Разбитое копыто Боксера не заживало. Но он вышел на работы по восстановлению ветряной мельницы, которые начались сразу же после празднования победы. Боксер не подавал виду, что страдает от боли, и старался изо всех сил. Лишь по вечерам он признавался Травке, что копыто очень болит. Травка пыталась лечить припарками из лечебных трав, которые предварительно пережевывала. Она и Бенджамин уговаривали Боксера не перенапрягаться. «У лошадей не вечные легкие», — говорила она. Но Боксер ничего не хотел слушать. У меня осталась одна мечта, признавался он, увидеть, что мельница работает, увидеть до того, как уйду на пенсию.

В самом начале, когда вырабатывались законы Скотного Двора, пенсионный возраст для лошадей и свиней был установлен в двенадцать лет, для коров — в четырнадцать, для собак — в девять, для овец — семь, а для кур и гусей — пять. Определили и вполне приличные пенсии по возрасту. И хотя никто из животных еще не вышел на пенсию, тем не менее в последнее время этот вопрос обсуждался все чаще и чаще. Болтали, например, что, поскольку выгон за садом отвели под ячмень, для выпаса престарелых отгородят часть большого пастбища. Поговаривали также, что пенсионный рацион лошади составит пять фунтов зерна в день, а зимой — пятнадцать фунтов сена. Кроме того, по праздникам будут давать морковку, а возможно, и яблоко. Боксеру должно было исполниться двенадцать лет в конце будущего лета.

Пока жизнь была нелегкой. Зима выдалась такой же суровой, как и в прошлые годы, а еды стало еще меньше. Снова всем, кроме свиней и собак, снизили нормы выдачи корма. Уравниловка, объяснял Крикун, противоречит принципам Анимализма. Он без труда доказал животным, что на самом деле они не испытывают недостатка в пище, что им это только кажется. Да, действительно, пришлось временно упорядочить нормы выдачи (Крикун никогда не говорил о «снижении» норм, а лишь об их «упорядочении»), но по сравнению с эпохой Джонса налицо колоссальное увеличение норм. В быстром темпе визгливым голосом он зачитал цифры, доказывающие, что на ферме стало больше овса, сена, репы, чем во времена Джонса, что рабочий день стал короче, а питьевая вода — вкуснее, возросла продолжительность жизни, упала детская смертность, стало больше соломы в стойлах и меньше блох. Животные верили каждому слову. По правде говоря, Джонс и все, что было связано с ним, забывались. Они видели, что жизнь нынче трудна и небогата, что нередко они страдают от голода и стужи и все время работают, когда не спят. Но, несомненно, в старые времена было еще хуже. Им хотелось верить в это. И потом, тогда они были рабами, а сейчас — свободны. Вот в чем разница, непременно подчеркивал Крикун.

А кроме того, ртов, которых надо было прокормить, теперь стало гораздо больше. Осенью сразу четыре свиноматки принесли тридцать одного поросенка. Все они были пегими, а поскольку Наполеон остался единственным хряком на ферме, нетрудно было догадаться, кто их отец. Было объявлено, что позднее, когда закупят бревна и кирпичи, в саду выстроят школу, а пока сам Наполеон учил поросят на кухне господского дома. Физическими упражнениями они занимались в саду, и им не рекомендовалось играть с другим молодняком. Примерно в это время постановили, что при встрече свиньи с другим животным это другое животное должно уступать ей дорогу, а кроме того, свиньи, независимо от рангов, получили привилегию украшать по воскресеньям свои хвостики зелеными ленточками.

Год выдался довольно удачным для фермы, но денег все равно не хватало. Надо было закупить кирпич, песок и известь для строительства школы, необходимо было копить деньги для приобретения машин для мельницы. А еще нужны были керосин для ламп и свечи для господского дома, сахар для Наполеона (он запретил его есть другим свиньям на том основании, что они ожиреют от сахара) и прочие вещи — вроде инструментов, гвоздей, веревок, угля, проводов, кровельного железа и галет для собак. Ради этого продали стог сена и часть урожая картофеля, а контракт на поставку яиц увеличили до шестисот штук в неделю, в результате чего курам едва удалось высидеть достаточное количество цыплят и не сократить потомство. Нормы выдачи корма, сниженные в декабре, снова снизили в феврале и запретили зажигать лампы в стойлах в целях экономии керосина. Но свиньям, похоже, жилось неплохо, и они прибавляли в весе. Как-то вечером, в конце февраля, из маленькой пивоварни за кухней, которой не пользовались уже при Джонсе, по двору поплыл теплый, сытый и аппетитный дух, какого животные и не нюхали. Кто-то сказал, что это варят ячмень. Голодные животные жадно вдыхали его и раздумывали, не им ли готовят теплую похлебку на ужин. Но никакой теплой похлебки не выдали, а в следующее воскресенье было объявлено, что весь ячмень отныне войдет в рацион свиней. Поле за садом уже было засеяно ячменем, а вскоре стало известно, что каждой свинье теперь выдается ежедневно по пинте пива, а Наполеону — полгаллона. Пиво ему подавали в супнице фарфорового сервиза «Краун Дерби».

Трудности, которые приходилось преодолевать, отчасти уравновешивались тем фактом, что животные теперь вели несомненно достойную жизнь. Стало больше песен, больше речей, шествий. Наполеон распорядился, чтобы раз в неделю на ферме устраивалась Стихийная Демонстрация для прославления борьбы и победы Скотного Двора. В назначенное время животные прерывали работу, строились и четкими рядами маршировали вокруг усадьбы, причем свиньи возглавляли шествие, за ними шли лошади, затем коровы, овцы и домашняя птица. Собаки двигались по бокам колонны, а впереди вышагивал черный петух Наполеона. Боксер и Травка всегда носили зеленое знамя с изображением рога и копыта и надписью: «Да здравствует Товарищ Наполеон!» После Демонстрации читали стихи, сложенные в честь Наполеона, слушали привычный доклад Крикуна, содержавший сведения о самых последних достижениях в увеличении продовольствия, а иногда стреляли из ружья. Стихийные Демонстрации больше всего пришлись по душе овцам, и если кто-нибудь говорил (когда свиней и собак не было рядом, кое-кто говорил), что все это пустая трата времени и что вдобавок приходится мерзнуть, подолгу стоять на холоде, то овцы обязательно принимались оглушительно блеять: «Четыре ноги — хорошо, две ноги — плохо!» — и заставляли его замолчать. В целом, однако, животным эти демонстрации нравились. Они напоминали им, что, в конце концов, они сами себе хозяева и работают на себя. И это утешало. И песни, демонстрации, перечни цифр Крикуна, грохот выстрелов, кукареканье петуха и трепетание флага на ветру позволяли им хотя бы на время забыть, что у них пусто в животах.

В апреле Скотный Двор провозгласили республикой, и нужно было избрать президента. Был только один кандидат — Наполеон, и его избрали единогласно. В тот же день было объявлено, что найдены новые документы, раскрывающие дополнительные подробности связи Снежка с Джонсом. Теперь выяснилось, что Снежок не просто пытался с помощью хитрого трюка, как думали животные, помешать победе животных в Битве при Коровнике, но открыто сражался на стороне Джонса. Более того, именно он возглавил нападение людей на ферму и бросился в бой со словами «Да здравствуют люди!» А раны на его спине, которые все еще помнили некоторые, были на самом деле от зубов Наполеона.

В середине лета, после нескольких лет отсутствия, на ферме вновь объявился ворон Моисей. Он ничуть не изменился, по-прежнему отлынивал от работы и, как и раньше, рассказывал о Карамельной Горе. Моисей садился на какой-нибудь пенек и, помахивая крыльями, часами разглагольствовал перед всеми, кто хотел его слушать. «Там, над нами, товарищи, — начинал он торжественно, показывая на небо большим черным клювом, — там, над нами, с другой стороны вон той темной тучи, которую вы видите, там и расположена Карамельная Гора, та счастливая страна, где несчастные животные наконец отдохнут после всех своих трудов!» Он даже уверял, что бывал в той стране, взмыв однажды высоко в поднебесье, и видел вечнозеленые поля клевера и растущие прямо на живой изгороди кусочки сахара и льняной жмых. Многие верили Моисею. Здесь, на земле, рассуждали они, приходится все время голодать и трудиться, и разве не разумно и справедливо, что где-то существует иной, лучший мир? Совершенно непонятно было отношение к Моисею свиней. Все они с презрением говорили, что его россказни о Карамельной Горе — вранье, но при этом Моисею разрешали по-прежнему оставаться на ферме, не работать и даже выдавали ему четверть пинты пива в день.

Когда копыто Боксера наконец зажило, он принялся работать с удвоенной силой. Да и все животные работали в тот год как каторжники. Ведь к привычной работе на ферме, восстановлению ветряной мельницы прибавилось строительство школы для юных поросят, которую заложили в марте. Трудно на пустой желудок выдержать весь длинный рабочий день, но Боксер стойко переносил лишения. Ни по его высказываниям, ни по работе было не заметно, что силы у Боксера уже не те. Правда, внешне он изменился. Шкура его уже не блестела, как раньше, а могучие задние ноги, казалось, похудели. «На весенней травке Боксер поправится», — успокаивали друг друга животные. Однако весна пришла, а Боксеру так и не стало лучше. Порой казалось, что он удерживает огромный валун на склоне карьера только силой воли. В такие минуты губы его складывались так, будто он хочет сказать: «Я буду работать еще упорней», но голоса не было. И опять Травка и Бенджамин советовали ему позаботиться о здоровье, но он вновь пропускал их слова мимо ушей. Приближался его двенадцатый год рождения. Ему было безразлично, что будет потом, лишь бы до ухода на пенсию заготовить побольше камней.

Как-то поздним летним вечером ферму облетел слух, что с Боксером что-то случилось. В тот вечер он опять таскал камни к мельнице в одиночку. Слух подтвердился. Через несколько минут примчались голуби и сказали: «Боксер упал! Он лежит на боку и не может подняться!»

Едва ли не половина обитателей фермы бросилась на холм к мельнице. Там, между оглоблями телеги, лежал Боксер. Шея его вытянулась, и он не мог даже поднять голову. Глаза потускнели, бока лоснились от пота, а из угла рта тянулась тоненькая струйка крови. Травка бросилась на колени рядом с ним.

— Боксер! — закричала она. — Что с тобой?

— Это легкие, — очень тихо ответил Боксер. — Но это не имеет значения. Я думаю, вы сможете закончить восстановление мельницы и без меня. Камней уже хватит. Во всяком случае, мне оставалось работать всего месяц. И по правде говоря, я уже с нетерпением ждал ухода на пенсию. Быть может, Бенджамину тоже разрешат выйти на пенсию, и он ведь постарел, и мы опять будем вместе.

— Нужна срочная помощь! — крикнула Травка. — Кто-нибудь сбегайте к господскому дому, расскажите Крикуну, что случилось...

Все животные сразу помчались к господскому дому, чтобы все рассказать Крикуну. Остались только Травка и Бенджамин, который лег рядом с Боксером и, не говоря ни слова, принялся отгонять от него мух своим длинным хвостом. Минут через пятнадцать, озабоченный и полный участия, появился Крикун. Он передал, что товарищ Наполеон искренне сожалеет о несчастье, приключившемся с одним из самых преданных ферме тружеников, и уже начал переговоры о том, чтобы поместить Боксера в одну из лучших клиник Уиллингдона. Это заявление несколько смутило животных. Если не считать Молли и Снежка, никто из животных еще ни разу не покидал Скотного Двора, да и сама мысль, что их заболевший товарищ окажется в руках людей, им не понравилась. Однако Крикун легко убедил их, что ветеринарный врач в Уиллингдоне более квалифицированно поможет Боксеру, чем это смогут сделать они здесь, на ферме. И примерно через полчаса, когда Боксеру стало немного получше, он с трудом поднялся на ноги и сумел доковылять до своего стойла, где Травка и Бенджамин уже приготовили ему хорошую постель из соломы.

Два дня Боксер не выходил из своего стойла. Свиньи прислали большую бутылку розового лекарства, которую они нашли в аптечке в ванной комнате, и Травка давала его Боксеру два раза в день после еды. По вечерам она лежала в его стойле и разговаривала с ним, а Бенджамин отгонял от него мух. Боксер убеждал их не волноваться из-за того, что случилось с ним. Если он поправится, то, может быть, ему удастся пожить еще годика три, хорошо было бы провести эти спокойные дни, мирно пасясь в уголке большого пастбища. Теперь у него наконец-то будет время и поучиться, и заняться своим развитием. Он собирается, признавался Боксер, остаток своих дней посвятить изучению еще не выученных букв алфавита.

Но Бенджамин и Травка могли навещать Боксера лишь после рабочего дня, а фургон, в котором его должны были увезти, приехал днем. Животные как раз пропалывали репу под присмотром одной из свиней, когда с удивлением увидели, что Бенджамин несется вскачь от построек фермы и что-то кричит. Никогда раньше они не видели, чтобы Бенджамин волновался, не видели, чтобы он так бегал.

— Скорее! Скорее! — кричал Бенджамин. — Торопитесь на двор! Боксера увозят!

Не ожидая приказа свиньи, животные, побросав работу, кинулись к ферме. Во дворе действительно стоял большой крытый фургон, запряженный двумя лошадьми. На стенках фургона было что-то написано, а на месте кучера восседал плутоватого вида мужчина в низеньком котелке. Боксера в стойле не было.

Животные окружили фургон.

— До свидания, Боксер! — кричали они хором. — До свидания!

— Глупцы! Глупцы! — закричал Бенджамин. Он прыгал вокруг них и бил землю маленькими копытами. — Вы с ума спятили, разве вы не видите, что написано на фургоне?

Животные затихли, наступила мертвая тишина. Мюриэль принялась разбирать слова. Но Бенджамин оттолкнул ее и прочел:

— «Альфред Симмондс. Скотобойня и мыловарня, Уиллингдон. Торговля шкурами и костяной мукой. Поставка в собачьи питомники». Вы что, не понимаете, что это значит? Они увозят Боксера на живодерню!

Животные закричали от ужаса. В эту минуту кучер на козлах огрел лошадей кнутом, и фургон быстро покатился со двора. Все бросились следом и кричали что было мочи. Фургон набирал скорость. Травка вырвалась вперед и попыталась перейти в галоп, но это плохо ей удавалось.

— Боксер! — кричала она. — Боксер! Боксер! Боксер!

И в эту минуту, как будто услышав весь этот шум, Боксер высунул морду с белой полоской на носу в маленькое окошечко в задней стенке фургона.

— Боксер! — закричала Травка страшным голосом. — Боксер! Прыгай! Быстрее прыгай! Тебя везут на живодерню!

Все животные дружно подхватили: «Прыгай, прыгай, Боксер!» Но фургон уже набрал скорость и удалялся от них. Животные так и не узнали, понял Боксер или нет слова Травки. Но через минуту его морда исчезла из окошечка и из фургона донесся оглушительный грохот копыт. Он пытался выпрыгнуть. Было время, когда копыта Боксера могли разнести такой фургон в щепки. Но увы! У него уже не осталось сил, и через минуту дробь копыт затихла. В отчаянии животные принялись упрашивать двух лошадей, впряженных в фургон, остановиться. «Товарищи, товарищи! — взывали они. — Не везите своего брата на бойню!» Но тупые скоты не соображали, что делают, они прижали уши и прибавили шаг. Морда Боксера в окошке больше не появлялась. Кто-то предложил обогнать фургон и запереть главные ворота, но было уже слишком поздно. В следующую минуту фургон миновал их и быстро покатился по шоссе. Боксера никто больше не видел никогда.

Через три дня было объявлено, что он скончался в Уиллингдонской клинике, хотя его и пытались спасти. Сообщить об этом вышел Крикун, который, по его словам, присутствовал при кончине Боксера.

— Это были волнительные минуты! — восклицал Крикун. — Ничего подобного я еще не переживал. — Он поднял копытце и стер набежавшую слезу. — Я был у его постели до самого конца. И, умирая, уже не в силах говорить, он прошептал мне на ухо, что жалеет только об одном — о том, что не дожил до завершения строительства ветряной мельницы. «Вперед, товарищи! Вперед во имя Восстания! Да здравствует Скотный Двор! Да здравствует Товарищ Наполеон! Наполеон всегда прав» — это были его самые последние слова, товарищи.

Тут поведение Крикуна внезапно изменилось. Он замолчал на мгновение, его маленькие глазки подозрительно забегали из стороны в сторону, а затем продолжил.

— Мне стало известно, — сказал он, — когда Боксера увозили, был пущен глупый и вредный слух. Кто-то, дескать, видел, что на фургоне, который увозил его, было написано: «Скотобойня», и поспешил прийти к заключению, что Боксера везут на живодерню. Даже не верится, — сказал Крикун, — что могут быть такие глупые животные. Неужели, — кричал он с негодованием, прыгая из стороны в сторону и дергая хвостиком, — неужели они так плохо знают своего любимого Вождя, Товарища Наполеона? Ведь все так легко объясняется. Да, фургон раньше принадлежал живодерне, а потом его приобрел ветеринарный врач, который не успел закрасить старую надпись. Вот так и возникло недоразумение.

Животные выслушали все это с огромным облегчением. А когда Крикун с новыми подробностями стал вспоминать последние минуты Боксера, ту заботу, которой окружили его в клинике, и дорогие лекарства, оплаченные без малейших колебаний Наполеоном, у животных и вовсе исчезли сомнения, а печаль, которую они испытывали из-за смерти своего товарища, несколько развеяла мысль о том, что, по крайней мере, он умер спокойно.

Сам Наполеон появился на собрании в следующее воскресенье и произнес в память Боксера короткую речь. Жаль, сказал он, что нельзя перевезти на ферму останки товарища, которого они оплакивают, и похоронить здесь, но он приказал сплести большой венок из лавра, растущего в саду, и возложить его на могилу Боксера. А через несколько дней свиньи собираются устроить памятный банкет в честь Боксера. В конце речи Наполеон напомнил о двух любимых лозунгах Боксера: «Я буду работать еще упорней» и «Товарищ Наполеон всегда прав». Было бы неплохо, сказал он, чтобы и остальные животные присоединились бы к этим лозунгам.

В тот день, когда должен был состояться банкет, из Уиллингдона прибыл фургон бакалейщика, который доставил на ферму большой деревянный ящик. В ту ночь из господского дома доносилось оглушительное пение, потом послышался шум дикой ссоры, и все закончилось в одиннадцать часов звоном разбитого стекла. На следующий день в господском доме до полудня не было никакого движения. И прошел слух, что каким-то образом свиньям удалось еще раздобыть деньги на ящик виски.