Глава 9. Ауреа

Я прижала холодную ладонь к стеклу, наблюдая, как рассветный свет просачивается сквозь город. Последний серебряный лепесток растворился на моём языке, оставляя вкус инея и старых обещаний. Шёпот из сада. Его прикосновение всё ещё держалось. Вкус — тоже. Всё, кроме ответов.

Я поднялась на ноги, одежда, в которой заснула, была тяжёлой от сновидческой сырости, которой не должно существовать. Моё отражение в маленьком зеркале над умывальником выглядело неправильным. Глаза слишком яркие, в волосах нити серебра, которых вчера не было. Метки на руках пульсировали под тканью, тёплые, как свежие раны.

Что-то внутри груди скрутилось и потянуло, как стрелка компаса, нашедшая север. Но север больше не был направлением. Север был знанием. Север был правдой, которую я прятала от самой себя.

Невидимая нить натянулась в груди, потянув меня к шкафу. Дверцы распахнулись под моими руками, одежда посыпалась вниз грудами практичного хлопка и шерсти: платья, плащи для сбора трав, кожаные перчатки, которые Мелора заставляла меня носить. Ничего. Я выдвинула ящики, вытряхнула их содержимое, обыскивая древесину на предмет ложных доньев или тайников. Пальцы прошлись по каждому шву и соединению.

Ничего.

Следом — сундук в изножье кровати. Зимние одеяла, старые сапоги, высохший букет лунноцвета, о котором я успела забыть. Цветы рассыпались под моими пальцами, выпуская в воздух серебристую пыльцу. Она закружилась вокруг меня, притягиваясь к меткам на руках, как железные опилки к магниту.

И всё равно ничего.

Я обернулась к самой кровати, схватила простыни и сдёрнула их. Матрас под ними выглядел обычным: грубая ткань, набитая соломой и травами от моли и дурных снов. Я резко вдохнула — и замерла. Вдоль одного края, почти незаметная на бледной ткани, тянулась линия шва. Серебряная нить.

Мои пальцы прошлись по стежку. Нить была тёплой. Знакомой. Словно возвращение домой после долгого пути — и обнаружение, что в окне всё это время горела оставленная кем-то свеча.

Я схватила свой травяной нож с прикроватного столика и осторожно подвела лезвие под стежки. Они разошлись со звуком, похожим на вздох, и матрас раскрылся, обнажая не солому, а бумагу. Страницы и страницы, сложенные и спрессованные, спрятанные в чреве того места, где я спала.

Первый лист дрожал в моей руке. Мой почерк смотрел на меня, но слова могли быть написаны кем угодно — только не мной:

День 1 после попытки: Связь не удалась. Он заперт ещё глубже, и я чувствую, как мир тянет меня к себе, пытаясь утянуть обратно. Нужно задокументировать всё, прежде чем они заставят меня забыть. Нужно оставить хлебные крошки, чтобы найти путь, когда я проснусь пустой.

Ноги подкосились. Я опустилась на пол, страницы рассыпались вокруг, как опавшие листья. Каждая исписана моим отчаянным почерком, схемами, на которые больно смотреть, набросками, которые двигались, стоило лишь перестать смотреть прямо.

И Сильвир. Страница за страницей — Сильвир.

Его лицо со всех углов, пойманное с нежной точностью. Его змеиная форма, свернувшаяся кольцами, величественная. Его руки — я рисовала его руки снова и снова, будто пыталась запомнить их форму через повторение. По полям теснились заметки: Его смех звучит как колокольчики на ветру. Когда он думает, наклоняет голову влево. На вкус он как зимний звёздный свет.

Одна страница заставила меня перестать дышать. Круг связывания, тонкий, как кружево, и в центре — две фигуры. Они стояли лицом друг к другу, сцепив руки, и из их соединённых пальцев спиралью расходился серебряный огонь. Над схемой — буквы, продавленные так глубоко, что почти порвали бумагу:

СТЕКЛО НЕ ДОЛЖНО РАЗБИТЬСЯ.

Я провела пальцем по словам. Чернила осыпались под прикосновением, открывая новый слой текста под ними, словно одно послание было наложено на другое:

Стекло — всё, что удерживает его. Разбей его — и он свободен, но изменится. Оставь целым — и он останется собой, но в плену. Должен быть другой путь. ДОЛЖЕН БЫТЬ—

Текст обрывался на полуслове, сменяясь тёмным пятном, которое могло быть чаем, слезами или кровью.

— Умная девочка.

Я резко вскинула голову. Зеркало на моём комоде — маленькое, которым я пользовалась лишь для простого ухода за собой — зарябило, как вода. С той стороны к поверхности прижалось лицо, черты его были фрактально странными, постоянно менялись.

— Сломанная девочка. — Лицо наклонилось под углом, под которым шеи не гнутся. — Какой кусочек хочешь первым?

— Кто ты?

Существо рассмеялось — звук, похожий на треск разбивающихся колоколов.

— Сира. Сиринтия — если хочешь официально, но в пространстве между пространствами никто не бывает официальным. — Она сильнее вдавилась в поверхность зеркала, и на мгновение показалось, что вот-вот протолкнётся наружу. — Ты меня тоже не помнишь. Ничего страшного. Мы толком и не познакомились до того, как ты взяла и разбилась на кусочки головоломки.

— Я не разбивала себя. Связь…

— Связь была всего лишь предлогом. — Лицо Сиры исказилось: один глаз вырос, другой уменьшился. — Ты спрятала части себя повсюду. Рассеяла, как семена. Одни — в земле, другие — в воздухе, третьи — в местах, у которых нет названий, потому что назвать их значит сделать слишком реальными. — Её улыбка обнажила зубы, отражающие крошечные миры. — Хочешь их найти?

Я посмотрела на страницы, рассыпанные вокруг. Каждая — доказательство того, что я знала: это случится. Я подготовилась. Моё прошлое «я» оставило след. А это существо утверждало, что знает, куда он ведёт.

— Мелора не должна узнать.

— Мелора занята — мешает настойки и делает вид, будто не слышит, как поют зеркала. — Смех Сиры звякнул в стекле. — К тому же именно она помогала тебе их прятать. Хотя сомневаюсь, что она помнит эту часть. Память — странная штука, когда вмешивается магия.

Защёлка окна поднялась сама собой. Холодный воздух ворвался внутрь, принеся запах снега и чего-то ещё — тот металлический горький аромат, означающий, что границы между мирами истончились.

— Идёшь? — лицо Сиры исчезло из зеркала, сменившись моим отражением. Но моё отражение уже было одето. Уже перелезало через окно.

Я схватила плащ и последовала за собой в утро.

Пограничный лес возвышался впереди стеной древних деревьев, которых люди просто знали избегать. Сира была дымом на ветру впереди, её голос — шёпотом утраченного.

— Ты была так осторожна. Прятала их там, где только ты догадалась бы искать. Под третьим камнем слева в садовой стене — но тот уже исчез, застроили сверху. В чреве бронзового колокола в храме — но его переплавили на монеты.

Мои сапоги хрустели по инею, которого не должно было быть так рано в сезоне.

— Тогда зачем ты привела меня сюда?

— Потому что это уцелело. — Сира возникла вверх ногами, свесившись с ветви, которой не существовало, пока она к ней не прикоснулась. — Ты позаботилась об этом. Кровь и серебро, и обещания самой земле.

Мы вышли на поляну, где не лежал снег, хотя вокруг он лежал густо. В центре стояло дерево старше остальных, его кора была прорезана жилами настоящего серебра — металл рос сквозь древесину, словно вторая кровеносная система.

— Там. — Сира указала на углубление у основания дерева, едва заметное под корявыми корнями.

Я опустилась на колени, нащупывая края отверстия. Внутри, завернутый в промасленную кожу, лежал тайник предметов, гудевших спящей силой. Ещё страницы. Флакон с чем-то, похожим на жидкий лунный свет. Засушенные цветы, не тронутые тлением. И три маленьких зеркала, не больше моей ладони.

Сначала я потянулась к страницам. В тот же миг, как кожа коснулась бумаги, её край рассёк мне пальцы. Не порез бумагой — острый, как стекло. Боль взметнулась вверх по руке, и когда я взглянула, кровь, выступившая в ранах, была не красной. Она была серебряной, слабо светящейся в тени дупла. Я уже видела это раньше, но всё равно понадобилось мгновение, чтобы осознать: это правда. Именно так выглядит моя кровь.

С болью пришли образы. Я — маленькая девочка — стою на этой же поляне и аккуратно укладываю тайник.

Когда я забуду, — говорю я никому и будущему одновременно, — это будет помнить.

Чуть старше. Я добавляю новые страницы, руки уже отмечены серебряными лозами.

Сад растёт неправильно. Он пытается протащить его сюда, но форма неверна. Нужно больше времени. Нужно больше силы.

Я — в ночь перед неудавшейся связью. Лицо в слезах, пока я добавляю последний предмет — письмо, уже наполовину обгоревшее.

Если ты читаешь это, прости. Прости за то, что я собираюсь сделать с нами обоими.

Я вытащила письмо дрожащими пальцами. Бумага ощущалась одновременно старой и новой, словно время само не могло решить, сколько она ждала. Мой собственный почерк смотрел на меня, но строгий, аккуратный — будто я писала незнакомке.

Если ты читаешь это — связь не удалась. Не пытайся найти меня. Дай змею уснуть. Сад умрёт без нас обоих, если некому будет за ним ухаживать, но это лучше, чем то, что случится, если он расцветёт неправильно. Забудь его. Забудь меня. Забудь всё и живи маленькой, тихой жизнью, где магия не сможет тебя коснуться.

Но если ты не можешь забыть… если он уже нашёл тебя — во снах, в зеркалах или в промежутках между ударами сердца — тогда знай: разрушение есть пересоздание. То, чем мы были, было неправильно. То, чем мы станем, может оказаться правильным. Доверься змею, но не доверяй саду. Он хочет того же, что и мы, но не так, как хотим мы.

Помни: СТЕКЛО НЕ ДОЛЖНО РАЗБИТЬСЯ, пока ты не поймёшь, что значит стекло.

С любовью и скорбью,

A.M.С.

Инициалы ударили по мне, как психический разряд. Не просто буквы — ключ, поворачивающий замки в моей голове, о существовании которых я даже не подозревала. A.M.С. Ауреа Мирен —

Последний фрагмент встал на место с такой силой, что меня швырнуло на колени.

— Солис. — Слово вырвалось из горла, сырое и мощное. — Ауреа Мирен Солис.

В тот же миг, как имя завершилось, мир треснул.

Не разбился — треснул. Каждое зеркало в радиусе мили раскололось по центру со звуком, похожим на гром из стекла. В аптеке Мелора вскрикнула, когда все отражающие поверхности покрылись паутиной трещин. В особняках слуги метались, когда зеркала падали со стен. На рыночной площади поверхность фонтана распалась на тысячу осколков, каждый отражал своё небо.

А в дупле дерева три маленьких зеркала запели.