Глава 1. Ауреа

Ветер рассекал мой шерстяной плащ, словно осколками стекла, каждый порыв грозил вырвать сумку из моей облачённой в серебряные перчатки руки. Кожаный ремень врезался в плечо сквозь слои одежды, но я упрямо шла вперёд, в белую пустоту, поглотившую Вирельду целиком. Снег падал густыми занавесями, каждая снежинка поглощала звук, пока весь мир не сузился до радиуса моего следующего шага.

Мои сапоги пробивали свежий наст. Раз, два, три шага — прежде чем сугробы стирали всякое свидетельство моего пути. Флаконы в моей сумке звякали друг о друга, кристальная мелодия, которую буря тут же пожирала без остатка. Я перехватила сумку выше, прижимая её к рёбрам, словно в молитве против холода, надеясь, что моё собственное тепло не даст эликсирам замёрзнуть.

Поместье лорда Вальтьера должно было быть уже близко. Указания трактирщика звучали у меня в голове: следуй по северной дороге, пока не дойдёшь до искривлённого дубового пня, затем держись левее у каменного указателя. Но дуб почти полностью исчез под снегом ещё несколько часов назад, а каменные указатели выглядели одинаково, когда их заносило белым по самую верхушку.

Сквозь метель проступил силуэт — угловатый, выверенный. Тёмные каменные стены поднимались из пейзажа, как раны на безупречной плоти. Мои плечи едва заметно опустились. Поместье Вальтьеров. Окна тянулись вдоль верхних этажей, но мороз расползся по каждому стеклу узорами слишком совершенными, чтобы быть природными. Кристаллические образования спиралями ветвились, образуя решётку, превращающую стекло в непрозрачную поверхность. Не случайность. Случайности, связанные с отражением, в Вирельде не происходили. Им не позволяли происходить.

Железные ворота стояли распахнутыми, их петли стонали на ветру. Свежие следы колёс прорезали борозды в снегу — кто-то недавно прибыл или уехал. Я пошла по дорожке к главному входу, отмечая, как опилки покрывают даже лужи от растаявшего снега. Каждая возможная поверхность, способная вернуть мне моё лицо, была тщательно скрыта.

Массивная дубовая дверь распахнулась внутрь, прежде чем я успела постучать. На пороге стояла молодая служанка, её взгляд был прикован к моим сапогам.

— Аптекарь из Мелоры?

Я кивнула, шагнув в прихожую. Внезапное тепло зала обрушилось волной жара, и мои обмороженные щёки вспыхнули иглами покалывания. Глаза девушки метнулись вверх, зацепились за серебряную нить моих перчаток и снова опустились.

— Его светлость ожидает вас в кабинете. — Голос девушки едва поднимался над потрескиванием поленьев в ближайшем очаге. — Позвольте взять ваш плащ?

Я размотала с плеч пропитавшуюся снегом шерсть, но сумку оставила при себе. Прихожая тянулась впереди — сплошь тёмное дерево и ещё более тёмные тени. Картины выстроились вдоль стен: портреты, пейзажи — всё что угодно, только не запрещённые зеркала, которые украшали бы такое пространство в иные времена. Чёрная ткань свисала с прямоугольных форм через равные промежутки вдоль коридора. На некоторых полотнищах по углам были восковые печати — красные оттиски глубоко вдавлены в ткань, словно для того, чтобы они никогда случайно не сорвались.

— Сюда. — Служанка повела меня по коридору, шаги глушили толстые ковры.

Я отмечала каждую скрытую поверхность, мимо которой мы проходили. Формы под тканью различались: одни — с богато украшенными рамами, намекавшими на некогда величественные зеркала; другие, поменьше, вероятно скрывали ручные зеркальца или декоративные предметы. Одно огромное полотно закрывало целую стену, его ткань растекалась по полу, как расползающаяся тень. Какое бы зеркало ни скрывалось под ним, когда-то оно, должно быть, было великолепным. Теперь же оно существовало как отрицательное пространство, как пустота, притягивающая взгляд именно потому, что ничего не предлагала увидеть.

Дверь в кабинет стояла приоткрытой. Сквозь щель плясал огонь, отбрасывая тени, извивавшиеся по полу коридора. Служанка дважды постучала.

— Войдите.

Лорд Эйриан Вальтьер стоял к нам спиной, глядя в огонь. Его бархатный камзол сидел безупречно — ни единой выбившейся нити — но в плечах ощущалось напряжение, которое никакая дорогая портновская работа не могла скрыть. Когда он обернулся, я заметила дрожь в его руках прежде, чем он сцепил их за спиной. Лилово-чёрные полумесяцы вырезали впадины под его изумрудными глазами — бессонница, которую невозможно было объяснить одним лишь тусклым освещением. Его светлые кудри оставались идеально уложенными, но вдоль линии челюсти в свете огня блеснул участок золотистой щетины. Он пропустил место при бритье.

— Мисс Ауреа. Благодарю, что пришли в такую погоду.

— Лорд Вальтьер. — Я поставила сумку на приставной столик, стараясь не потревожить разбросанные по его поверхности бумаги. — В вашем письме говорилось о срочном деле.

— Да. — Слово прозвучало коротко, будто его протолкнули сквозь зубы, которые предпочли бы оставаться сжатыми. — Пожалуйста, присядьте. Чаю?

Он указал на пару кресел у камина. Я выбрала то, что оставляло мою спину у стены и позволяло ясно видеть и дверь, и задрапированные формы по всей комнате. Здесь было ещё три закрытых зеркала. Я узнала их очертания, несмотря на скрывающую ткань.

— Чай был бы кстати. — Мои пальцы начали оттаивать, под перчатками с серебряной нитью плясали иглы покалывания.

Вальтьер позвонил в маленький колокольчик. Та же служанка появилась почти мгновенно — должно быть, она ждала прямо за дверью.

— Чайный сервиз. Серебряный.

Лицо девушки побледнело.

— Серебряный, милорд?

— Да. — Его тон не допускал возражений.

Она исчезла, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь тем, как огонь пожирал дубовые поленья. Вальтьер так и остался стоять, взгляд его был расфокусирован.

— Когда начались симптомы? — Я удерживала голос нейтральным, профессиональным.

Его смех прозвучал ломко и пусто, звук, который, казалось, сам огонь поглотил.

— Симптомы. Слишком клиническое слово для того, что меня терзает.

— Предпочтёте назвать это иначе?

— Назовите как есть — наваждение. Проклятие. — Его пальцы нашли висок, прижались к месту, где, должно быть, пульсировала непрекращающаяся боль. — Три недели назад всё началось просто. Сны, казавшиеся слишком реальными. Шёпот на границе слуха.

— А теперь?

— Теперь голос становится громче с каждой ночью. — Его изумрудные глаза впились в мои — отчаянные, ищущие. — Он знает обо мне то, чего никто не должен знать. Личные вещи. Тайны.

Я достала из сумки кожаный журнал и угольный карандаш.

— Опишите голос.

— Иногда мужской, иногда женский. Иногда… — Он запнулся, тяжело сглотнув. — Иногда звучит как мои собственные мысли, но неправильно. Искажённо.

Я делала пометки сокращениями, которым меня научила Мелора, символами, ничего не значащими для любого, кто мог бы случайно заглянуть мне через плечо.

— Физические проявления?

Вальтьер невольно коснулся левого предплечья.

— Я просыпаюсь с отметинами. Царапинами.

— Могу посмотреть?

Он помедлил, затем закатал рукав. Свежие царапины пересекали старые, образуя на коже решётчатый узор, одни уже покрылись коркой, другие оставались ярко-красными и воспалёнными. Явного рисунка они не складывались, но глубина говорила о приложенной значительной силе.

— Вы живёте здесь один?

— Слуги, разумеется. Но семьи нет, если вы об этом.

Дверь открылась. Служанка вошла с подносом, который дребезжал, несмотря на её явное старание держать его неподвижно. Серебряный чайный сервиз сиял в свете огня — чайник, чашки, сахарница, сливочник. Каждая поверхность отполирована до зеркального блеска.

У меня перехватило дыхание.

Девушка поставила поднос на низкий столик между нашими креслами и поспешно ушла, не дожидаясь разрешения. Вальтьер разливал чай руками, дрожавшими лишь едва заметно; жидкость в свете огня казалась янтарной.

— Сахар?

— Нет. Благодарю.

Я приняла тонкую чашку, не отрывая взгляда от жидкости внутри. Но чайник оставался на периферии моего зрения, его изогнутая поверхность отражала комнату в искажённой миниатюре. Я слегка повернулась в кресле, стараясь отвести взгляд, но всё же уловила. Там, где должно было быть моё лицо, серебро показывало лишь пустоту. Пустоту в форме женщины.

Мои пальцы сжались на чашке. Горячий чай плеснулся, едва не пролившись. Я осторожно поставила её на приставной столик, подальше от отражающих поверхностей.

Я удержала голос ровным — дисциплинированное спокойствие стоило мне одного выровненного вдоха.

— Расскажите о закрытых зеркалах.

Взгляд Вальтьера стал острым.

— Вы знаете закон.

— Я знаю, что закон требует их убрать или уничтожить. Накрывать их — это…

— Компромисс. — Он резко поднялся и зашагал к камину. — Это поместье принадлежит моей семье уже семь поколений. Эти зеркала — семейные реликвии. Бесценные. Я не стану уничтожать историю из-за суеверий.

— Запрет существует не без причины.

— Неужели? — Он резко обернулся ко мне. — Вы правда верите, что зеркала сводят людей с ума? Что само отражение опасно?

Я подбирала слова осторожно.

— Я верю, что то, чего люди боятся, обретает над ними власть.

— Дипломатичный ответ. — Его улыбка не несла тепла. — Но не честный.

Я раскрыла сумку и с привычной ловкостью достала флаконы и свёртки.

— Корень валерианы для сна. Экстракт луноколокольчика для ясности ума. Белый шалфей, чтобы сжигать перед сном — дым помогает успокоить беспокойные мысли.

— Мысли. — Он снова рассмеялся тем же пустым смехом. — Вы думаете, я это воображаю.

— Я думаю, вы истощены, напуганы и изолированы в доме, полном запрещённых предметов. — Я начала отмерять сушёные листья в ступку. — Разум создаёт собственных демонов, если дать ему достаточно темноты для работы.

— Тогда объясните это.

Он широким шагом подошёл к самому большому задрапированному зеркалу и схватил горсть чёрной ткани.

— Лорд Вальтьер, не —

Он рванул. Ткань опала, словно вода, открывая богато украшенное зеркало не меньше двух метров высотой. Серебряная рама извивалась резными змеями; их чешуя была проработана так подробно, что в мерцающем свете, казалось, будто она движется. Само стекло на первый взгляд казалось чёрным — словно не отражало ничего.

А потом внутри него что-то пошевелилось.

Я медленно поднялась, всё ещё сжимая пестик в руке. Движение в зеркале не совпадало ни с чем в комнате. Оно волновалось. Змеилось. Слишком большое, чтобы уместиться в раме, и всё же каким-то образом идеально вписывалось в её границы.

— Каждую ночь, — прошептал Вальтьер. — Каждую ночь оно зовёт меня.

Знакомое движение пестика по ступке удерживало меня в реальности. Это не простое наваждение. Валериана и луноколокольчик бесполезны. Что в этом стекле? Я заставила себя сосредоточиться на растирании трав.

— Как давно вы его слышите? — Мой тон оставался клиническим, хотя пульс грохотал в горле.

— Три недели. С новолуния.

Ступка под моими руками начала теплеть. Я добавила сушёный серебряный лист — не из-за его лечебных свойств, а потому что что-то глубоко в памяти настаивало: это поможет. Мои руки двигались без осознанного контроля, добавляя ингредиенты, которые я не могла назвать, но каким-то образом знала.

— Кто-нибудь ещё его слышал?

— Слуги больше не входят в эту комнату. За редким исключением. — Я решила, что он говорит о той служанке, которая только что сбежала. Теперь было понятно, почему чай разливал не она.

Смесь в ступке начала мерцать, приобретая перламутровый оттенок, никак не связанный со светом огня. Я перелила её в стеклянный флакон и добавила три капли дистиллированной воды. Жидкость стала серебристо-белой, словно лунный свет, заключённый в кристалл.

— Выпейте это перед сном. Всё целиком.

Я протянула флакон. Когда Вальтьер потянулся за ним, по комнате проскользнул шёпот. Не от него, не от потрескивания огня и не от ветра за окнами.

Из-за раскрытого зеркала.

— Ауреа…

Флакон выскользнул из моих пальцев. Резкий треск стекла о камень. Серебряная жидкость растеклась по полу узорами, похожими на ртутную вязь, символы, которые что-то значили… если бы только я могла вспомнить — что именно. Она двигалась неестественно.

Я не могла пошевелиться. Шёпот отзывался в костях — знакомый, как собственное сердцебиение, и чужой, как тёмная сторона луны. За чёрным стеклом зеркала змеевидное движение усилилось, прижимаясь к поверхности, словно проверяя границу между мирами.

— Ауреа… — Голос прозвучал снова — уже не из зеркала, а из самой растекающейся жидкости. Серебро начало писать, выводя дуги и знаки, от которых у меня слезились глаза, стоило попытаться проследить их.

Вальтьер уставился на меня; краска уходила с его измождённого лица.

— Оно знает вас. — Его голос сорвался. — Голос… он никогда раньше не произносил ничьего имени. Только моё.

Свет огня внезапно потускнел. Пламя сжалось до голубых язычков, хотя поленья оставались целыми. Мороз начал расползаться по окнам от углов к центру, и моё дыхание вырывалось белыми облачками, которых не должно было быть в комнате с горящим камином.

За поверхностью зеркала змеевидная тень придвинулась ближе, и на одно ужасающее мгновение мне показалось, что я увидела её глаза — мерцающие сферы, глядящие в ответ.

— Что ты такое? — прошептал Вальтьер, но я не могла понять, спрашивает ли он меня или то, что скрывалось в стекле.

Серебряная письменность на полу вспыхнула раз лунным сиянием, и где-то глубоко в моём сознании дверь, которую я когда-то давно заперла, задрожала на петлях.