Глава 3. Немая

Я лежала на руках у Z-134 и слушала, как стучит его сердце.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Ровно, спокойно. Не так, как моё — оно колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Всё моё тело колотилось, хотя я лежала неподвижно.

Вокруг говорили люди. Голоса смешивались в один гулкий шум.

— …перекличку закончили …

— …топлива хватит, но прыжок придётся делать сейчас…

— …связи с Землёй нет, глушат…

— …Ирина, нам нужен твой приказ…

Я не открывала глаза. Не хотела. Если не открывать глаза, можно представить, что это просто сон. Что я сейчас проснусь в своей койке, мама будет гладить меня по голове, а папа сидеть за монитором.

Тук-тук. Тук-тук.

Что-то было не так.

Я не понимала что. Просто вдруг стало холодно. Воздух изменился. Стал другим — разреженным, чужим.

Я открыла глаза.

И увидела спину Ирины.

Она стояла в открытом люке. Спина прямая, плечи расправлены. Красный свет мигал за её силуэтом, и он казался огромным, почти чёрным на этом багровом фоне.

Она шагнула наружу.

Дверь поползла вниз.

Я хотела закричать. Открыла рот, втянула воздух — и ничего не вышло. Только тихий, сиплый выдох. Голос пропал. Умер. Остался там, в шкафу.

Дверь закрылась.

Бах.

Тишина.

А потом кто-то спросил:

— А где Ирина?

Секунда. Две.

— Ирина? Ирина!

Кто-то вскочил. Кто-то закричал. Кто-то рванул к люку, заколотил кулаками по металлу.

— Откройте! Откройте, мать вашу!

Голос сорвался в визг. Я не видела, кто это, мне было не видно из рук Z-134. Но я слышала, как кулаки бьют по двери — глухо, безнадёжно, снова и снова.

— Ирина-а-а!

— Бесполезно, — сказал кто-то тихо. — Она заблокировала снаружи. Теперь только с той стороны открыть.

— Так давай... — начал большой дяденька.

— Нельзя, — перебил инженер. Голос у него был старый, усталый, но твёрдый. — Если я сейчас начну ломать её блокировку, я могу повредить корабль. Мы все взорвёмся к чёртовой матери.

— Да плевать! Ирина там! Ирина!

Он бил и бил. Кулаки уже, наверное, стёрлись в кровь, но он не останавливался. Огромный, как гора, с добрыми глазами, которые сейчас стали безумными от горя.

— Гром, хватит, — сказала женщина.

Я увидела её. Высокая, худая, с сигаретой в уголке рта. Она стояла, прислонившись к переборке, и смотрела на дверь. Взгляд у неё был странный — пустой, будто она уже видела такое раньше. Много раз.

— Она знала, — сказал пилот.

Мужчина со шрамом через левый глаз сидел в кресле и смотрел на приборы. Его пальцы, обвешанные простыми металлическими кольцами, лежали на пульте неподвижно. Он выглядел старше всех — лет на пятьдесят, хотя я потом узнала, что ему только сорок. Лицо серое, измождённое.

— Знала, что делает, — добавил он. Голос спокойный, мёртвый. — И если мы не уйдём сейчас — её жертва будет зря.

Большой дяденька — тот самый, что закрывал люк — замер. Руки его всё ещё сжимались в кулаки, но бить было некуда.

— Она знала, — сказал пилот из кабины. Голос у него был страшный — спокойный, как у мертвеца. — Она знала, что мы не позволим ей этого сделать. Поэтому и заблокировала.

— О Боже, — выдохнул кто-то. — Ирина. Нет. Зачем?

— Она спасла нас, — сказал другой голос. Женский, плачущий. — Она спасла нас, дура.

Гром замер. Руки опустились. Он стоял спиной ко всем, упираясь лбом в холодный металл двери.

— Сука, — выдохнул он. — Сука...

А потом он повернулся.

Лицо у него было мокрое. Красивое лицо, с лёгкой щетиной, сейчас искажённое гримасой, которую я не умела назвать. Не плач. Не злость. Что-то другое. Что-то, что бывает, когда внутри всё умерло, а тело ещё живое.

Он посмотрел на дверь. Потом на меня.

Я не знаю, что он увидел в моём лице. Но он вдруг выдохнул, вытер лицо рукавом и...

Вытянулся.

Встал ровно, как папа иногда вставал, когда приходило начальство. Плечи назад, руки по швам. И поднёс ладонь к виску.

Честь.

Я видела такое в старых записях. Военные так приветствуют друг друга.

Гром отдавал честь двери. За которой никого уже не было.

Секунда. Две.

Женщина с сигаретой щелчком отправила окурок в стену, выпрямилась и встала рядом с ним. Такая же высокая, прямая. Ладонь к виску.

Пилот со шрамом медленно поднялся с кресла. Кольца на пальцах блеснули в свете ламп. Он встал рядом с остальными. Ладонь к виску.

А потом поднялся тот, кого я раньше не замечала.

Он сидел в углу, в тени, и я даже не видела его лица. Но когда он встал и шагнул в свет — я не поверила глазам.

Красивый. Очень красивый мужчина. Молодой. Нет, не молодой — глаза старые, усталые. Но лицо... оно менялось. Секунду он был похож на пилота, потом на Грома, потом на кого-то, кого я не знала. Иллюзия. Он словно не мог остановиться на одном облике.

Он встал в строй. Ладонь к виску.

Учёные зашевелились. Z -134, державший меня на руках, осторожно поднялся. Я повисла у него на руках, обхватив за шею. Он встал ровно, насколько позволяла моя тяжесть, и тоже поднёс свободную руку к виску.

Другие учёные — я видела их номера на нашивках: Z-089, Z-112, X-152 — поднимались со своих мест. Кто-то плакал, кто-то просто стоял, глядя на дверь. Но все встали. Все поднесли руки к вискам.

Все, кроме меня.

Я смотрела на них и не понимала. Что они делают? Зачем?

Но внутри что-то ёкнуло. Что-то важное. Что-то, чего я не умела назвать, но чувствовала кожей.

Они прощались.

С ней. С Ириной. С женщиной, которая спасла меня.

Я дёрнулась на руках у Z -134.

— Тихо, — шепнул он.

Я сползла с его рук. Ноги не держали — они тряслись, подкашивались, но я уцепилась за его комбинезон и встала.

Ровно.

Плечи назад.

И поднесла ладонь к виску.

Как они.

Как в старых записях.

Я не знала, правильно ли делаю. Я просто хотела, чтобы она знала. Чтобы там, за дверью, в красном свете, она видела: я помню. Я благодарна. Я не забуду.

Секунда. Две. Три.

Корабль вздрогнул.

— На взлёт пошли, — сказал пилот — Кирилл, кажется, так его называли. — Всем сесть. Приготовиться к прыжку.

Гром последним опустил руку. Подошёл к двери, прижался к ней ладонью — не кулаком, просто ладонью — и прошептал что-то, чего я не расслышала.

Потом развернулся и пошёл к креслу.

Женщина с сигаретой — Вера, я потом узнаю её имя — села рядом с медицинским отсеком и достала новую сигарету. Не зажгла. Просто крутила в пальцах.

Кирилл сел в пилотское кресло. Рядом с ним устроился тот, чьё лицо менялось — Саша, кажется. Они о чём-то заговорили тихо, но я не слушала.

Z -134 подхватил меня и снова усадил на колени.

— Молодец, — сказал он тихо. — Ты молодец, Z-180.

Я прижалась к нему. В груди всё ещё щипало, но стало чуть теплее.

Корабль дёрнулся сильнее. Нас вжало в кресла — меня в грудь Z-134, его в переборку. Гул стал громче, пронзительнее.

А потом в иллюминаторе я увидела её.

Точка. Маленькая фигурка на фоне разорванной станции. Ирина стояла на обшивке, держась за поручень. Красный свет мигал вокруг неё, и я видела, как к ней тянутся они.

Сущности.

Я никогда не видела их раньше. Только слышала шаги. Только чувствовала их присутствие за стенкой шкафа.

Они были похожи на дым. На туман, который клубится над водой в холодное утро. Только этот туман двигался. Полз. Тянулся к ней со всех сторон.

Они коснулись её.

Ирина дёрнулась. Её тело выгнулось, будто через него пропустили ток. Но она не закричала. Не упала. Просто стояла и смотрела прямо на корабль. Прямо на меня.

Я смотрела в иллюминатор и считала. Раз. Два. Три.

Она улыбнулась.

А потом сущности набросились на неё.

Это было не больно. Не так, как когда бьёшься или падаешь. Это было страшно по-другому. Они не рвали её тело — они входили в неё. Проходили сквозь. Забирали что-то, чего я не видела, но чувствовала.

Её лицо...

Я зажмурилась.

— Не смотри, — сказал Z-134 и закрыл мне глаза ладонью. — Не смотри, маленькая. Не надо.

Но я уже видела. Я запомнила это лицо навсегда. Спокойное. Почти счастливое. Будто она знала, что делает что-то правильное.

Корабль рванул.

Меня вжало в грудь Z-134. Гул стал невыносимым, я зажала уши, но он был везде — в голове, в зубах, в костях. А потом вдруг стало тихо. Абсолютно тихо.

И холодно.

Так холодно, как бывает только когда остаёшься один.

Я открыла глаза. В иллюминаторе была только чернота и редкие звёзды. Станции не было. Ирины не было. Ничего не было.

Только чужие люди вокруг и старик, который держал меня на руках.

Я вдруг вспомнила.

Линда.

Моя кукла. Моя Линда с пуговичными глазами и кривым ртом. Она осталась там. В шкафу. В темноте. Одна.

Я открыла рот, чтобы сказать, но голос не пришёл. Только беззвучный выдох.

И мама.

Мамы нет. Она не пришла. Она осталась там.

Папа.

Папы тоже нет. Он обещал вернуться. Он всегда возвращался. А сейчас не вернулся.

Я задышала часто-часто, как собачка, которую мама показала на экране в одной старой записи. Она смеялась и показывала пальцем: «Смотри, какая смешная!»

Мама.

В груди защипало. Сильно, будто туда залезли и сжимают. Я хотела заплакать, но слёз не было. Кончились. Осталась только пустота и этот щиплющий холод.

— Всё будет хорошо, — сказал Z-134 и погладил меня по голове. Рука у него была тёплая, шершавая, пахла старыми бумагами и чем-то лекарственным. — Всё будет хорошо, Z-180.

Я посмотрела на него. В его глаза — усталые, красные, но добрые. Он не знал. Он не знал, что ничего хорошего не будет. Что мамы нет. Папы нет. Линды нет. Ирины нет. Осталась только я и этот холод.

В ушах шумело. Как вода, когда я специально ныряла в ванну с головой, а мама пугалась и выдёргивала меня. Она смеялась потом, рассказывая папе, а он качал головой и говорил: «Она у нас смелая».

Папа.

Я зажмурилась.

Почему вы меня не взяли?

Я бы спасла вас. Я бы что-то придумала. Я бы вылезла из шкафа раньше, побежала бы за вами, спрятала бы вас. Я бы...

Я не знала, что бы я сделала. Мне было восемь. Я не умела сражаться с сущностями. Я даже куклу спасти не смогла.

— Тихо, тихо, — бормотал Z-134, гладя меня по голове. — Ты в безопасности. Теперь ты в безопасности.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Меня зовут не так, — прошептала я. Голос вернулся. Хриплый, чужой, но вернулся. — Меня зовут... меня зовут...

Я не знала, как меня зовут. У меня никогда не было имени. Только номер. Z-180.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, маленькая.

Он прижал меня крепче, и я уткнулась носом в его комбинезон. Там пахло старым человеком и чужим домом.

Корабль летел сквозь пустоту.

А я закрыла глаза и попыталась представить, что это просто сон. Что я сейчас проснусь.

Но я не просыпалась.