29

Он возвысил меня и короновал, а потому, когда он пал, пала и я. Моё падение с небес было больнее, чем все дни существования в аду. Но лёжа с переломанными рёбрами на груде праха, что остался от Короля фейри, я сделала свой первый истинный вдох за много десятков лет. Каждый вдох приносил боль. Но так я понимала, что жива. Так я понимала, что свободна.

«Ангарад», Ангарад Мирддин, 191 год до Н.

Когда Эффи открыла глаза, их резал белый свет, будто она стала новорождённой, впервые вышедшей в мир, хрупкой девочкой. Пробуждение её не было мирным, не было мира и в её сне. Молчаливая бархатная тьма отпустила её, и ею вновь завладела реальность со своими мелкими банальными обидами и неприятностями.

Игла капельницы в руке. Пересохшее горло. Застывшие от долгого лежания мышцы. Лёгкая пульсация в висках. Эффи вдохнула, выдохнула – сам воздух колол. От больничного запаха антисептика её слегка затошнило.

Спать было просто. Спать было легко. Её даже не тревожили сны.

Когда она проснулась, Престон держал её за руку, его пальцы нежно сомкнулись вокруг её. Он каким-то образом вытащил её из этой бездонной, вневременной тьмы. И вот его лицо, прекрасное, знакомое, покрытое слезами. Она помнила это, а больше – почти ничего, лишь слова, сорвавшиеся с его губ, тихие, но настойчивые.

– Любимая. Прошу, не уходи.

И затем её собственный ответ, голосом, осипшим от долгого молчания:

– Ладно. Я останусь.

Прошло больше получаса, прежде чем Эффи вообще смогла самостоятельно сесть; ещё дольше – прежде чем она смогла сделать глоток воды. Престон держал стакан перед ней, пока врач наблюдал и ждал, взгляд его был серьёзным, но мягким.

– Добро пожаловать обратно, мисс Сэйр, – сказал он.

Она не смогла ничего произнести в ответ, лишь кивнула. И это тоже отозвалось болью в голове.

– Я ваш лечащий врач, доктор Квинберн. Скоро обсудим ваше лечение. Что вы помните?

Эффи прокашлялась, пытаясь прочистить горло. Её сознание, всё ещё затуманенное, потянулось в прошлое – и не нашло ничего. Она могла вспомнить лишь ощущение стеклянного флакона в руке и затем щеку, прижатую к холодной кафельной плитке ванной.

– Почти ничего, – хрипло ответила она. – Только…

Голос её сорвался, грудь внезапно сжало от страха. Если она скажет правду – что она намеренно проглотила все эти таблетки – что тогда с ней станет? Это было колоссальное безумие, знала она, оно погубит её, если показать его. Она навеки останется сумасшедшей девчонкой, запертой, униженной, забытой. Подобный недуг был непростителен для женщины.

И всё же странным образом, почти невыразимо, Эффи чувствовала, что ушла очень далеко от той девушки, которой была когда-то. От той девушки, что топила себя в историях, что одновременно страшилась и жаждала губительной ласки Короля фейри. Она вытащила себя из воды на берег, словно селки, и теперь наконец была готова встретить всю эту боль. Боль первых смертных вздохов русалки.

Она не знала, захотят ли понять её все эти врачи – эти мужчины. Может, они увидят только её боль, а не силу. Может, они увидят лишь то, что она сломлена, а не то, что исцеляется.

Но – поразительно – доктор Квинберн, казалось, прочитал ужас в её глазах. Твёрдым голосом он сказал:

– У нас будет полно времени обсудить это позже. А пока сосредоточьтесь на выздоровлении.

Эффи не ответила, и он добавил:

– Я всегда внимателен к своим пациентам, мисс Сэйр. Что бы вы ни решили сказать – или опустить, – это ваш выбор. Вас не принудят. А тем временем… – Он оглянулся на дверь. – К вам посетительница.

Серебряные волосы Ангарад блестели под лампами. Она вошла медленно, осторожно, молча опустилась на стул у постели Эффи.

– Вы здесь, – сдавленно произнесла Эффи.

– Конечно, – сказала Ангарад. Она взглянула на Престона, и взгляд этот был полон любви. – Он позвонил, и я приехала как можно скорее.

Всё это время Престон ни на миг не сводил с неё глаз; он сидел не шелохнувшись. Слёзы туманили взгляд Эффи, вина жгла нутро.

– Прости, – прошептала она. – Прости, что мне не хватило сил. Что я была обузой; что я сделала тебе больно…

Ангарад мягко покачала головой.

– Ты сильная, Эффи. Посмотри, сколько ты всего сделала. Но никому не выжить в этом мире в одиночку. Уж точно не мне. Вы двое спасли меня. И поэтому я теперь здесь. Чтобы быть рядом.

Она взяла Эффи за руку.

В этот момент Эффи с удивлением подумала об Антонии Ардор. «Даже лютому ветру не сорвать маргаритки». Эффи могла бы выбрать сон в своём каменном саду – без скорби и без роста. Без боли и без цветения. По щекам покатились слёзы.

– Мне страшно, – сказала она. – Мне страшно, что я причиню столько вреда, что вовек не загладить. Больше, чем любви.

– Мне кажется, все этого боятся. – Престон поднял на неё глаза. – Всё хорошо, Эффи. Правда. Страх необязательно сломает тебя. Ты в любом случае заслуживаешь жить.

Ангарад кивнула.

– Бояться – это нормально. Я тоже боялась. До сих пор иногда боюсь.

После этого они ещё поговорили, тихо и ласково. Столько всего они обсудили – ни радостного, ни печального; простых вещей. Снегопад, который, кажется, не собирался заканчиваться. Крайне сомнительное на вид гороховое пюре на белом пластиковом подносе – больничное питание. Розовый оттенок блузки Ангарад, который напоминал Эффи небо на рассвете.

Наконец её одолела усталость. Это было физическое изнеможение, победившее и мысли, и способность к речи. Ангарад напоследок пожала ей руку и поднялась, чтобы уходить, хотя и обещала вернуться утром. А потом Эффи с Престоном вновь остались наедине.

Она долго просто смотрела на него, не находя слов. Лицо у него было усталое, под глазами залегли синяки. Эффи никогда не видела его таким бледным, веснушки увяли под тусклым зимним солнцем. Но смотрел он твёрдым, горящим, немигающим взглядом.

– Просто всё было чересчур, – тихо сказала Эффи. – Я поняла, что больше ни капельки не вынесу.

Престон кивнул. У него дёрнулся кадык. Потом он сказал:

– Если тебе чересчур, дай мне помочь тебе. Пожалуйста.

Мамины слова пришли к ней – резко, немедленно, выбивая воздух из лёгких, как затрещина. «Несправедливо, что ты взвалил на себя эту обузу. Твоя любовь к ней ещё не значит, что ты сможешь ей помочь».

– Зачем тебе это? – наконец спросила она. – Зачем ты сделал… вот это всё? Почему остался?

Он чуть ли не весело вздохнул.

– Потому что мне так захотелось. Потому что я хочу быть здесь и только здесь.

У Эффи в горле встал ком.

– Всё просто, Эффи. Никому не позволяй запутать тебя. Я тебя люблю. И это самое главное.

Она сморгнула слёзы. Глаза жгло от яркого света. Болело всё, но особенно – в груди. В сердце. Через мгновение она прошептала:

– Подойдёшь ко мне?

Престон снова кивнул. Следующие мгновения прошли в тишине. Он поднялся и сначала потянулся к выключателю на стене. Щёлкнул, и комната погрузилась в тусклую, неполную темноту, всё ещё освещённую призрачным зелёным светом аппаратов. Они издавали низкий статичный гул. Престон сел на край кровати. Эффи подвинулась.

Он медленно откинулся назад, уложил голову на подушку рядом с ней. Подтянул ноги. Кровать была слишком мала, чтобы между ними оставалось пространство; его руки обняли Эффи за талию, а девушка обхватила его лицо и провела большим пальцем по переносице. На коже не осталось вмятинок. Он не носил очки с Зимнего бала.

– Как ты вообще что-то видел? – пробормотала она, хмурясь.

– Сам не знаю. Ну… я почти ничего не вижу. Правда. Уже нет. Наверное, мне нужны новые очки.

– Да ты что.

Он тихо рассмеялся. Эффи вспомнила первый раз, когда они оказались так близко друг от друга. Первый раз, когда они делили постель – ещё в Пенросе, много месяцев назад. Ей так отчаянно хотелось прикоснуться к нему, но она никогда не думала, что ей предоставится шанс, – никогда не верила, что его можно уговорить полюбить такую слабую, ветреную девицу, как она.

Теперь, пожелай она поцеловать его, было бы достаточно чуть склонить голову.

– Ты запомнила что-нибудь, пока спала? – В голосе Престона прозвучала внезапная настойчивость, почти испугавшая её в темноте.

– Нет, – ответила она. – Просто… пустота. Небытие. Даже сны не снились. А что?

– Да ничего. Просто любопытно. – Его объятия на её талии стали крепче. – Отдыхай. Я рядом.

Веки налились свинцовой тяжестью.

– Я проснусь, – сказала она чуть заплетающимся от усталости языком. – Обещаю.

Сон накрыл её – накрыл их обоих, – как медленный, убаюкивающий ритм прилива.

Доктор Куинбёрн велел, чтобы Эффи осталась в больнице ещё на несколько дней, а то и неделю, пока не наберётся сил. Её перевели в большую палату с окном, откуда открывался вид на дымчатое небо и снегопад, на зажигающиеся в сумерках фонари, что разгорались, как тлеющие угли, и на рассвете, и на закате. Она видела пешеходов, торопливо шагающих по улице в шерстяных пальто, и мокрые от дождя капоты машин, грохочущих по булыжной мостовой. Через стекло она наблюдала за пульсирующей жизнью города. Она продолжалась, несмотря на холод, несмотря на войну, несмотря на все мелкие горести и несправедливости.

Ангарад вернулась, как и обещала. Она сидела у кровати Эффи и читала ей вслух, так как у Эффи всё ещё болела голова и зрение расплывалось, стоило ей попытаться вглядеться в буквы. Престон принёс огромную стопку книг, чтобы занять её, – среди них были «Письма и дневники» Антонии Ардор. Эффи так и не дочитала её.

– Вы когда-нибудь слышали о ней? – спросила Эффи, пока Ангарад перелистывала страницы.

– Имени не слышала. Я знала, что у Ардора была дочь, но… – Ангарад вздохнула. – Это одна из тех историй, о которых большинство предпочитает не знать. Уж я-то знаю. Никому не хочется развенчивать героев.

– Это трудно, – сказала Эффи. – Отпустить то, во что веришь. То, на чём стоит твой мир. – У неё сжалось сердце. – Мне кажется, даже я боялась узнать правду. Увидеть конец истории. Я знаю, он не счастливый, но всё равно… прочитайте, пожалуйста.

– Конечно. – Ангарад устроила книгу на постели. – Скорбь для меня не в новинку. Хотя даже сейчас… – Она замолчала, закрыв на мгновение глаза. – Мой отец умер.

Эффи ахнула:

– Блэкмар… он умер?

Ангарад кивнула.

– Всего пару недель назад. Я старалась, чтобы это не попало в газеты. И без того хватает новостей, занимающих умы публики. Да и вряд ли это большой сюрприз – когда человек девяноста восьми лет наконец умирает.

– Мне так жаль, – сказала Эффи. Нахмурилась. – Хотя… стоит ли?

– Не знаю. Я даже не уверена, жалею ли я сама. – Ангарад тихо рассмеялась. – Но, раз я его единственная живая родственница, всё его состояние перешло ко мне. Я никогда не думала, что всё так обернётся, поэтому теперь не знаю, что со всем этим делать. Там гораздо больше денег, чем нужно для жизни.

Эффи окинула взглядом Ангарад – её не потерявшее красоты лицо с гладкой жемчужной кожей и яркими зелёными глазами. Было в ней нечто неземное: не молода, не стара, а может, и то и другое одновременно.

Затем Эффи опустила глаза на книгу в руках Ангарад. Слова Антонии Ардор снова прозвучали в памяти:

«Я помогаю создавать нечто, что, как я горячо верю, станет великим произведением искусства, которое будет звучать в вечности долго после того, как моя жизнь подойдёт к концу».

– Надеюсь, это не покажется слишком наглым, – наконец сказала Эффи, поднимая голову, – но мне кажется, у меня есть мысль.

Тем вечером Ангарад вернулась к себе в гостиницу, и Эффи не ждала других посетителей, не считая Престона. День клонился к закату, на белых как кость крышах университета собирались алые тучи, краешек которых Эффи видела из окна. Престон дремал в кресле у её кровати: с момента её пробуждения он всего лишь раз покидал больницу – за книгами, чтобы занять её. А теперь дверь раскрылась, и он тут же вскинул голову.

Безупречно разодетая в отороченное мехом пальто, с муфтой в тон, вошла Рия. Завидев Эффи, она охнула, словно лишившись слов.

– Неужели я настолько плохо выгляжу? – спросила Эффи.

Рия нервно рассмеялась.

– Нет. Ну… то есть да. Выглядишь ужасно, но при этом прекрасно. Живой. – Голос у неё сорвался.

– Прости. За всё, что ты пережила из-за меня… – тихо сказала Эффи.

– Не извиняйся. – Рия прошла в комнату и принялась разматывать шарф. – Я так рада, что ты цела. И больше не пугай меня так. – Она улыбалась, но голос всё ещё дрожал.

– Не буду. Обещаю. – Эффи сглотнула.

Сейчас это было легко сказать, но она знала, что сдержать слово будет труднее. Когда вода ударит в стены, когда призраки восстанут из могил, когда стылые ветра накинутся на нераспустившиеся цветы. Когда она выйдет из больницы и окончательно вернётся в живой, бодрствующий мир.

Трудно – но не невозможно. Престон подался к ней, взял за руку.

Рия решительно кивнула:

– Я рядом, помнишь? От меня так легко не избавиться.

– Зачем мне от тебя избавляться? Ты моя лучшая подруга.

– Да хватит. – Рия театрально обмахнулась рукой. – Я сейчас расплачусь.

Чувствуя, как на глаза набегают слёзы, Эффи поманила Рию к себе. Та села на стул с другой стороны от кровати, опустила сумочку на пол. Наклонилась, порылась в ней и извлекла сложенную, измятую газету.

– Подумала, тебе будет интересно узнать, что ты пропустила, пока… пока тебя не было. Времени-то немало прошло, – сказала Рия.

Эффи забрала газету, встряхнула, чтобы раскрыть. Чернила слегка смазались – видимо, от путешествия в сумочке Рии, но жирный чёрный заголовок всё ещё отлично читался.

МУЗЕЙ СПЯЩИХ РАЗРУШЕН ПРИ ЗАГАДОЧНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

Эффи едва не уронила газету.

– Что?!

– Да. Сама поверить не могу, – согласилась Рия.

– Дай-ка взглянуть, – попросил Престон.

Эффи протянула ему газету. Ему пришлось поднести её вплотную к лицу, так, что он едва не касался носом страницы, потому что очки он так до сих пор и не приобрёл. Какое-то время он молча смотрел в газету, затем откашлялся и прочёл вслух.

– «Во вторник вечером с драгоценным Музеем Спящих Ллира произошла нежданная и сокрушительная трагедия, когда здание без предупреждения рухнуло, а затем погрузилось в воды озера Бала. В это время музей не работал, внутри не было ни сотрудников, ни охраны, поэтому о пострадавших и погибших не заявлялось. Однако сам музей полностью разрушен».

У Эффи в голове стоял белый шум шока.

– Не понимаю. Как это?

Престон стал читать дальше.

По-видимому, не существует никакого объяснения этому загадочному обрушению, и, когда наша редакция побеседовала с «Бастьен & Льюис», архитектурной фирмой, которая разрабатывала это здание, они самым твёрдым образом заявили, что причиной этому не могли стать дефекты самого строения.

«Музей Спящих – величайшее достижение нашей фирмы, – заявил пресс-секретарь «Бастьен & Льюис» Бенедикт Крозер. – Мы не сомневаемся, что в чертежах здания нет никаких изъянов, которые могли бы повлечь за собой столь трагический случай. За эксплуатацию здания отвечает нынешний арендатор».

«Музей проходил инспекцию прошлой весной и соответствовал всем правилам эксплуатации, – заявил Родерик Сомервелл, куратор музея. – Нигде не требовалось починки».

Наши репортёры также побеседовали с группой натуралистов из Школы практических исследований, чтобы выяснить, можно ли объяснить случившееся погодными явлениями. Учёные предположили, что, возможно, необычно холодная зима повлекла за собой ослабление структуры здания или что недавние массивные снегопады оказали чрезмерное давление на фундамент. Однако они озадачены тем, как внезапно всё случилось.

«Если эта ужасная трагедия произошла по естественным причинам, это никак не могло случиться в одночасье, – сообщил доктор Элби Крейн, глава группы. – Имелись бы определённые признаки – трещины в камне – по которым можно было бы предсказать обрушение здания. Если только персонал музея не закрывал глаза на все эти тревожные знаки.

Сомервелл настаивает, что никаких знаков не было. «Я отвечал за этот музей более десяти лет, – заявил он. – Он процветал и благоденствовал под моим началом». На вопрос о том, каковы его предположения о природе случившегося, Сомервелл ответил просто: «Объяснение одно: или диверсия, или волшебство».

– Волшебство… – протянула Рия, закатывая глаза. – Вы только послушайте. Эти так называемые взрослые профессионалы скорее поверят, что музей рухнул волей святых, чем что какой-то инспектор делал свою работу спустя рукава. Что за чушь.

Престон склонился к странице.

Что до обвинения в диверсии, Сомервелл отказался развивать свою мысль, сказав только, что «мы все знаем, кто истинный враг Ллира». Это заявление повторяют многие горожане – согласно проведённому блиц-опросу, 62 процента респондентов считают, что это результат аргантийского заговора по разрушению главного памятника Ллира.

Эффи с отвращением фыркнула, а Престон читал дальше.

Но нет никаких свидетельств этому, как и никаких предположений о том, как мог быть совершён подобный акт агрессии, учитывая, что ллирийско-аргантийская граница закрыта уже несколько месяцев. Вероятно, единственное остающееся объяснение – которое нельзя ни доказать, ни опровергнуть, – то, которое выдвинул Сомервелл: волшебство.