Пожалуй, Виктор Колесников впервые за многие годы после возвращения из Афганистана почувствовал, что по-настоящему отдохнул в отпуске, набрался сил. Все-таки не зря Крым когда-то называли всесоюзной здравницей. В сентябре, в бархатный сезон, когда взамен шумного людского муравейника на пляжах воцаряется умиротворяющая душу тишина, а на смену изнурительной тридцатиградусной жаре приходит тепло осени, кажется, что нет лучшего места для отдыха, чем черноморский берег. Виктор признателен был жене за то, что вытянула его, домоседа, на курорт. Целебный морской воздух, смена обстановки, новые впечатления подействовали на организм омолаживающе, словно влили свежую кровь в тело, заметно уставшее к пятидесяти годам. И на то были причины. Это сейчас он живет как кум королю: нормированный рабочий день с двумя выходными, минимальная ответственность на «Вторчермете» — принимать от организаций по накладной металлолом. Он давно уже потерял интерес к работе, не приносящей ни удовольствия, ни денег. Зато здесь была тихая гавань, которую и начинаешь по-настоящему ценить только в сравнении с чем-то.

Из Крыма выехали рано утром с таким расчетом, чтобы преодолеть большую часть пути засветло. Дорога накатана, поэтому старенькие «жигули» Колесниковых, загруженные дешевыми арбузами и дынями, бежали юрко и без особых усилий держали скорость не меньше сотни километров в час.

Справа и слева, словно конкурируя с шоссе за водительское внимание, притягивала взгляд буйством осенних красок вольготно раскинувшаяся украинская степь. Если и есть чудеса на свете, то, несомненно, это одно из них. Утренний ветерок, за ночь настоявшийся на травах, попадая через полуоткрытое окно в салон, приятно бодрил и освежал. Под тихий монотонный шум движка хорошо думалось, тем более жена, сидевшая справа, хранила молчание.

Двадцать лет прошло, как вернулся он из Афгана, но память цепко держала пережитое там. С радостью забыл бы, удалил со своего «жесткого диска» десятки ненужных «файлов», но они не подлежат стиранию, так как записаны на века.

«Файл» первый — «Комбат Жуков». Доставшаяся по наследству звучная полководческая фамилия, похоже, сыграла злую шутку с человеком. Про таких обычно говорят, что к очередной звезде, не задумываясь, пойдет по головам. С первого дня они не понравились друг другу. Властный, грубый, нетерпимый к возражениям, какой-то показушно-плакатный, запрограммированный робот, а не человек. Таким увидел старший лейтенант Виктор Колесников комбата. Особенно отталкивало в нем и почти нескрываемое высокомерие, манера обращения к подчиненным исключительно на «ты». Зато перед начальством лебезил и унижался, чтобы угодить, ковром под ноги стелился, всем видом будто говорил: «Только прикажите, в лепешку расшибусь, но вмиг все выполню».

За эту безотказность, граничащую с рабским послушанием, за готовность решить самую сложную задачу и умение красиво доложить командование дивизии ценило майора Жукова.

Пожалуй, в первый день знакомства черной тенью и пробежала кошка между ними. Если при разводе в загсе, объясняя причину расставания, супруги обычно говорят: «Не сошлись характерами», то там, на войне, конфликтующие стороны выражались по-мужски жестко и предельно ясно: «У нас разная группа крови».

Старший лейтенант Колесников старался не замечать постоянных придирок комбата по мелочам. Но когда перед всем батальоном майор Жуков в очередной раз отчитал его за неопрятный внешний вид подчиненных, якобы больше похожих на партизан, чем на солдат Советской армии, Колесников не сдержался и с некоторой долей сарказма заметил, что его бойцам, конечно, далеко до гламурных фотомоделей, но выглядят они так потому, что только вечером вернулись с боевых. Это уточнение стоило ему выговора. Комбат, как павлин, красовавшийся перед строем, угрожающе-назидательно изрек: «Я не допущу расхлябанности и демократии в батальоне. На войне им нет места».

Их первый батальон был самым воюющим в полку. Потому и усиливали его в основном за счет третьего, который нес караульную и внутреннюю службу. Второй батальон в рейды почти не ходил, его подразделения охраняли участок дороги от Суруби до Кабула. Служба, конечно, не мед, но все же легче, чем по горам сутками с полной выкладкой лазить. Однако Колесников не жалел, что по воле кадровиков попал именно в этот батальон. Да, с комбатом не повезло, но ротные и взводные подобрались достойные. Это Колесников понял уже после первой боевой операции. Они тогда ранней весной ходили под Суруби на реализацию разведданных. Для Виктора все было в диковинку: двухлетний союзный опыт командования ротой, увы, оказался таким мизером, что впору было его забыть за ненадобностью. В горах совершенно другая тактика боевых действий, к тому же противник навязывал партизанские методы войны. На редкость выносливые физически моджахеды хорошо знали местность и ловко использовали это преимущество.

Приходилось заново всему учиться у офицеров и прапорщиков, чей срок службы в Афганистане истекал.

Виктор был очень признателен командирам взводов Павлу Карпинскому и Сергею Окуневу, имевшим по ордену Красной Звезды, за профессиональные уроки. Только глупый и очень высокомерный человек мог не прислушаться к дельным советам, проверенным под пулями. Карпинский не раз деликатно поправлял его. Получив от комбата задачу провести зачистку кишлака, в котором, по сведениям разведки, находилась спустившаяся с гор на кратковременный отдых банда, Колесников решил действовать немедленно. Но его пыл разумными доводами остудил старший лейтенант Карпинский:

— Командир, можно, конечно, и на технике выдвинуться к кишлаку, и демонстративно средь бела дня начать его зачистку. Только результат наверняка будет нулевой. Намного эффективнее и неожиданнее для «духов» окажется наш пеший выход под покровом темноты. А едва забрезжит рассвет, мы и поприветствуем полупроснувшихся моджахедов.

Так и сделали. И прогноз-расчет, основанный на опыте взводного, оказался верным.

Интересно, где сейчас Паша Карпинский, или просто Карп? Здорово было бы увидеться, обстоятельно, без спешки поговорить обо всем, вспомнить роту, Афган, молодость. По устаревшим сведениям Колесникова, он давно уволился из армии, вроде бы перебрался в Москву, занялся бизнесом. Одно время они переписывались и созванивались, но потом Паша уехал по замене в Группу советских войск в Германию и связь прервалась. Сменил место жительства и Колесников, вернувшись в родной Минск.

…Дорога ровной стрелой ложилась под шуршащие колеса «жигуленка». Даже в сгустившихся вечерних сумерках ехать по ней было одно удовольствие. Скоро граница, а там от Гомеля до дома еще около четырех часов пути. Виктор Иванович мельком глянул на жену: дальний переезд сморил ее. Немного устал и он, что и немудрено. Если не считать получасового привала на обед и короткой остановки на заправку машины, весь день за рулем. По молодости такие автомарафоны переносил значительно легче. Ближе к полтиннику почувствовал, что прежние нагрузки даются уже с куда большим усилием. Можно, конечно, остановиться на обочине и вздремнуть пару часиков, но не хотелось терять время. Ведь неизвестно, сколько времени займет прохождение погранично-таможенного контроля. Летом застревал здесь на долгих и нервных четыре-пять часов. Сейчас же, в конце сентября, когда основная масса отпускников уже живет воспоминаниями об отдыхе, возможно, повезет проскочить границу быстрее.

Невольно с некоторой ностальгической ноткой вспомнился Советский Союз, когда из Беларуси в другие республики люди ездили без паспортов и унизительных проверок содержимого машин, чемоданов и сумок. Случалось, задумавшись, не сразу догадывался, что давно уже колесишь по дорогам другой республики: природный ландшафт, как и населенные пункты, у соседей мало отличаются. Теперь уже так незаметно, без остановок, как раньше, не проскочишь некогда условную границу между братскими государствами, потому что существенно изменился ее статус. Не имея ничего против суверенитета и независимости родной Беларуси, переживая и болея за нее, Виктор в глубине души жалел о распаде великой советской державы, офицером которой был и интересы которой защищал в Афганистане.

Колесниковым повезло: на границе стояло всего пять легковых машин — три с российскими, две с белорусскими номерами.

В последнее время на границе прибавилось порядка. Хотя ранее под надуманным предлогом могли трясти, как агента иностранной разведки, пытаясь унизить, а себя и важность службы до небес возвысить; откровенно подталкивали к даче взятки, стыдно было за страну и таких ее защитников в погонах.

В тот раз уже никто не требовал с Колесникова различных справок, не просил показать задекларированную валюту, даже арбузы и дыни в багажнике не пересчитанными остались. А явно не вкладывавшееся в строгую инструкцию простое человеческое пожелание счастливого пути и вовсе сбило с толку.

Вспомнилась Виктору другая граница — советско-афганская, проходившая в военном аэропорту Тузель на окраине Ташкента. С ее нравами он основательно познакомился, когда летел в отпуск после ранения. Едва сделал десяток шагов по бетонке, наслаждаясь воздухом Родины, расслабленно-счастливый в общем потоке вошел в здание аэропорта, как тут же к его ногам бросилась немецкая овчарка. Натасканная на специфический запах наркотиков и взрывчатки, она не делила людей на своих и чужих. Хвостатому стражу границы совершенно безразлично, кто перед ним: герой-орденоносец, чудом оставшийся в живых, или отсиживающийся в тылу прапорщик, боевой офицер или машинистка из штаба — все подлежали одинаковой проверке. Виктора неприятно удивила такая встреча. Однако еще больше задели узаконенное хамство и крохоборство таможенников. Никакие уговоры на них не действовали. Лишняя пара джинсов легко конфисковывалась, как и третья бутылка водки в обратном направлении. Когда Виктору после двухчасового стояния в очереди в душном таможенном зале стало плохо, хоть бы один из этого государственного люда посочувствовал, предложил помощь. Все сделали вид, что ничего не произошло. Ведь не с заграничного курорта, с войны возвращались офицеры, ходившие рядом со смертью, слышавшие ее дыхание. Они достойно, не посрамив чести, выполнили опасную работу, именуемую интернациональным долгом, и вправе были рассчитывать если уж не на медь духового оркестра и цветы, то хотя бы на человеческое отношение таможни. Но она безжалостно томила их в душной очереди, до последнего оттягивая сладостный миг возвращения к родным и близким, рентгеном просвечивала упакованные в чемоданах вещи и, казалось, сами души, чуть ли не в каждом видела потенциального контрабандиста или закоренелого спекулянта. Прошло два десятка лет, зажила на теле боевая рана, а обида на тузельских таможенников основательно осела в памяти.

— Витя, давай я поведу, — предложила жена сразу после прохождения границы. Он не стал перечить, потому что и впрямь устал. Глаза слипались, требуя хотя бы кратковременного отдыха и сна. Договорились, что он часик поспит на заднем сиденье, потом снова сядет за руль. Все-таки водительский стаж у нее невелик, да и ночью вести машину намного труднее, чем днем.

Света увидела в темноте высветившийся дорожный указатель, беспристрастно сообщивший о приближении к Бобруйску, от которого до Минска всего полторы сотни километров. По сравнению с тем, что они с восходом солнца тронулись в путь и оставили за спиной тысячу километров, это уже не расстояние.

— Витя, «духи» сзади обходят! — этот предупредительный крик старшего лейтенанта Окунева, по сути, спасший его, он и сегодня узнал бы среди сотни голосов. Рядом ухнула вражеская граната, прилетевшая откуда-то сверху. От ее разящих осколков в последний момент он, спасибо Сереге, успел укрыться за большим камнем. То, что еще вчера у них закончились продукты, полбеды. Куда трагичнее и страшнее дефицит боеприпасов, которые, несмотря на экономию, иссякали, а конца бою не было видно. Теперь уже нет никакого сомнения: роту, скорее всего, еще со вчерашнего дня «духи» пасли, ничем не выдавая себя. Они выжидали, основательно готовясь к нападению и выбирая удобное место. Колесников корил себя, что поверил тишине гор, которая оказалась столь обманчива и коварна. А ведь должны были насторожить его, уже год воюющего в Афганистане, человеческие следы, обнаруженные бдительным узбеком рядовым Джабраиловым на тропе у ручья, где они пополнили опустевшие фляги. До ближайшего кишлака, если судить по карте, несколько километров, так что вряд ли оттуда за водой приходили. Значит, «духи» наследили.

Словно по закону подлости, сели аккумуляторы в радиостанции, которую они, как последнюю надежду, берегли от пуль. Может, еще удастся вызвать на подмогу боевые вертолеты. Без них, похоже, уже не обойтись. «Духи», почувствовав превосходство, нагло наседают, почти в полный рост атакуют гребень, за которым укрылись остатки роты. Кто легко ранен, продолжает отстреливаться. В отличие от пятерых солдат, неподвижно застывших в неестественных позах, чьи взгляды устремлены в бесконечное чужое небо, и совершенно равнодушных к свисту пуль. Парням, толком не пожившим на свете, не познавшим настоящей любви, уже все равно. Чем закончится бой, спасутся наши, попадут в плен или погибнут все до одного, подоспеют на выручку вертушки или так и не прилетят, что напишут в их посмертных наградных и на кладбищенских памятниках, что скажут на поминках родные, назовут ли со временем именем павших школу или улицу, снимут про них фильм или напечатают книгу. Главное, что они погибли в бою непобежденными, приняв смерть по-христиански достойно. Это видели Бог, друзья и враги.

— Товарищ старший лейтенант, мы все погибнем, а я жить хочу! — забившись в истерике, закричал кто-то рядом.

Колесников поначалу подумал, что кого-то из бойцов ранило, вот он и орет от боли сам не свой. Но, увидев стеклянные, наполненные ужасом и слезами глаза хаотично метавшегося человека в форме, с опущенным стволом автомата, он с трудом узнал рядового Литвинко.

— Прекратить панику! — сколько оставалось сил, прокричал ротный. Но боец, не слыша офицера, упал на колени и продолжал голосить, вспоминая Бога и маму. Колесников, выругавшись, бросился к нему. Схватив за плечи солдата, резко встряхнул его:

— Литвинко, мы точно все погибнем, если уподобимся тебе! Приказываю продолжать бой!

Решительность ротного передалась перепуганному бойцу, который начал приходить в себя.

— Беречь патроны! Стрелять только наверняка! — напомнил Колесников сосредоточившимся вокруг него сослуживцам.

Другая часть поредевшей роты во главе со старшим лейтенантом Окуневым оборонялась справа. Позиция у нее была чуть похуже из-за того, что сектор ведения огня ограничен. Было видно, как душманы короткими перебежками все плотнее берут обе группы в двойное кольцо, вырваться из которого живыми если и удастся, то немногим. «Окружить и уничтожить — вот и вся тактическая мудрость, — со злорадством подумал Колесников и до боли сжал зубы от бессилия что-либо изменить в трагически складывающейся обстановке. — Неужели Литвинко прав, мы все обречены погибнуть?» Нет, это был еще не страх, а какое-то незнакомое, однако близкое к нему чувство, ледяным панцирем сковывающее душу, сеющее сомнение, неверие, безволие…

Колесников окинул взглядом оставшихся в живых бойцов своей группы: человек двенадцать вяло отстреливались, экономя патроны. Остальные себя никак не обозначали: то ли убиты, то ли уже израсходовали боекомплект. Примерно с десяток периодически стреляющих стволов насчитал он у Окунева. Может, несколько гранат еще осталось. Одну Виктор приберег для себя. Вот и все их силы. Знали бы душманы про такой весьма скудный запас, поперли бы в полный рост, чтобы ускорить развязку. А так перемещаются короткими перебежками, пригибаясь и падая. Полегло их немало. Колесников лично троих завалил, минимум столько же ранил. Наметан глаз и у его бойцов. Не зря перед выходом в горы частенько всей ротой отправлялись на стрельбище руку и глаз потренировать: там патроны не экономили. Эх, сейчас бы сюда те полные цинковые коробки свинца, расстрелянные в фанеру, они бы показали «духам», как шурави воюют.

Под вечер высоко в небе послышался вначале слабый, затем с каждой секундой усиливающийся неведомый гул. «Уж не глюки ли начинаются?» — с тревогой подумал Колесников, наспех разрывая перевязочный пакет, чтобы наложить повязку на кровоточившую у плеча левую руку, которую душманская пуля задела по касательной.

— Товарищ старший лейтенант, вертушки! — чуть ли не хором прокричали обрадованные, уже потерявшие всякую надежду на спасение бойцы. Он и сам явственно услышал, а потом увидел заходившую на боевой курс пару Ми-24.

«Наверное, сам Бог наводит их на цель», — мелькнула мысль у офицера, уставшего от бесконечных выстрелов и взрывов.

Сколько потом вспоминал, прокручивал в памяти то счастливое мгновение, подарившее им жизни, и каждый раз приходил к мысли: Бог все-таки есть на свете. Не прилети вертушки, максимум полчаса они бы еще продержались. Потом неизбежно закончились бы патроны и остатки роты можно было бы брать голыми руками. Похоже, на это и рассчитывали «духи», не предполагавшие такой трагической для них развязки. Появление вертушек, круто изменившее расклад сил, стало для моджахедов полной неожиданностью. Они поняли, что проиграли почти уже выигранную партию.

Какой-то скрежет и резкий толчок вернули Виктора к действительности. Он будто и не спал, быстро открыл глаза.

— Света, что случилось?

— Я, кажется, сбила человека! — выпалила в страхе супруга.

Их заглохший «жигуленок», словно чувствуя за собой вину, застыл на обочине. Виктор бросился в темноту, к силуэту, ничком лежавшему на асфальте. Это был молодой парень, неизвестно что делавший на дороге в столь позднее время. Может, ехал автостопом, а может, возвращался из деревни в город со свидания. Пульс у парня почти не прощупывался. Судя по луже крови, при падении он сильно ударился головой об асфальт.

— Витя, мы ему уже ничем не поможем. Пусть простит нас Господь, поехали, пока никого нет! — взволнованно затараторила подбежавшая жена и стала тянуть к машине. Он по инерции подчинился. Дорога пустынна, свидетелей нет, только они да безмолвное небо и звезды.

Виктор завел машину и включил передачу, но, едва тронулись, нажал на тормоз.

— Так нельзя, Света. Потом всю жизнь себя ненавидеть будем.

Жена стояла на своем: мол, к чему эти нравоучения, не будь глупцом, поехали. Понятно, в ней говорил страх за содеянное.

— Вызывай ГАИ, а я — скорую, может, еще есть шанс спасти парня! — Виктор по мобильному быстро связался с дежурной бригадой Бобруйска, пообещавшей через пятнадцать минут прибыть на указанное место. Не заставили себя долго ждать и сотрудники ГАИ, подъехавшие почти одновременно с «санитаркой». Как водится, составили протокол, схему ДТП.

— За рулем вы были? — уточнил автоинспектор у Виктора.

— Так точно, — по инерции по-военному выпалил он.

Жена, всхлипывая, молча стояла в сторонке.

У него изъяли права, выдав взамен временную справку, и отпустили. Велено было ждать телефонного звонка. То, что заведут уголовное дело, милиционеры не скрывали. Пояснили: многое будет зависеть от состояния пострадавшего. К несчастью, парень, не приходя в сознание, утром умер.

Спустя месяц состоялся суд, признавший Виктора Колесникова виновным в нарушении правил безопасности движения транспортным средством, что привело к причинению смерти пешехода по неосторожности. Суд учел все обстоятельства и вынес смягчающий приговор: два года ограничения свободы с отбыванием наказания в исправительном учреждении открытого типа.

Колесников слышал, что в народе это называют ссылкой или «химией». Теперь судьбе угодно, чтобы он расширил свои знания в этой области. Когда прозвучал приговор судьи, Виктор уловил в нем ключевые слова — «ограничение свободы», значит, уже не лишение ее, не тюрьма. Обрадовалась и жена, чувствовавшая вину перед мужем. Как ни уговаривал ее забыть все произошедшее на ночной дороге, как ни внушал мысль о том, что это он был за рулем в тот злосчастный момент, ничего не помогало.

На суде они еще раз попросили у матери погибшего прощения, подтвердили обещание помогать материально до конца дней своих, лишь бы не проклинала в горе и печали.

Бог не дал Виктору и Светлане детей, о которых они мечтали все 25 лет совместной жизни. Их ровесники уже давно нянчатся с внуками, находя в них душевную отраду, а они так и не испытали ни с чем не сравнимого счастья материнства и отцовства. Длительные зимние вечера порой нагоняли тоску в их просторную, но лишенную детского щебета и смеха квартиру. Неуютно становилось в четырех стенах без них, пусто и одиноко было на душе. Видимо, на все воля Божья. Значит, в чем-то провинились они перед Всевышним, совершили что-то недостойное, постыдное. И вот новый тяжкий грех — убили человека. Пусть не по злому умыслу, случайно, по неосторожности, но все же лишили жизни молодого парня, у которого была бы семья, дети…

Виктор взял всю вину на себя. Как мужчина, как любящий муж, не имел права поступить иначе. Никто не застрахован от ДТП. Он тоже мог не заметить невесть откуда взявшегося на пустынной ночной дороге пешехода. Если бы даже и не спал, находясь на месте пассажира, вряд ли бы предотвратил случившееся.

Светлана была безмерно благодарна мужу. Ее долгий прощальный взгляд свидетельствовал об этом.

Отбывать наказание Колесникова отправили за 200 километров, в Могилевскую область. На два года лесхоз, где предстояло под надзором администрации нести трудовую повинность, должен был стать вторым домом. Старое, давно не знавшее капитального ремонта спальное здание для впервые осужденных оказалось заполнено до отказа. Колесникову с трудом нашли свободное койко-место. От окна здорово сифонило, если щели не утеплить, то уже с первыми морозами в комнате будет такой колотун, что и два шерстяных одеяла не спасут.

— Ну что, мужики, давайте знакомиться, — как можно дружелюбнее сказал Колесников, переступив порог небольшого помещения. И, назвавшись по имени, первым подал руку для приветствия.

По возрасту он входил в малочисленную старшую группу. А самым молодым, на вид лет двадцать пять, оказался его тезка по прозвищу Лысый. Хотя таковым в буквальном смысле парень не был: голову украшала короткая стрижка.

Второй мужик назвался Сергеем Алейниковым и добавил: «Был такой классный футболист в минском «Динамо»«. В уголке за небольшим обшарпанным столом сидел небритый человек средних лет в жилетке и что-то писал на тетрадном листочке. Недовольный, что его отвлекли от серьезного дела, чуть приподняв голову, пробубнил: «Петрович. А для своих — Директор». И снова погрузился в правописание. Последний сосед по комнате и вовсе заинтриговал: «Курейчик, или просто Леня Валютчик».

Кто и за что попал на «химию», здесь ни для кого не тайна. Да и глупо скрывать то, что в деле подробно описано. Виктор не без удивления узнал, что здесь народ самый разный подобрался как по возрасту, так и по социальному положению, образованию. Был даже начинающий вор-карманник, умудрившийся в переполненном троллейбусе лишить кошелька и мобильного телефона полковника милиции, находившегося в гражданском костюме. Правда, удача в последний момент отвернулась от «щипача». Когда чужая собственность незаметно покинула прежнего хозяина, потерпевший заподозрил неладное. Он во всеуслышание обратился к водителю с просьбой не открывать двери на остановке. Затем, попросив телефон у кого-то из пассажиров, быстро набрал свой номер и услышал знакомую трель звонка у стоявшего рядом парнишки. Скрутить его и передать прибывшему наряду особого труда полковнику милиции не стоило.

Петрович, назвавшийся Директором, до недавнего времени действительно был таковым. Предприятие, которым он руководил, считалось успешным, даже правительственной грамотой за высокое качество и эффективность работ было отмечено, пока не нагрянул с внеплановой проверкой госконтроль. Он и выявил запрещенные законом бартерные сделки с российскими партнерами, завышенные суммы оплаты поставленного сырья и комплектующих, попытку уклонения от налоговых начислений. Все осталось в прошлом: доброе имя руководителя и предприятия, дивиденды, влиятельные знакомые. После суда все вмиг куда-то испарилось. А сам Петрович, едва переживший крушение дела, которому отдал больше десяти лет, с инфарктом угодил в больницу. Он, судя по всему, и спас его от тюремного срока, который впоследствии заменили ограничением свободы.

Валить лес — труд несложный, но тяжелый. А если этим занимаешься с утра и до вечера, то быстро становишься профессиональным лесорубом. Виктор уже научился различать ценную древесину, идущую на экспорт, от второсортной, знал, в каком месте подрезать бензопилой ствол, чтобы он рухнул в нужном направлении, умел быстро и правильно складировать пиломатериалы. Поначалу сильно уставал физически, но старался виду не подавать, работать наравне с молодыми. Но годы все-таки напоминали о себе.

После трудового дня, съев несытный ужин и отметившись у дежурного, валился на кровать и почти сразу засыпал. Ничего не хотелось: ни говорить, ни о чем-то думать. Спустя месяц монотонной работы немного втянулся и понял, что без живого общения быстро очерствеет душа, требующая хоть какого-то отдохновения, новизны впечатлений. Поэтому уже не сторонился людей, невольно оступившихся, или, если официально, осужденных. Это слово, хоть и юридически верное, не нравилось Колесникову, предпочитал ему другое — приговоренные к ограничению свободы. Все-таки здесь не зона с колючей проволокой и часовыми на вышках, где самовольный шаг вправо приравнивается к побегу. Находясь под круглосуточным присмотром администрации, проживая по установленному распорядку дня, они все же с разрешения начальства могут выйти за территорию поселения на определенное время. Виктор дважды воспользовался таким правом, посетив близлежащую деревеньку, где потратил большую часть зарплаты, затарившись в сельмаге сигаретами, солью, чаем, хозяйственным мылом и стиральным порошком. Эти простые товары на поселении стоили дорого, ведь без них трудно обойтись.

Директор лесхоза был мужик хозяйственный, из старого поколения. К осужденным относился строго, но по-человечески. Лишнего не требовал, но за выполнение дневной нормы всегда спрашивал. Лентяев на дух не переносил, уважал порядок, дисциплину.

Когда с лесом управились, по весне бросили их на сельскохозяйственные работы: в соседнем колхозе, где трезвого мужика уже с утра не найти, завалили посевную, и тамошний председатель к начальству «химии» за подмогой примчался. Недопустимо, конечно, когда осужденные будущий урожай закладывают, поля возделывают. Но что делать, если рабочих рук катастрофически не хватает, а сельскохозяйственная техника давно на ладан дышит?

Старшим одной из бригад назначили Колесникова. Командирская жилка и без формы видна. Виктор, правда, долго не говорил, что он в прошлом боевой офицер, воевал в Афганистане, но разве тут что-либо утаишь. Да и начальник колонии однажды раскрыл его прошлое, обронив фразу: «Колесникову поручим дело, он человек военный, справится». С тех пор и приклеилось прозвище Военный, а вторым, запасным, что ли, стало Афганец, которое больше нравилось Виктору.

Посевную за неделю ударного труда завершили. Предстояло только отремонтировать вставший прямо в поле старенький «Беларус» и привести в порядок сеялки. Лысый и Курейчик вызвались оживить трактор, другие остались на мехдворе возиться с прицепными агрегатами. Вечером Колесников заглянул на поле, но полуразобранный «Беларус» по-прежнему не подавал признаков жизни. А рядом, прислонив головы к колесам, безмятежно спали горе-ремонтники. Чудодейственным снотворным оказалась наполовину опустошенная трехлитровая банка самогона.

— А ну подъем, работнички! — увиденное вывело Виктора из себя. Он со злости зафутболил стеклянный трехлитровик так, что тот раскололся на части.

Спросонья полупьяные Лысый и Курейчик, вытаращив глаза, тупо смотрели на разъяренного Колесникова и не узнавали. Затем, видимо, осознав понесенную потерю, с кулаками набросились на него, прохрипев с ненавистью:

— Ну ты, Афганец, и сволочь, мы сейчас тебя здесь закопаем!

Не дожидаясь нападения, Виктор поставленным ударом ноги вдвое согнул Леню Валютчика, а Лысого угостил болевым ударом кулака в челюсть. Да так приложился, что тот не устоял и рухнул на землю. Уроки самообороны не забылись.

— Вы что же это, мужики, делаете! В зону захотели? — кипел он от негодования.

Виктор, когда вернулся из Афгана, возненавидел алкашей, тупо и бессмысленно пропивающих дарованную жизнь. А ведь и сам мог стать таким. После всего случившегося искал искупления в водке. И, наверное, утонул бы в ней, если бы не любящая жена. Спасла она тогда его — теперь, так уж получилось, он на «химии» должок возвращает. На спиртное не мог смотреть еще и потому, что уже после ста граммов голова становилась будто чугунной. Сказывались последствия тяжелой контузии, полученной под Салангом. Его командирскую БМП, не раз выручавшую, после подрыва на фугасе решили не восстанавливать. Но была еще одна причина, по которой Колесников стал трезвенником. Из-за водки он потерял лучшего друга Сашку Морозова. Эх, если бы можно было вернуться в молодость, в тот февральский вечер 1985 года.

…К 23 февраля, как и ожидалось, в полк пришли ордена и медали — на всех, кого три месяца назад представляло командование. Это был редкий случай, когда никого не забыли отметить. В числе первых в том списке значился командир второй мотострелковой роты старший лейтенант Александр Морозов, за год половину Афганистана со своими бойцами облазивший. По негласной традиции, прежде чем приколоть награды на форму, их полагалось хорошенько обмыть, чтобы со временем не потускнели. Закон справедливости был соблюден: в первом, самом воюющем, батальоне и награжденных, не считая солдат, оказалось больше всего — четыре офицера и два прапорщика. Они в складчину и накрыли стол. Приглашали на него и комбата, но, верный своему принципу с подчиненными держать дистанцию, майор Жуков проигнорировал вечеринку. Потом факт своего отсутствия он везде афишировал как алиби. Дескать, не был, не участвовал, не состоял.

В Союзе большой удачей считалось получить медаль «За отвагу», а тем более орден Красной Звезды. Да и в Афгане ими особо не разбрасывались, но все же стать кавалером боевой награды именно в военной обстановке было намного почетнее.

Виктор не знал, из-за чего разгорелся сыр-бор, кто первым кого оскорбил, помнил только, как деревянный пол комнаты вдруг закачался, словно палуба корабля во время шторма, а стены неестественно запрыгали в диком танце. Он закрыл глаза и провалился в темноту. Проснулся уже под утро в чужой комнате с тяжелой головой, которую, словно обухом, оглушила страшная новость: прапорщик Хомич застрелил Сашку Морозова. Лишь слегка протрезвев, узнал подробности. Оказывается, после ужина некоторые участники вечеринки решили продолжить праздник в женском обществе. Морозов заглянул к своей симпатичной пассии — машинистке из штаба Тане, раньше принимавшей ухаживания прапорщика Хомича. Последний, оскорбленный в своих чувствах, а также тем, что его не пускают дальше порога, неприлично обозвал Таню. Честолюбивый Морозов потребовал извинений и получил удар в лицо. Они люто, как два волкодава за право обладать самкой, сцепились друг с другом, отрезав все пути к примирению. Неизвестно, кому пришла дикая мысль стреляться на дуэли. Вот так запросто переместились они во времени и пространстве: из мусульманского Афганистана XX века в романтическое пушкинское время.

Почему Таня не забила тревогу, не подняла всех на ноги — это и сегодня загадка для Колесникова. Испугалась? Не поверила в серьезность намерений двух солидных мужиков в погонах? Или впрямь предпочла, чтобы более сильного и достойного ее определил роковой выстрел?

Секундантом, а потом и главным свидетелем на судебном процессе, едва не перешедшим в ранг соучастника преступления, был начальник продсклада прапорщик Курдюков. Про него говорили всякое: и что к женщинам, как пчела к меду, приставуч, и казенной тушенкой нагло приторговывает — на базаре в дукане у Ахмета чуть ли не консервный филиал открыл. В пример и дивизионного кадровика молва приводила. Дескать, прикормил Курдюк его, как карпа зеркального, а тот в долгу не остался, наградной лист на медаль «За отвагу» прапору состряпал. А в чем начальника продсклада отвага, если за пределы военного городка ни разу не выезжал? А вот, поди ж ты, в секунданты записался! Говорит, бес попутал. Только ни одному его слову нельзя верить. Сашка Морозов случайно застал как-то Курдюка на горячем, когда тот сбывал на сторону партию продуктов. Вымолил тогда офицерское молчание, а в другой раз уже Сашка не сдержался, пропесочил коммуниста Курдюкова, нечистого на руку, по полной программе. Его тогда едва не сняли с должности, но в последний момент пожалели, дали шанс исправиться. Как в той присказке получилось: пожурили лису и снова к курятнику приставили.

Так что старшего лейтенанта Морозова прапорщик Курдюков откровенно побаивался. Может, поэтому и обрадовался выпавшей возможности свести с ним счеты? Хотя смертельный выстрел, как установило следствие, сделал не он, а Хомич. Однако никто точно не знает, кроме них троих, как там, в непроглядной тьме, все было на самом деле. И не помог ли каким-то образом секундант своему недоброжелателю подставиться под пулю, было ли соблюдено главное условие: стрелять на голос в темноте с 50 метров одновременно и только раз.

На плацу, где еще вчера командир торжественно вручил старшему лейтенанту Морозову орден Красной Звезды, стоял гроб с его телом. Полк прощался с офицером, погибшим не в бою, но на войне. В нелепость, абсурдность этой формулировки, как и в произошедшую трагедию, никому не хотелось верить.

Хомича разжаловали в рядовые и дали восемь лет усиленного режима. Отсидит и будет жить. А Сашки Морозова уже никогда не будет.

То ЧП получилось громким. Коршунами слетелись следователи и дознаватели военной прокуратуры, проверяющие комиссии из штаба армии и округа, но особенно неприятно было видеть, как самый боеспособный батальон полка топили, смешивали с грязью свои же, офицеры политотдела дивизии. Особенно усердствовал, показывая всем свою безграничную принципиальность, месяц назад прибывший выпускник Военнополитической академии замначпо майор Станислав Бодаковский. Низкого роста, тучный, сразу получивший прозвище «Колобок», он «прикатился» одним из первых в батальон и устроил форменный допрос в стиле 1937 года. Физическое насилие заменили словесные пытки, которые были не менее изощренные. Обходительный и корректный в общении со старшими по должности, комбат и тот не выдержал чрезмерного прессинга и вспылил, чем довел майора Бодаковского до истерики. Он, долго не думая, пригрозил Жукову парткомиссией, как будто это какой-то карательный орган. Было бы у замначпо власти побольше, немедленно отстранил бы комбата от должности, понизил бы в воинском звании — и не столько за ЧП, сколько за то, что тот посмел перечить ему, политическому руководителю соединения. А ведь партия требует принципиально искоренять недостатки и негативные явления, мешающие перестройке. А такие вот комбаты, у которых офицеры и прапорщики стреляются, ее тормозят. Бодаковский считал себя ни много ни мало представителем ЦК в соединении, наделенным правом контроля, и, в соответствии с этой самоустановкой, вел себя нагло, по-барски. Свое партийное расследование майор начал с того, что стал по очереди вызывать в отдельную комнату офицеров и в обстановке тет-а-тет беседовать. Причем с каждым по-разному. С Колесниковым, узнав, что он банально проспал кульминацию ночного происшествия и пользуется в батальоне авторитетом, замначпо был более учтив и вежлив. Но тут же раскрыл свою подленькую сущность, когда вкрадчивым голоском предложил не стесняться, начистоту выкладывать то, что скрыто от глаз проверяющих. Дескать, избавление от скверны всегда очищает душу, а правда, какой бы горькой ни была, всегда лучше красивой лжи.

— Как относятся офицеры к майору Жукову? Не кажется ли вам, что он груб и чванлив не в меру? Может, пришло время ставить вопрос о его соответствии занимаемой должности? — как бы между прочим поинтересовался Бодаковский.

«Вопрос не по теме и не по адресу», — отметил про себя Колесников, а вслух сказал:

— Я не могу говорить за всех. Да, комбат частенько бывает излишне резок, что его не красит. Видимо, такой у человека характер, стиль поведения. А насколько он соответствует должности, не мне, ротному, судить.

— Я понимаю вашу деликатность, Виктор Иванович, — назвав офицера по имени-отчеству, майор Бодаковский тем самым подчеркнул доверительность беседы. — Но партия, объявив перестройку, требует высокой принципиальности, кристальной честности от рядовых коммунистов. Мы сегодня не вправе закрывать глаза на пьянство, которому объявлена настоящая война, бюрократизм и показуху, хамство руководителей. Всему этому надо давать решительный и беспощадный бой!

Эти правильные слова он произнес с особым пиететом и нарочито громко, будто выступал с трибуны перед большой аудиторией. Замначпо чем-то напомнил Виктору однажды увиденного на охоте токующего глухаря: находясь в плену природного инстинкта, самец ничего не слышал и не замечал вокруг.

Человеку, который самовлюблен в свои пламенные речи, считает естественным собирать сплетни о других, у которого бегают глазки, — нельзя верить, будь это хоть сам министр обороны. Поэтому Колесников больше отмалчивался, делая вид, что внимательно слушает. А Бодаковский не унимался, стал намекать, что откровение ротному зачтется, ведь представление офицера на вышестоящую должность или к государственной награде мимо политотдела не пройдет. Проще говоря, ему в слегка завуалированной форме предлагалось «сдать» комбата, над которым, похоже, сгустились тучи, коль перед этим и отдел кадров дивизии уточнял некоторые данные из его личного дела. Да только зря старался «Колобок»: как бы плохо старший лейтенант Колесников не думал о майоре Жукове, имевшем немало недостатков, все же озвучивать свое мнение в качестве компромата не собирался. Низко это, недостойно офицерской чести и равносильно предательству — подталкивать падающего в спину. Так и сказал Бодаковскому. Его глазки от удивления чуть на лоб не полезли. Он явно не готов был услышать такое откровение. Но, вмиг взяв себя в руки, холодно, с некоторым даже пренебрежением бросил, медленно поднимаясь со стула:

— У вас, товарищ старший лейтенант, ложные представления о чести и достоинстве. Вам нужно поскорее перестраиваться в духе нового времени. Или вы против перестройки? — и он вонзил подозрительный взгляд в вытянувшегося по струнке Колесникова, словно пытаясь прочитать его самые сокровенные мысли.

Странный вопрос. Как можно быть против самого себя, ведь объявленный Генеральным секретарем ЦК КПСС Горбачевым курс на кардинальные перемены в жизни страны и общества должен привести к существенному повышению благосостояния и уровня жизни всего народа. Правда, из Афганистана трудно судить о реальных переменах к лучшему в городах и селах необъятного СССР, но, если верить программе «Время», масштаб преобразований увеличивается с каждым днем от Бреста до Курил. Однако, видимо, не все идет гладко, коль на телевидении появился специальный ежедневный выпуск «Прожектор перестройки», смело и хлестко критикующий старые, отжившие формы и методы хозяйствования на земле, в промышленности, других сферах. Докатилась перестроечная волна и до армии. Да только такие вот хамелеоны, как майор Бодаковский, ее же и дискредитируют бурной имитацией служебной деятельности, показушной борьбой за дисциплину и порядок, своей безнравственностью. Не в полиотделе ли кроется источник бумаготворчества и бюрократии, когда уже от ротных требуют наряду с обычной отчетностью о личном составе, технике, вооружении докладывать, кто из офицеров, прапорщиков, сержантов и солдат перестроился, а кто плетется в хвосте. Интересно, по какой методике это определить и что означает в условиях войны перестроиться? Чаще, чем обычно, рисковать жизнью, действовать в горах без потерь (что возможно лишь в теории) или в пункте постоянной дислокации надо эффектнее щелкать каблуками перед начальством? Колесников принял перестройку, поверил в нее. Только как бы из-за таких говорунов, как Бодаковский, весь пар не ушел в гудок, а поезд вместо обещанного ускорения не остался стоять на рельсах. Ведь даже самую здравую идею можно до неузнаваемости извратить, попросту заболтать, так ничего и не сделав для ее воплощения в жизнь.

Бодаковский покинул расположение батальона по-английски, даже не поставив в известность командира, хоть этого и требовал служебный этикет. Под мышкой, как драгоценный трофей, он унес тетрадку с конспектом бесед с офицерами и прапорщиками. Это были рабочие записи политработника — личные наблюдения, впечатления и оценки, которые легко трансформировались в компрометирующее человека досье.

Майора Жукова временно, пока шло следствие, командир полка от должности отстранил. А позже пришел приказ из дивизии о переводе офицера в распоряжение управления кадров Туркестанского военного округа. Больше о нем ничего не слышали. Вот как бывает непредсказуема командирская стезя, на которой оступиться и больно упасть можно на каждом шагу. Парадокс, но, если бы не этот случай, приведший к гибели ротного, Жуков убыл бы на повышение начальником штаба полка в Кабул: готовился уже проект приказа. А может, оно и к лучшему, что война — своего рода фильтр — не пропускает наверх откровенных хамов в погонах и циничных карьеристов? Если бы этот фильтр всегда так исправно срабатывал…

Как ни странно, но именно на «химии» Колесников остро ощутил, что ему не хватает Афганистана. Точнее, той незримо обволакивавшей особой атмосферы, где на правах вечных странников витали нечаянная радость и щемящая грусть, где всего было впрок — неприятностей и удач, бесшабашной удали молодости и разумного, просчитанного риска, верной мужской дружбы и романтической любви к женщине. Все это каким-то непостижимым образом уживалось с ощущением ритмичного пульса войны, с ее неизбежными спутниками — потом, грязью, кровью, опасностью и, казалось, навсегда въевшимся в кожу запахом пороха. Страшно, неимоверно тяжело было не столько воевать, сколько терять настоящих друзей, которые еще вчера в бою были твоим третьим плечом, частицей твоей плоти, а сегодня в штабной сводке сухо именовались грузом 200… Пули, осколки, их убившие, забравшие в другой мир, невидимо впились и в твое тело, душу, оставив незаживающие рубцы от ран. Несмотря на горечь потерь, на все ужасы и потрясения, физические и психологические сверхнагрузки, изматывающую жару, Колесникова вновь, как магнитом, тянуло на давно закончившуюся войну. Если бы только возможно было, он написал бы десять рапортов с просьбой отправить его для искупления вины в Афганистан. У кого повернется язык утверждать, что это ограничение свободы менее строгое, чем уже вынесенное по приговору?

Кто рядом с ним сейчас? Какая-то проворовавшаяся, пропившая человеческое достоинство и совесть случайная шпана, все эти Лысые, Леньки и прочие деградирующие личности, которым даже под принуждением закона в порядке трудового исправления нельзя ничего доверить: ни трактор отремонтировать, ни поле засеять. Их и близко нельзя сравнить, поставить в один строй с надежными, как сталь, парнями его роты. Жаль, судьба разбросала их по всему свету. В интернете однажды Виктор случайно наткнулся на знакомую и довольно редкую фамилию Шримф. Неужели это неунывающий гранатометчик Коля Шримф, для которого не существовало непораженных целей? Его физической выносливости в горах хватало на двоих. Кликнул по ссылке и попал на его персональную страничку. Когда в фотоподборке увидел несколько оцифрованных афганских снимков, на общем узнал и себя, сомнения вмиг отпали, а сердечко от волнения застучало еще быстрее. Отправил электронное письмо и в тот же день получил ответ из США. Коля написал, что в середине 1990-х окончательно с семьей перебрался из России, занимается бизнесом. Живет неплохо, приглашал в гости. Хорошо было бы повидаться, да только лететь нужно через весь океан, в другое полушарие Земли: очень далекое и дорогое путешествие. От Шримфа узнал про некоторых ребят. Пулеметчик Слава Чернушенко, оказывается, на родине стал замминистра сельского хозяйства, а неунывающий молдованин сержант Валера Костомару — крутым виноделом. Увы, уже нет на земле лучшего снайпера батальона Пашки Звягинцева. Выжив в Афгане, погиб при странных обстоятельствах в Питере.

Из Ростова в Минск несколько лет назад приезжал к Виктору бывший взводный Сергей Окунев. В своем Северо-Кавказском военном округе он дослужился до полковника, воевал в Чечне. Получил орден Мужества в дополнение к Красной Звезде за Афган. Много такого рассказывал, о чем в газетах не пишут. Сходили они на Остров слез в Минске. Вспомнили погибшего сержанта Котлякова, подорвавшего себя и окруживших его «духов» последней гранатой. Виктор, хоть и объявил мораторий на спиртное, все же заставил себя выпить поминальную рюмку. О рядовом Константине Виноградове, мужественно заслонившем собой старшего лейтенанта Окунева от гибели, получился отдельный разговор.

Это случилось под Джелалабадом. Колесников тогда только получил капитана. Его рота вместе с полковыми разведчиками дожала явно просчитавшихся «духов». Большая их часть, спасаясь, бросила братьев по мусульманской вере. Они, конечно, замолят сей смертный грех, списав вынужденные потери соплеменников на коварных и беспощадных русских.

Но та слишком отдалившаяся от основных сил передовая группа моджахедов оказалась в ловушке, из которой был только один выход — на небеса, в вечность. Понимая это, «духи» ожесточенно сопротивлялись до последнего патрона. И все же оставшийся в живых бородатый главарь и двое его ближайших помощников предпочли позорный плен, видимо, надеясь на спасение. Моджахедам связали руки и увели к бронегруппе, дожидавшейся внизу. По переносной радиостанции Колесников доложил в полк о щедром «улове», который предстояло честно разделить с разведчиками. Солдаты уже вслух прикидывали, кого и чем наградят за удачную операцию, когда неожиданно прогремел выстрел, в клочья разорвавший тишину. По инерции все изготовились к бою, но его не последовало. Только после этого Колесников и подчиненные увидели, как на руках у старшего лейтенанта Окунева беспомощно повис рядовой Виноградов. Из пробитого у сердца солдатского камуфляжа струилась кровь. «Духа», целившегося в офицера, в последний момент увидел шедший рядом Костя Виноградов. Парню хватило мгновения, чтобы сделать шаг навстречу пуле, предназначавшейся не ему. Это был его последний, главный шаг в такой короткой жизни.

Вернувшись в Союз, Окунев первым делом разыскал на Ставрополье мать погибшего вместо него солдата и попросил у нее прощения, что не смог сберечь ее сына. Женщина, убитая горем, ничего не ответила. Та первая встреча для обоих получилась тяжелой и очень печальной. Через год, в день гибели Кости, он снова приехал с подарками и гостинцами к его маме. Пообещал это делать и впредь. Заодно помог поправить покосившийся забор. С тех пор с Надеждой Ивановной у них установились почти родственные отношения. И Сергею намного легче стало на душе, будто простили ему тяжкий грех.

Со временем даже слова, казалось бы, правильные, выверенные, теряют прежний высокий статус и смысл, мельчают, девальвируются, как доллар или другая денежная единица. Конечно, происходит это не само по себе или чьему-то указанию, а под влиянием людей и новых условий, в которых они живут. Говорят, у каждого поколения свои герои и кумиры, нравственные ценности. Если это действительно так, то надо смириться с мыслью, что интернационализм нынче просто не в моде. Слово, которое объясняло смысл их пребывания в чужой стране, которое благословляло на подвиг и на видном месте присутствовало в каждом наградном листе, стало архаизмом, оно состарилось вместе с его носителями. Излишне заидеологизированное советской пропагандой, замусоленное от частого и не всегда уместного употребления, это понятие с глубоким патриотическим смыслом как-то незаметно с годами поблекло, обесценилось, превратилось в иронично-насмешливое, почти пренебрежительное. «Воину-интернационалисту — слава!» — сообщали на дари и русском языках миллионными тиражами газеты, журналы, брошюры, буклеты, плакаты, стенды, грамоты. «Воину-интернационалисту от благодарного афганского народа» — называлась специально изготовленная, наверное, самая массовая медаль. Есть такая и у Колесникова. А ведь впечаталось в сознание золотым типографским тиснением одно из главных слов советской эпохи. Верно и другое: многие наши офицеры, прапорщики и солдаты свято верили в свою интернациональную миссию, были ей верны в боевой обстановке.

…На этот небольшой кишлак, даже не обозначенный на карте, они вышли случайно. Их путь пролегал дальше, в глубь ущелья, куда выдвигалась рота Колесникова с приданным разведвзводом и отделением саперов. И если бы не черный дым, столбом поднявшийся над одним из глинобитных домов, они бы прошли мимо. Всей ротой втягиваться в кишлак было неразумно и рискованно, поэтому Виктор выслал вперед разведгруппу во главе со старшим лейтенантом Окуневым. Из его доклада стало ясно: по неизвестной причине загорелся дом, из которого доносится детский плач. Не дожидаясь приказа, сержант Костомару и еще двое бойцов, выбив дверь, проникли внутрь. Через считаные секунды они вынесли из огня двух перепуганных малолетних мальчишек и едва дышавшую, находившуюся без сознания девочку. Но больше всего удивило поведение местных жителей. Они подбежали к горящему дому и вместо того, чтобы с помощью подручных средств тушить его, застыли на месте, опасаясь то ли шурави, то ли губительного огня. И лишь решительный жест Окунева заставил дехкан действовать.

Тем временем рядовой Дмитрий Кравцов, нештатный санинструктор роты, склонился над афганской девочкой. Побудь она в угарном дыму еще минуту, вернуть ее к жизни уже не удалось бы. Чумазых мальчишек, с обгоревшими бровями и ресницами, не отошедших от страха, била нервная дрожь. Кажется, они, балуясь со спичками в отсутствие родителей, и устроили пожар. Пусть уже сами разбираются со своим детским садом. Так неожиданно нашим бойцам пришлось на время переквалифицироваться в спасателей. Чего только не бывает на войне.

…Примерно месяц назад полковые саперы по просьбе крестьян разминировали пшеничное поле. Они засеяли его сообща, всем аулом, а когда пришли собрать урожай, то прогремел взрыв, покалечивший молодого дехканина. Поначалу люди хотели забыть об этом поле, которое стало по злой воле душман смертоносным. Однако жалко было затраченного труда, обработанной земли, худо-бедно кормившей многие семьи. Аллах, которому молились, слишком далеко, а шурави рядом, поэтому и решили на сходе к ним за помощью обратиться. Наши могли и не рисковать жизнями, ведь такие локальные задачи находились в компетенции местных органов власти, подразделений афганской армии. Но на Востоке не принято отказывать в помощи нуждающимся в ней.

Как же звали того истерзанного афганца, оставленного земляками на мучительную смерть под нещадно палящим солнцем? Ах да, Амани! Это единственное, что он смог произнести из последних сил, и потерял сознание. Трудно догадаться, какие нечеловеческие пытки пришлось вынести этому немолодому мужчине. Привязанный веревкой к дереву, которое, возможно, подростком сам у дома и посадил, он был обречен на смерть. Колесников приказал солдатам освободить несчастного от пут, отнести в тень, дать воды, оказать медицинскую помощь. Что дальше с ним делать, Виктор не знал. Оставить одного здесь — значит приговорить к смерти. Взять Амани с собой в таком состоянии тоже нельзя. Решили пока осмотреть дом. Он был пуст и разграблен. И, только пройдясь по двору, увидели в винограднике тела женщины и старика. Скорее всего, это были жена и отец Амани. Рядом на земле валялась записка на дари. Таджик Рахмонов быстро перевел: «Так будет с каждым, кто сотрудничает с шурави». Теперь картина разыгравшейся здесь трагедии прояснилась. Душманы устроили показательную казнь, расправившись со средневековой жестокостью со своими соотечественниками. В чем выражалось их сотрудничество с нашими войсками, наверное, даже Аллаху неизвестно. Похоже, что обычное восточное гостеприимство погубило этих людей. Амани застонал, и Колесников направился к нему. «Единственный выход — вызвать санитарный вертолет», — мелькнула мысль.

— Бирюза, я Гром, у меня «трехсотый» в тяжелом состоянии.

Колесников специально не стал уточнять, во избежание лишних вопросов, что раненый — афганец. Да и по большому счету какая разница, ведь живой человек нуждается в срочной помощи. Получит он ее — может, сто лет проживет, нет — умрет уже к вечеру. Они вынужденно задержались в кишлаке на полтора часа, пока не прилетела вертушка с красным крестом на борту. Погрузив в ее металлическое чрево полуживого афганца, рота ушла в горы. Потом Колесников справлялся в госпитале о его судьбе. «Он еще нас с вами переживет», — услышал бодрый ответ. Настроение сразу улучшилось: не зря, значит, возились с Амани. А с шурави он теперь будет до конца дней своих. Настоящие друзья познаются в беде. Как и враги. Душманам, убившим его отца и жену, он обязательно отомстит. Таков неписаный закон предков.

…Ему редко снится Афганистан. Однажды явственно увидел себя молодого, бесцельно бродившего по бывшему военному городку, заброшенному и позабытому афганцами. Зрительная память и спустя годы хранила каждую мелочь, каждый уголок ухоженной в то время территории, вдоль и поперек истоптанной ими. И от этого чужая твердая земля казалась близкой, почти своей. Теперь же он не узнавал ее: выжженная пустыня вокруг, где не было ничего живого. По каким-то лишь ему известным приметам безошибочно нашел место, где когда-то стоял сборно-щитовой штаб полка, располагался офицерский модуль первого батальона, в шутку прозванный холостяцкой обителью. Какие страсти здесь подчас кипели! Ведь и на войне у каждого была маленькая личная жизнь со своими эмоциями, впечатлениями, тайнами, вмещавшаяся в этих тонких стенах. Здесь был второй дом, в котором соседствовали радость и обиды, недоразумения и сомнения, тревоги и надежды. Вдруг Виктор отчетливо услышал голоса живых и погибших ребят — Сашки Морозова, Сереги Окунева, Пашки Карпинского, Кости Виноградова… Басом рокотал, извещая всех о натопленной солдатской бане, старшина роты прапорщик Хозяйкин, полностью оправдывавший свою фамилию. Солдаты уважали Михалыча за непоказную, настоящую заботу, но особенно за мужество и смелость, проявляемые им в горах. Будто вырвавшиеся из-под земли голоса то быстро нарастали, превращаясь в многозвучное эхо, то удалялись ненадолго, чтобы вновь напомнить о себе. По ним, как по ротному списку во время вечерней поверки, он узнавал фамилии и даже контурно, чуть расплывчато видел по-прежнему молодые лица некоторых своих солдат, в основном дембелей. Кто-то из них поинтересовался:

— Как живете, товарищ капитан? Все сбылось, о чем мечтали?

— Живу нормально, ребята. А вы-то как?

— По-разному. А когда снова в разведку вместе пойдем, может, завтра на рассвете? Мы уже соскучились по настоящему делу…

Виктор проснулся среди ночи в холодном поту и уже не сомкнул глаз: таким неожиданно долгим оказалось возвращение с войны домой.

Почему в век космических достижений и нанотехнологий до сих пор не изобретена знакомая фантастам в деталях машина времени? Колесников никаких денег не пожалел бы, чтобы с ее помощью снова на два года переместиться в опаленную войной молодость, в ставший родным первый мотострелковый батальон, где каждый в бою горой стоял за сослуживца. Они чуть иронично и снисходительно называли себя путешественниками, но если и кривили душой, то самую малость: на карте в зоне ответственности дивизии с трудом можно было отыскать вершину, где бы ни ступала нога мотострелков. Казалось, что при таких частых выходах неизбежны большие потери. Но батальону удавалось, хоть и не всегда, подчас чудом, с Божьей помощью сводить их к минимуму. А секрет феномена прост, как автомат Калашникова. Здесь научились, независимо от должности и званий, в опасную минуту прикрывать огнем товарища, беречь друг друга. Это, может быть, самое главное правило в военном искусстве и тактике.

* * *

После колхозной «вольницы» бригаду Колесникова бросили на ударную районную стройку. По плану этот консервный завод должны были давно ввести в строй, но, как водится, не хватало средств. И вот поступила команда срочно, за девять месяцев, завершить работы. Поэтому и понадобился тяжелый неквалифицированный труд, к которому осужденным не привыкать. Колесников ловко управлялся с любым инструментом и работой. Если требовалось ведрами таскать бетонный раствор, он, не жалея себя, делал это наравне со всеми. Приходили машины с кирпичом и блоками, переключался на их разгрузку. «Все должно быть по-честному», — считал Виктор. За такую требовательность к себе, справедливость и уважали на «химии» Афганца. Даже те, кто точил зуб на него.

Каждую неделю получал от жены письма. И с нетерпением ждал новых, как в Афгане. Света писала обо всем: о том, что в Минске недавно открыли новую станцию метро, комфортабельную гостиницу, очередной супермаркет — город на глазах преображается в европейскую столицу. Их соседи выдали замуж дочь, а на работе у жены сменился директор. Обычные житейские новости. В конце сообщила, что на выходные постарается приехать, спрашивала, что привезти.

У него же не было особых новостей. Дни похожи, как близнецы-братья, только воскресенье, наполовину выходной, немного отличается. В начале ноября исполнится уже год, как он на «химии». Никогда не думал, что на пятьдесят первом году жизни здесь окажется. Так что пути Господни точно неисповедимы. Но вместе с тем это, как и Афган, суровая житейская школа со своим кодексом чести, правилами. Их не так уж и сложно постигнуть, если при любых неблагоприятных обстоятельствах оставаться человеком. Увы, не всем это дано. Такие хамелеоны, как, например, майор Бодаковский, точно здесь не прижились бы.

Удивительная, непредсказуемая все-таки штука память. Сколько Виктор ни пытался навсегда забыть, вычеркнуть ненужный, даже вредоносный файл под названием «Бодаковский», ничего не получалось. Этот тип, видимо, до конца жизни, как кошмар, будет преследовать повсюду, хотя временное расстояние между ними с годами только увеличивается. После «душевной» беседы, когда Колесникову почти открыто предложили сдать комбата, они мельком виделись несколько раз, напрямую не общаясь. У ротного и замначпо дивизии разные орбиты вращения, поэтому казалось, что пересечься их пути-дорожки в Афганистане уже не могут. Но именно так и случилось спустя несколько месяцев на боевой операции в Панджшере, когда в состав оперативной группы соединения вместо заболевшего гепатитом начальника политотдела исполняющим его обязанности был включен майор Бодаковский. Надо было видеть важное, самодовольное, напыщенное до отвратительности лицо этого бонопартика дивизионного масштаба. Он, конечно, комплексовал из-за звания, мысленно примеряя полковничью папаху. Но до нее еще надо было дослужиться. Вот и старался вовсю, ни перед чем не останавливаясь.

Та бестолково, наспех подготовленная операция с самого начала не заладилась и была обречена на провал, несмотря на задействованные почти по максимуму силы и боевую технику. Из штаба армии требовали результат, а докладывать, кроме подрывов на минах двух бронетранспортеров и одной БМП, было нечего. Может, еще и этим была продиктована та спешка, которая, как известно, ни к чему хорошему не приводит, тем более в боевой обстановке.

Как специально сошлось, что именно первую роту капитана Колесникова использовали в качестве отвлекающего маневра, пока дивизионный разведбат выходил в тыл боевикам Ахмад Шаха. В связи с этим она поступила в непосредственное подчинение руководству оперативной группы. И все было более-менее нормально, пока среди ночи на связь не вышел майор Бодаковский, не преминувший официальным тоном представиться исполняющим обязанности заместителя командира дивизии по политической части.

— Доложите обстановку! — недовольно потребовал он. И, не дослушав до конца, беспардонно перебил: — О каком сосредоточении душманов вы говорите? Они вам померещились от страха. «Духи» давно за перевалом. С рассветом вашей роте нужно быть на высоте 3214.

— Но именно ее «духи» собираются превратить в неприступную крепость. Без артиллерийской подготовки одной роте соваться туда равносильно самоубийству.

— Товарищ капитан, вы боевой офицер или последний трус? Где ваши морально-волевые качества, партийная сознательность? — сердито выговаривал «Колобок». — Немедленно выполняйте приказ!

— Товарищ майор, прошу соединить меня с командиром или начальником штаба дивизии, — как можно спокойнее, чувствуя, что внутри все закипает, попросил капитан Колесников.

— Вам меня недостаточно? — взорвался в нервном крике Бодаковский. — Под трибунал пойдешь, капитан, за невыполнение приказа заместителя командира соединения!

И связь прекратилась. Колесников со злостью выругался. «Решил в войнушку поиграть, орден себе добыть на чужих костях? Не выйдет!» — Виктор и не думал выполнять безответственный приказ, тем более он поступил через голову командира дивизии. Ночной штурм укрепленной «духами» высоты привел бы только к одному: у ее подножия полегла бы вся рота, для которой отметка на карте 3214 стала бы братской могилой. На верную смерть вести своих бойцов он категорически отказался. А другой офицер, тот же бывший комбат майор Жуков, бездумно подчинился бы воле старшего по должности, меркантильно рассудив, что война все спишет, а ему еще надо продвигаться по службе. Этот трудный нравственный выбор каждый делает сам.

Как и предполагал Колесников, утром злопамятный Бодаковский запустил механизм отстранения его от должности. Что он наговорил комдиву и начштаба, можно только догадываться. Генерал, правда, немного потушил огонь, недовольно буркнув: «Сейчас не время выяснять отношения. Завершится операция — вернемся к вашему рапорту, товарищ Бодаковский». Это было соломоново, устраивающее всех, кроме «Колобка», решение. Все знали, что через неделю генерал Яковлев убывал в Военную академию Генерального штаба, поэтому готовился уже сдавать дивизию сменщику. Ему меньше всего хотелось конфликтовать, разбирать персональное дело какого-то ротного, отстранять его от должности. Казалось, что обстоятельства на стороне Колесникова, а факт «неповиновения» замначпо никто всерьез рассматривать не будет. Но Виктор ошибся. Бодаковский настоял на заседании парткомиссии. Ее секретарь подполковник Шевчук лишь на словах оказался принципиальным коммунистом. После обличительной речи Бодаковского, даже не попытавшись разобраться в сути конфликтной ситуации, полностью принял его сторону. И молча проголосовал за исключение члена КПСС Колесникова из партии. Умело дирижируя общим настроением («что будет, если каждый командир подразделения перестанет выполнять в боевой обстановке приказы»), Бодаковский добился-таки своего: большинством голосов парткомиссия исключила его из передового отряда строителей коммунизма. Попытка же возбудить еще и уголовное дело ни к чему не привела. Военный прокурор, в отличие от партийных активистов, провел всестороннюю проверку и не нашел в действиях офицера состава преступления. И. о. начальника политотдела не имел права без согласования с командиром дивизии самостоятельно отдавать боевой приказ. Поэтому и с роты Колесникова не сняли, ограничившись формальным выговором за нетактичное поведение со старшим начальником.

А через три месяца он заменился в Забайкальский военный округ. На равнозначную должность, хотя некоторые его сверстники уже в начштабах батальона ходили, не имея ни боевого опыта (да и откуда ему взяться в элитном Московском военном округе), ни ордена Красной Звезды. У Колесникова имелось и то и другое, но не было самого главного — «лапы» наверху, которая одним телефонным звонком вмиг восстановила бы справедливость в виде заслуженного повышения в должности и замены в престижным округ.

И если не суждено Виктору забыть непорядочного Бодаковского, сделавшего все возможное, чтобы сломать молодому офицеру дальнейшую карьеру, то так же навечно в памяти останется и трогательное прощание с ротой. Его бойцы, которым Бодаковский готовил братскую могилу в Панджшере, все понимали без лишних слов. Поэтому, когда ротного вызвали на допрос в военную прокуратуру, они строем пошли вслед за ним. И целый час стояли под окнами гарнизонной Фемиды, пока офицер не появился на пороге. Как же тронут был он этим солдатским вниманием, мужской солидарностью! А провожали его так, что не хотелось уезжать, расставаться с этими вчерашними пацанами, повзрослевшими у него на глазах, возмужавшими. Была бы его воля, каждого наградил бы минимум медалью, а то и орденом. Все без исключения заслужили, а дембели в особенности. Им по объективным причинам больше риска досталось. И те же Жарко, Смолячков, Курнев знают об этой войне столько, что впору солдатские мемуары писать. Надежные, проверенные в боях парни. Они настоящие лидеры в коллективе, опора командира. «Да, такой роты у меня уже никогда не будет», — с этой грустной мыслью-откровением капитан Колесников, крепко обняв каждого, сел в запыленный полковой уазик. Через пятнадцать минут тот доставил офицера на аэродром к уже стоявшему на взлетно-посадочной полосе Ан-12.

…Света, как и обещала, приехала в воскресенье. Это было уже их третье свидание за год. Жена немного похудела, а во взгляде читалась невысказанная печаль. Привычные вопросы: как самочувствие, чем занимаешься, как здоровье? Он ее о том же спросил. Видно, она по-прежнему носит в себе ту трагедию: призналась, что плохо спит. Почему судьба, словно нарочно, свела их на пустынной ночной дороге с тем неизвестным парнем, которому жить бы и жить?

— Это месть Афгана, — глухо проронил Виктор и сам немного испугался своих слов.

— Причем здесь твой Афган, о чем ты говоришь! — встрепенулась в тревоге жена.

— Я расскажу то, чего ты не знаешь.

Немного помолчал, раздумывая, стоит ли ворошить отнюдь не героическое прошлое, затем неторопливо закурил. Им никто не мешал, они были только вдвоем.

— Однажды в родовом кишлаке главаря банды мы устроили засаду. Была оперативная информация, что со дня на день он должен там появиться. Небольшая группа затаилась внутри дома, основная — в соседнем, заброшенном. Двое суток просидели. Утром собирались уже уходить, вдруг среди ночи услышали шаги. То был неуловимый Шариф. Разумеется, не один, а со свитой, охраной. И семьей, как потом выяснилось. После скитаний по горам, на зиму, видимо, возвращались в свой дом. В приборе ночного видения только силуэты, да и то на определенном расстоянии. В общем, детей мы не заметили сразу. По оговоренному плану первой открывала огонь моя группа, находившаяся внутри дома главаря банды. И только потом вступали в бой основные силы, сосредоточенные снаружи. Это была классическая ловушка, угодившему в нее шансов на спасение почти не оставалось. Противно скрипнув, открылась не центральная, а боковая дверь, у которой я находился. Мы посчитали ее, заваленную хламом, покосившуюся от старости, без ручки, нерабочей, а зря. Опасаясь, что основной вход мог быть заминирован, осторожный Шариф решил войти в дом именно через потаенную дверь. Внезапно увидев перед собой его тучное тело, я инстинктивно нажал на спусковой крючок. Раздалась автоматная очередь, насмерть сразившая главаря. С криком к нему бросился мальчуган лет тринадцати, которого я поначалу принял за душмана. Просто мелькнула тень… Я не хотел и не должен был его убивать, но в той нервной суматохе, когда уши заложило от стрельбы, когда в воздухе запахло порохом и смертью, все перемешалось вокруг, а время будто остановилось, трудно было уже разобрать, где свои, а где чужие… К тому же про ребенка заранее ничего не было известно.

Погрузившись в воспоминания, Виктор не заметил, как искурил тлеющую сигарету до фильтра, как формально нарушил запрет и самовольно оставил место отбывания наказания, вновь оказавшись в Афганистане, правда, не физически, а мысленно.

— У афганки, на глазах которой я убил мужа и сына, попросил прощения. Готов из-за сына был даже встать на колени. Что я еще мог сделать? Но услышал гневные проклятия в свой адрес. Даже не зная дари, нетрудно догадаться, что от имени Аллаха желала мне эта женщина. И вот теперь, спустя годы, похоже, они начали сбываться. У нас нет детей, на нашей совести гибель парня. Это их Бог — Аллах — потребовал у нашего вернуть мой должок.

— Витя, что ты такое говоришь? — всплеснула в ладони жена. Услышанное для нее было полным откровением. Она не хотела верить ни единому слову. — Признайся, ты все это выдумал. Зачем терзаешь свою и мою души?

— Все, что я тебе рассказал, правда.

— Даже если и так, в чем твоя вина? Ты же сам сказал, что не хотел убивать ребенка. Случайно получилось. На войне ведь всякое бывает. Это она во всем виновата, а не ты.

Интересная мысль. Выходит, можно безрассудно, безотчетно стрелять, убивать в порыве справедливого гнева, чтобы отомстить за павших друзей. И совсем не важно, кто оказался в прицеле — моджахед, у которого руки по локоть в крови, или неграмотный дехканин, немощный старик или ребенок. Взведенное оружие должно выстрелить. Или выстрелят в тебя. Такова суровая правда войны. Другого не дано? Но Виктор как раз считал, что есть более справедливый и гуманный вариант поведения в боевой обстановке, не допускающий бессмысленные убийства, в особенности мирного населения. Иначе чем они, воины-интернационалисты, отличаются от обычных киллеров, выполняющих за деньги свою грязную работу? Но в действительности бывало всякое. Когда пули или мины прилетали к нашим из вроде бы мирного кишлака, в ответ шурави посылали свои. Реактивная система «Град» убивала всех подряд, никого не щадя. Точно так же по площадям наносила бомбоштурмовые удары и авиация, вместе с огневыми точками невольно поражавшая и дома афганцев. Колесников видел последствия этих налетов. Душа протестовала в такие минуты, пробуждая совесть, сострадание, но холодный разум уравновешивал, объяснял ситуацию: иначе нельзя. Это издержки войны, смирись. Он соглашался, но внутренний голос плодил новые сомнения: как и кому определять масштаб этих издержек, если уж они неизбежны? Где та невидимая грань, которая отделяет бессмысленную жестокость войны от необходимой, оправданной?

— При чем здесь Бог? Ты же знаешь, почему у нас нет детей, — легким укором вывела из раздумий жена.

Их разговор неожиданно зашел в неприятное для обоих русло. И сейчас невольно каждый вспомнил о том, что давно хотел забыть.

Будучи беременной, Света на ногах перенесла грипп, не придав этому особого значения. Ей бы поберечься, а она с удивительной легкостью приняла приглашение подруг съездить на дачу, чтобы немного развеяться и отдохнуть. Несмотря на то, что накануне погода испортилась, заметно похолодало, они не стали менять планы. Как ни утеплялась жена, но в итоге заболела, у нее резко поднялась температура, продержавшаяся несколько суток. Аспирин не помог, и тогда врач рекомендовал пропить ибупрофен в ограниченной дозировке. Видимо, этот препарат, как считает Светлана, и стал причиной выкидыша.

— Не знаю, как тебе объяснить. Я много думал, в том числе и здесь, о всем произошедшем с нами. Может, это, конечно, роковое стечение обстоятельств, нелепая случайность, на которую не стоит даже обращать внимания. Но что-то подсказывает, что это послание, знак свыше за все прегрешения молодости. Чувствую, за Афган нести мне крест до конца дней своих. На «химии» и вне ее.

Жена вечером уехала. У обоих остался на душе тяжелый осадок от встречи. Виктор пожалел, что затеяли они этот нелепый разговор. Но он возник сам собой, против их желания. И так, видимо, будет еще не раз.

* * *

В Забайкальском военном округе капитан Колесников без какого-либо продвижения просидел на роте почти пять лет. Его боевой опыт оказался никому не нужным. «Воевал в Афгане? Молодец! Сколько денег скопил, на «жигули» хватило? А «шарпы» и «панасоники» в военторге свободно продавались?» — вот обычный «джентльменский» набор вопросов. Хотя офицеров, профессионалов военного дела, должно интересовать совсем другое. Например, тактика боевых действий подразделения в горах, способы получения разведданных, местные традиции. Когда он начал практиковать в роте попутные физические тренировки, неплановые марш-броски с полной выкладкой, а на стрельбище требовал экономить боеприпасы, которых никто не считал, на Колесникова стали глядеть словно на чудака. «Витя, брось в войнушку играть, ты уже не в Афгане, зачем тебе с солдатами по полигону носиться? Для этого есть сержанты», — говорили ему коллеги-ротные. Многие из них давно уже забили на службу.

Колесников хотел восстановиться в партии, так как считал, что его исключили несправедливо. Однако с каждым годом авторитет КПСС таял, когда становились известны новые скандальные подробности жизни генсеков и местных вождей, больше заботившихся о своем благе, чем о народе. И прежнее желание пропало. Наоборот, он даже почувствовал некоторое удовлетворение от своего беспартийного статуса. А вот неожиданный распад супердержавы, обладавшей колоссальной ядерной мощью, и ее Вооруженных Сил, которым верой и правдой служил, воспринял как личную трагедию. Такое было горькое ощущение, словно умер родной и очень близкий человек. Стало ясно, что надо увольняться из армии, уезжать из сурового Забайкалья домой, в ставшую суверенной Беларусь.

…На «химию» пришло письмо от Сергея Окунева, переправленное женой. Он написал, что ездил в Москву на полувековой юбилей дивизии.

«Собралось тридцать человек, в основном из Москвы и Подмосковья, из Питера, Самары и Воронежа подъехало несколько ребят. Встретил общих знакомых по Афгану, которые просили передать пламенный привет. Комдива нашего генерала Яковлева уже нет в живых: трагически погиб в автокатастрофе на Дальнем Востоке, где командовал армией. Слышал, что комбат Жуков полковника получил, преподавал в академии Фрунзе, на том его карьера и закончилась. На встречу почему-то не пришел. А вот бывший замначпо Бодаковский, которого ты, конечно же, помнишь, на «мерсе» прикатил. Весь такой из себя важный, как барин в седьмом колене. Знаешь, чем на жизнь зарабатывает? Держит сеть казино в Москве. Когда накрылась медным тазом партия, вовремя сориентировался: одним из первых в дивизии публично отрекся от партбилета и звания коммуниста. И это не кто-нибудь, а начальник политотдела! Говорят, на всю уже распадающуюся армию тогда прославился. После ГКЧП стал ярым демократом, Ельцина боготворил. За что, надо полагать, и получил в сорок пять генерала, а после увольнения в запас — преференции в бизнесе. Бог ему судья».

Колесников отвлекся на минуту от письма: надо же, как мир тесен. В этом смысле прав был старшина Хозяйкин, когда в своей каптерке иногда философствовал: «Земной шарик, он, конечно, круглый, но очень напоминает подводную лодку. А мы все — ее большой экипаж. И будь ты хоть на Дальнем, хоть на Ближнем Востоке — все равно в лодке находишься, только в разных отсеках. Давайте, ребята, как говорил кот Леопольд из мультфильма, жить дружно». А вот насчет дружбы Михалыч явно погорячился. Обниматься-брататься с такими скользкими типами, как незабвенный Бодаковский, нет ни малейшего желания. Не то что руку для приветствия подать — взглядом встретиться противно.

Колесников вдруг подумал, что, окажись он на той юбилейной встрече однополчан, точно не сдержался бы и хорошенько врезал «Колобку» по морде. И при всех объяснил бы за что. До отдельных индивидуумов, потерявших совесть и честь, только так и можно еще достучаться.

«Заходил на следующий день к Аушеву в Комитет по делам воинов-интернационалистов: хорошо, что есть такой, объединяющий нас, афганцев, на просторах СНГ. Если и он, как СССР, распадется, можно ставить крест на боевом братстве без границ, — Виктор продолжил читать письмо. — От ребят узнал, что Комитет совместно с российским МИДом и МЧС готовит специальную экспедицию в Афганистан, где в конце прошлого года обнаружены захоронения останков наших солдат, находившихся в плену. А сколько их, живых, пребывает на чужбине? Все это и намерена выяснить комиссия».

«Почему я даже незнаком с легендарным Аушевым, героем Афгана, известным и уважаемым человеком! Служили ведь недалеко и почти в одно время. Он, внимательно выслушав, конечно же, понял бы мою ностальгию по Афгану и помог бы туда вернуться, хотя бы временно, тем более есть такая возможность», — Виктор, сам того не ожидая, ухватился за эту мысль, как за спасительную соломинку. Но через полминуты охладел. Балбес, он совсем забыл, что приговорен к ограничению свободы и не волен без ведома начальства покидать «химию», не то что лететь с комиссией в Афганистан.

Хорошо, что хоть с опозданием, но вспомнила Россия о своих солдатах, мертвых и живых. Великий и могучий Советский Союз, выведя в феврале 1989-го войска, посчитал войну законченной. И политики сделали все, чтобы о ней, как о кошмарном сне, быстрее забыть. Она же, словно в отместку, возьми да и отзовись громким эхом в кавказских горах…

* * *

— Колесников, к начальнику! — эта команда дежурного быстро дошла до адресата.

«Что бы это значило? — с долей тревоги подумал Виктор. — В плохих делах замечен не был. Бригада план перевыполнила. Ладно, разберемся».

Говорят, по интерьеру кабинета можно многое узнать о его хозяине. Но, переступив через порог, Колесников с удивлением увидел голые, почти обшарпанные стены, единственным украшением которых был старинный портрет Ленина. Из мебели — двухтумбовый стол (таких, наверное, уже не выпускают) и четыре простеньких стула с решетчатой спинкой.

— Садитесь, Виктор Иванович, — проявил необычную вежливость всегда суровый начальник «химии» майор Карасев. — У меня тут ремонт, не обращайте внимания. Я вас вот по какому поводу вызвал. К нам поступило ходатайство Белорусского союза ветеранов войны в Афганистане, скрепленное подписью известного депутата, также воина-интернационалиста. Словом, они просят рассмотреть возможность вашего досрочного освобождения в связи с десятой годовщиной со дня вывода советских войск из Афганистана. Вы к тому же награждены боевым орденом, замечаний к вам нет, наоборот, более трудолюбивого и ответственного осужденного еще поискать нужно. Уже сегодня дадим ход документу…

— Не стоит этого делать, товарищ майор, — холодно отреагировал Колесников. — Я хочу добыть до конца срок, определенный судом.

Похоже, все, что угодно, но только не эти слова ожидал услышать майор Карасев.

— Я вас не понимаю, — только и смог выдавить ошарашенный начальник.

— Приговор и так не слишком суров, а если я еще и выйду досрочно, нечестно будет по отношению к матери погибшего по моей вине парня.

— Вы хорошо подумали? Может, еще измените свое решение?

— Нет. Я хочу искупить свой грех.

— Да, дела… — покачав уже начинающей седеть головой, удивленно молвил начальник и велел расписаться в каких-то бумагах.

Колесников долго не мог уснуть в ту ночь. И не потому, что пространство комнаты наполнилось устойчивым храпом Леньки Валютчика и Лысого. Одолевали разные мысли. Нет, он не жалел, что отказался от досрочного освобождения. Это его принципиальное решение, пусть и непонятое, кажущееся странным, почти абсурдным. Но оно пришло не мимолетно, а созрело в душе, по-прежнему не знавшей покоя. Где-то читал, что душа, как и тело, может подолгу болеть, пока не подберешь необходимый курс лечения. Неожиданно подумал о Боге. Будучи от рождения крещеным, крестик никогда не носил. Верил в светлое будущее, коммунизм, партию. Но эти идеалы, казавшиеся вечными, поблекли и потеряли ценность, подверглись такому же осмеянию, как и христианская православная вера после Октябрьской революции. Все возвращается на круги своя. Ничто не проходит бесследно, и за грехи молодости вынуждена расплачиваться старость. Это аксиома жизни.

Никогда не думал бывший член КПСС капитан запаса Колесников, имевший в дипломе по научному атеизму отличную оценку, что на шестом десятке лет примет веру в Бога — спасительное лекарство для души. И пусть он пока не знает ни одной молитвы, не разбирается в церковных канонах, путает имена святых и в храм пока не вхож, зато Бог для него уже не чужая безликая субстанция, растворившаяся в космическом пространстве. Всевышний рядом, внутри сознания, в мыслях и чувствах. А ведь и в Афгане он незримо четвертым членом экипажа находился в командирской БМП, иначе под Салангом та коварная мина, усиленная фугасом, разнесла бы их в клочья. Сколько раз, оказываясь от смерти на расстоянии вытянутой руки, каждый из них мысленно вспоминал Бога. И так же быстро забывал о нем, как о минутной слабости, когда опасность для жизни отступала. Эта человеческая неблагодарность великодушно прощалась Всевышним, который не умеет держать зла.

Когда Виктор вернулся домой, мать, увидев его на пороге, воскликнула, приложив натруженные крестьянские руки к груди: «Слава Богу, сынок, живой!» Она ни партию, ни министра обороны, а именно Верховного Главнокомандующего человеческими судьбами искренне благодарила. А вот ее матери не довелось дождаться сына с Великой Отечественной войны. Как погиб его дед, где похоронен, сколько ни пытался, Виктор так и не узнал. Дед стал одним из сотен тысяч неизвестных солдат, нашедших вечный приют в братской могиле без фамилии и имени…

Вернувшись из Афгана, он впервые за долгие годы побывал с мамой в церкви. И по ее совету помолился за свое телесное и духовное здравие, а также зажег свечу за упокой погибших боевых друзей. То был всего лишь мимолетный эпизод в насыщенной встречами и событиями жизни отпускника. Но он не забылся, не выветрился из памяти.

Та старая, уже покосившаяся деревянная церквушка в родной деревне доживает последние месяцы. Как пообещал прихожанам батюшка, скоро на ее месте начнут возводить новую, из кирпича: уже и добровольные пожертвования собирают. Виктор обязательно поможет деньгами, еще и руками на стройке подсобит, когда вернется на волю. Он почти физически ощутил потребность в этом бескорыстном поступке. Тем более речь идет о малой родине.

Красивое, знаковое название у его деревни — Рай. Раньше Виктор не задумывался над этим, а теперь понял: неспроста такое название, с какой-то легендой или былью наверняка связано. Надо, пока живы, расспросить стариков, покопаться в архивах — интересно ведь!

Сейчас ему нужно очистить душу от скверны. Как родник колодца или реки со временем затягивает тиной или грязью, так и внутренний мир человека обрастает греховными низменными страстями, нравственными пороками — завистью, злобой, ненавистью… Вера в Христа и есть тот специальный фильтр, который делает человека чище, лучше, духовно здоровее.

…Уснул он лишь под утро. До самого подъема Виктор снова с ротой тяжело взбирался в горы. В этот раз искали склады «духов» с оружием. По узкой петляющей тропке ступал крайне осторожно: присутствовало тревожное, близкое к страху предчувствие, что сегодня обязательно подорвется на мине. Он словно кошка с мышкой играл с судьбой вслепую. Афган по-прежнему держал капитана Колесникова при себе в качестве важного свидетеля, который еще не дал ценные показания. Но и в тот раз Бог спас его: очнувшись от сна, он точно помнил, что не подорвался на мине.

Кошмарные сны, назойливо навещавшие все чаще, с годами отнюдь не растворились в тумане прошлого. Не выдержав их прессинга, Виктор однажды пришел на прием к психотерапевту. Тот прописал какие-то таблетки, порекомендовал прогулки в лесу, на свежем воздухе. И настоятельно советовал съездить отдохнуть в санаторий с видом на море, что Колесников и сделал. В Крыму и впрямь почувствовал себя здоровым. И лишь однажды, после того как они с женой поднялись на вершину сказочно красивой Ай-Петри, его до этого спокойный ночной сон бесцеремонно нарушил бессмысленный калейдоскоп пережитых событий. Но к по-домашнему уютному Крыму, увы, они не имели отношения. Это Виктор понял по фразам, в которых четко уловил кем-то произнесенные до боли знакомые слова: «шурави», «духи», «вертушки». Даже санаторий, на который он так надеялся, оказался бессильным помочь. А тут новый удар по нервам и психике — страшное происшествие со смертельным исходом на обратной дороге. Лучшей терапии не придумаешь…

И вот теперь, на «химии», Колесников, кажется, наконец-то нашел единственное лекарство от своей невидимой многолетней болезни, которой даже опытные врачи не могут поставить точный диагноз. «Это у Вас нервное переутомление, обычная хандра — пройдет», — так, успокаивая, квалифицировали медицинские светила его навязчивые, опустошающие душу и угнетающие сознание тяжелые афганские сны. Вера в Бога — вот чудодейственный препарат, который ни в одной аптеке мира не продается. Для его приобретения вообще не нужны деньги, блат, только покаяние души.

Загадка-парадокс для любителей кроссвордов. Не убийца, не преступник, хотя руки в крови. Кто это? Командир мотострелковой роты Советской армии капитан Колесников. Конечно, он не один таков. И не по своей воле, а по приказу командования оказался в чужой стране с оружием. Чтобы воевать, а не заводы, мосты, дороги строить, в чем по партийной указке пыталось поначалу убедить свой народ советское телевидение. А у войны во все времена только две родные сестры — боль и смерть. И если с последней Виктору посчастливилось не встретиться, хотя не раз воочию видел ее, то первой стал братом. Как радиации чернобыльцы, так и он нахватался этой медленно убивающей душу боли, человеческих страданий. Думал, с годами они исчезнут, но память и сознание зачем-то бережно хранят наряду с положительными эмоциями, чувствами и пережитые страхи, стыд, муки, сомнения. Труп моджахеда неожиданно вернулся к нему из прошлого даже не во сне, а днем, когда Виктор разделывал на кухне мясо. Не он линчевал того «духа». Но полузабытая картинка самопроизвольно не стерлась из памяти, как и афганский подросток, расстрелянный им на пороге своего дома вместе с отцом, главарем банды. Словно тени-призраки, возвращаются порой к нему в ночной тиши голоса мертвых и живых однополчан. Хорошо, что хоть «воюет» Виктор молча, лишь слегка постанывая, не выкрикивая дурацких команд, иначе бессонница жене была бы обеспечена. Теперь он знает: как незахороненный прах близкого человека напоминает о себе, так и не прощенный Богом грех безжалостно бередит оголенную душу. «Так что не к психотерапевту и невропатологу, а к батюшке на исповедь в храм тебе, Виктор Иванович, надо идти», — с иронией признался себе Колесников. Пока не сделает этого, будет приговорен к своей боли пожизненно, а не на два года, определенных судом. А еще он приговорен судьбой к Афганистану, куда, будь птицей, не соблюдая границ, с радостью упорхнул бы. Только не в нынешний, талибский, а в свой, середины 1980-х. Именно в тот Афганистан, где он выполнял интернациональный долг, отправился бы, не спрашивая разрешения, как старый друг приходит в гости во снах, в которых горе и радость, жизнь и смерть вперемешку. Колесников устал от них и хотел бы оказаться в гостях у своей боевой молодости, когда день шел за три, а их количество казалось безграничным. Но, наверное, сколько лет отмеряно, столько и будет он носить в себе эту чистую, как родник, с примесью боли, горечи и печали несбыточную мечту…