Идет-бредет Чума по стране —

городами да весями, дворцами-лачугами,

загребает сотни,

сметает тысячи.

Кто в лесу прячется,

в горах укрывается,

кто выходит в море бурное,

по островам — по шхерам хоронится.

Кто в пещере, кто в ущелье,

гонят друг друга прочь, как звери лютые.

А Чума за ними по пятам идет,

везде их отыскивает.

Совы кычут, гагары хохочут.

На суше, на море нечисть разгулялась —

визжит, и вопит, и рыдает,

причитает да бормочет.

Ночью драуги[4] стенают,

лезут на берег, все в тине,

бьются с покойниками,

тащат их в пучину.

Ветер черепа гоняет,

катает их по камням да намоинам,

песком их чистит,

добела сушит.

Эхо застыло

в темных скалах,

слыша, как море

плещет да плачет.

Собираются сгустки тумана

над морем и твердью,

липким саваном одевают

все вокруг.

От Чумы с ее метлой

нет спасенья.

Ни тому, кто, натерпевшись

горя, ужаса и боли,

о кончине молит скорой.

Ни тому, кто в час последний

в смертном страхе

лицемерит пред Распятьем,

клянчит хоть минутку жизни.

Всех сметает без пощады

в холод смертный.

Это жалкое сметье,

прошлых дней трухлявый остов,

станет прахом и истает

у высоких Вечных врат,

у предвечного порога.

Там, за светлыми вратами,

на блаженных небесах,

платят розами сторицей

за терновый каждый шип.

Воет ветер, хлещет ливень.

По пустынным плоскогорьям,

по болотистым низинам

парой мертвые кочуют.

Муж с женой, качаясь, едут,

притороченные к кляче,

и дрожит она под ветром —

куль о четырех ногах.

Гулко хлюпает болото,

как во сне бредет коняга…

И везет она хозяев

к злачным пажитям небесным.

Ливень хлещет, ветер воет,

ворон кружит над добычей.