Топчемся на пороге дома уже с полчаса, а постучать и войти не решаемся. Неизвестно еще как примут и примут ли!

Трое мужчин, у каждого из которых есть законное право переступить этот чертов порог, мнутся у дверей.

Три женщины, явно давным давно рассекретившие наше присутствие, не спешат открывать двери.

Дом мой, хоть я и отдал его во временное пользование Мии, но все же мой, и я имею полное право войти в него не как вор, а как законный владелец в любое время. Право-то я имею, но... Мия!

Славная девочка Мия! Мы не общаемся около месяца, с того жуткого допроса, она просто закрылась от меня, говорит, что нужно время пережить, переварить и обдумать. Ей нужно время, а мне нужна она!

Нафисат- законная жена Мурада. Она вместе с сыном, после возвращения из Москвы, поселилась под этой крышей и тоже не желает общаться ни с кем из нас. Ответы те же, что и у ее подруги: подумать, пережить, переварить. На самом же деле она боится посмотреть отцу в глаза, боится их разговора, а он неизбежен, ну и немного в обиде на меня и Мурада за то, что скрывали от нее правду.

Мурад держится лучше меня, выдают только глаза, бесконечно метающие молнии.

Ну и наконец, неожиданный третий пострадавший, оставшийся без крова и жены- Александр. Нам пришлось принять его в "клуб отверженных" чисто из жалости. Мать Мии выставила его сразу, как только всплыли первые подробности "операции на живца". Он тоже имеет полное право оказаться по ту сторону двери.

— Можно через погреб, — предлагаю я, — Там решётка вентиляционная, заберемся легко.

— Да что ж мы воры? — наглаживает свою бороду Мурад, — Войдем как положено.

— Ну давай, смельчак! — подбадриваю его, — Рискни первым!

В доме свет горит только в холле второго этажа, дети спят, время позднее. Думаю, что наши дамы расположились в зимнем саду и решают задачу относительно того, как с нами быть.

Нет, мы не умрем от голода и холода на их пороге, мы обитаем в коттедже напротив, тайно, так сказать, держим руку на пульсе, и ждем официального приглашения. Если что, то всегда можно вернуться обратно, провести еще один тоскливый мужской вечер в компании коньяка, нард и шахмат. Можно, но не желательно. И меня, если честно, уже раздражает эта компания.

За дверью слышны шорохи, кто-то бродит, но дверь открыть не решается.

— Весело, — хмыкает Александр, — Мы с этой стороны двери, женщины- с той. Может морзянкой перестукиваться начнем? Я Мию научил.

Вот как не ржать?

— Заходите уже, чудаки! — ворчит открывая двери Мадина, — Только я вас не впускала, поняли?

О чудо, мы в доме! Теперь топчемся в прихожей, боясь издать хоть какой-то звук.

-... Ромашковый чай лучше, — слышен смех Нафисат и приближающиеся шаги.

Сестра вздрагивает, когда замечает нас в прихожей. Замирает, какое-то время не шевелится, а потом, заплакав, бросается в объятия Мурада.

— Ты ушиблась что ли? — кричит Мия, спускаясь по лестнице, — Нафисат?

— Мия, Мурад здесь! — зацеловывая лицо мужа, с восторгом шепчет сестра.

— Наконец-то! — бормочет Мия, — А я думала, он так и будет вздыхать под нашими окнами.

Улыбка с ее лица сползает, когда она видит, что Мурад не один. Шаг назад, пока спиной не упирается в перила. Отступаю, пропуская вперёд ее отчима. Взгляд становится мягче, уже не такой растерянный.

— Мама в комнате наверху, — сообщает сухо Саше, давая ему таким образом официальное разрешение находиться здесь, — Она в хорошем настроении.

Александр целует приемную дочь в макушку и щелкает по носу, а потом, словно двадцатилетний юноша, взлетает наверх.

Мы так и топчепчемся в прихожей, наблюдая за лобызаниями друга и сестры.

Я бы все на свете сейчас отдал за то, чтобы эта женщина, стоящая напротив, и всем своим видом транслирующая то, что мне здесь не рады, бросилась мне на шею.

— Как ты? — спрашиваю.

— Все хорошо, а ты?

— Как видишь, — развожу руки в стороны, мне бы хотелось многое ей сказать. Сказать, как тяжело и одиноко без неё, обнять, просто прижаться губами к ее щеке или виску, шептать на ушко нежнятину разную, касаться, чувствовать. Но я не могу, я не умею, я никогда подобного женщинам не говорил, — Я б чего-нибудь выпил, например чай.

Мия припечатывает меня резким взглядом, поджимает губы, борется сама с собой.

— Мия, мы погуляем с Мурадом, — вмешивается в наше пространство голос Нафисат, и мы оба вздрагиваем, вспоминая, что не одни здесь.

— Конечно, если Маратик проснётся, я буду рядом, не волнуйся и не торопитесь, — улыбается им, смущённо поправляя волосы.

— Спасибо, — обнимает ее сестра, потом чмокает меня в щёку и вместе со своим мужем исчезает за дверью.

Теперь мы точно здесь одни. Я жадно изучаю ее всю, хочу впитать каждый миллиметр, хотя Мия и так вся полностью уже отложилась у меня на подкорке. Похудела, синяки под глазами, можно сказать, что история с Зарой ее сломала, как и любого из нас. Не покалечила, нет, переломала, ждём, когда все срастётся и заживёт. Рубцы останутся и у меня, и у неё, у всех, кто причастен к этой истории, но рубцы- это не открытые раны.

— Я скучал, — говорю очень тихо, почти беззвучно, — Мне тебя не хватает.

Мия шумно дышит в ответ и молчит.

— Давай поговорим, а? Давай ты все выскажешь мне, не знаю, ну хочешь, побей, накажи, только дай шанс, я устал без тебя.

— Я не меньше Нафисат боюсь нашего с тобой разговора, — вдруг признается она, — Я себя боюсь. Я предаю себя, Аслан! Я столько лет считала себя виноватой, считала виноватой всю свою семью, я обвиняла отца. Мы столько пережили! Да мы вообще чудом выжили! И все это из-за капризов и неуемного темперамента одной женщины! И я не имею в виду Зару!

Ее лицо вздрагивает от обиды, губы снова дрожат, уязвимая сейчас, ранимая, словно ребёнок, говорит открыто, окатывая словами, словно ведром ледяной воды. Каждое слово — правда

— Что мне сделать? — выдавливаю из себя отрывисто, — Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя?

— Ты сделал достаточно, — продолжая стрелять в меня глазами, отвечает громко, — Но это в первую очередь для себя, Аслан!

— Для себя? — смеюсь, потирая ладонями лицо, — Для себя? Нафисат теперь отказывается возвращаться домой и общаться с отцом, это для себя? Моя семья- позор, это для себя? Что я с этого поимел?

— Возможность "развязать галстук и ходить босиком по ковру"!

— Да ты освободила меня? — продолжаю нервно смеяться, — Только объясни мне, упрямая девочка Мия, на хрен мне эта свобода, на хрен мне этот ковер, если женщина, единственная женщина, которую я люблю, держит меня на расстоянии и подпускать к себе не собирается? Женщина, ради которой я придал огласки все дерьмо, годами накапливавшееся в моей семье, дерьмо, которое предпочитают прятать поглубже и никогда никому не показывать, я выплеснул за порог на всеобщее обозрение, не хочет иметь со мной ничего общего! Зачем мне такой ковер, Мия?

— Аслан...

Признался, да. Вот так вот. Я не романтик и не принц, я такой, какой есть. Она заслуживает других объяснений с цветами, кольцом и прочей лабудой, заслуживает, но я могу только вот так, в порыве. А на душе легчает, выговорился.

— Если бы ты знала, на какие поступки я способен ради тебя! Если бы ты знала, Мия!

— Не заставляй меня выбирать- выкрикивает, сжимая виски.

— Выбирать между кем и кем? — не успокаиваюсь, возможно давлю.

— Между чувствами и принципами!

— Я же выбрал!

— Это другое! Ты и твоя семья... Вы все... Из-за вас...

Я не могу дальше это слушать, как и тогда в больнице просто хлопаю дверью, ухожу. К черту все!

Иду, почти не разбирая пути, пока не сталкиваюсь с Мурадом и Нафисат.

— Брат, брат! — преграждают мне путь, — Полегче!

— Отстань! — отмахиваюсь.

— Аслан, дай ей время, — обнимает Нафисат, — Мы много разговаривали с Мией, понимаешь, ей не просто. Ей кажется, что она предаёт мать, брата, память мужа. Понимаешь?

Да понимаю я все, головой понимаю, но вот сердцем... Она винит меня, винит даже там, где меня и рядом не стояло. А Зару нет.

К Заре она проявляет сострадание, бьется за то, чтобы ее признали душевнобольной и отправили в больницу. Нафисат солидарна с подругой, жалеет ненормальную. Женщины, как их понять?

— У нас не самые добрые времена впереди. Похороны, суд. Аслан, просто будь рядом и не упусти момент, когда Мия будет в тебе нуждаться.

— Возвращайся домой, — перевожу разговор, — Мурад здесь не виновен, ему не легче, чем мне.

— Утром, как только Маратик проснётся.

— Вот и хорошо. Если хочешь, я поговорю с отцом, и он у вас дома не покажется, пока ты не будешь готова.

— Не нужно, я очень соскучилась и по нему, и по тебе, мне не хватает вас.

— Ты всегда должна помнить, что мы твоя семья, и мы тебя очень любим.

— Как и я вас.

Провожаем Нафисат обратно к коттеджу, стою в стороне, жду, пока они попрощаются с Мурадом, вижу, как в кухонном окне мелькает силуэт. Мия! Узнаю из тысячи, это она!

Сорваться бы, но... Ловлю болевой спазм в груди от того, что не подойти, не дотронуться. Руки болят от желания чувствовать ее.