

– Ограниченные традиционалисты всегда отвергают то, чего не в силах понять.

– Седрик, – поспешно перебил декан Фогг, пытаясь не дать разгореться открытой сваре, – вы не упоминали об этом проекте. Если он столь значителен, зачем вы держите его в тайне?

– «Всё ценное погибнет, коль рано обнажить», – процитировал Госсе «Каменный сад» Ардора. – Мои работы уже принесли университету славу. Несомненно, мне можно довериться в том, что будут и другие работы, если дать мне время. И… – многозначительно добавил он, – …необходимую помощь. Видите ли, мистер Элори незаменим в этой работе. Лишь с его помощью я смог создать то, что предварительно назвал «Новой теорией грёз».

У Престона ёкнуло сердце. Он хотел что-нибудь сказать, но язык не слушался.

– Фарс! – закричал барон. – Никакая наука не стоит безопасности студента!

Взгляд декана Фогга метался между Госсе и бароном, Престоном и Саути, администраторами, Лото и его отцом. Кадык у него задёргался. Тишина сгущалась.

Поразительно, но тогда поднялся граф Клэр:

– Декан Фогг, вижу, вам сложно разрешить эту непростую ситуацию. Позвольте упростить её: я готов предоставить университету щедрое пожертвование при условии прекращения дела мистера Элори, удаления записи из его дела и полного восстановления в правах студента.

Всё дальнейшее слилось в единое облако. Голоса плыли над Престоном, отдалённые и неразличимые, будто под водой. Смутно он осознавал, что декан Фогг велел ему покинуть трибуну, что администраторы вышли для совещания, что Саути с отцом ринулись к помосту с яростными протестами. Смутно заметил, что мастер Госсе шарит в кармане в поисках сигареты.

Онемев, Престон подошёл к Лото и графу. Попытался хрипло поблагодарить – слова казались жалкими. Граф Клэр опередил его, дружески хлопнув по плечу:

– Не беспокойся, Престон. Этот барон Марджестон – просто скотина, правда? Я всегда так думал.