Глава 24. Даня

Мы подъехали к маминому дому. Это место знакомо мне с детства, но почему-то сюда не хочется возвращаться. Ничего не поменялось с тех пор, как мама вышла замуж во второй раз. Калитка все так же кренится влево, и ее доски дрожат от каждого легчайшего дуновения ветра. Ель, которую мы вместе посадили еще в детстве для того, чтобы наряжать ее в канун Нового года, просто засыпана снегом и выглядит так, будто является частью киноленты Балабанова. Плитка у низкого крыльца отколота в тех же местах, что и два года назад. Ручка на деревянной двери висит на соплях. Мама ничего не позволяла мне здесь чинить, потому что я не имел, с ее же слов, к этому дому более никакого отношения.

У нас всегда были сложные отношения. Она хотела, чтобы после школы я остался в Щегловске, пошел в педагогический колледж, единственный в нашем поселке, вместе с Мариной, а после работал учителем в местной школе. Меня же никогда не пленила мысль остаться в маленьком поселке. А когда мама вышла замуж за Юрия Сергеевича, моего географа, решил точно: уеду в Остов, чтобы стать журналистом. Мне казалось, что журналистика – это билет в большой мир, отличная возможность проявить себя. Мама боялась, что после окончания университета я уеду еще дальше – в Москву или в Питер. Я не понимал ее опасений, ведь даже на маленьком расстоянии друг от друга у нас были весьма прохладные отношения.

– Представляешь, ба вчера все-таки проснулась из-за нас, – говорю я, чтобы разрядить напряженную атмосферу перед визитом к маме.

– Так и знала. От наших хихиканий и грохота даже я проснулась бы. Слушай. – Ева заправляет белокурую прядь за ухо, я вижу, как она нервничает. – Я вчера так и не вручила тебе подарок.

Печка в салоне гудит, оставляя в воздухе следы приторного до тошноты тепла.

– Я думал, тот старческий поцелуй в нос был твоим подарком. – Я не упускаю возможности подколоть ее.

Она громко цокает и закатывает глаза. Я еле сдерживаю улыбку.

– А как еще тебя целовать, если ты без конца бухтишь, как старый дед?

Я неосознанно прикусываю губу. К словесным батлам с этой девчонкой надо готовиться заранее, как к коллоквиуму по аналитической журналистике.

– Ладно, показывай, что там у тебя? Надеюсь, не билеты на «Дурной вкус»? С некоторых пор эта группа в моем персональном черном списке.

– С чего это? – Она издает сдавленный смешок. – Тебе же всегда нравились их песни.

– Неважно. – Я вытаскиваю ключ из замка зажигания. Нам пора идти.

Но я и правда возненавидел эту группу, потому что их концерт отнял у меня возможность стать Еве больше чем другом.

– Ты почти угадал. – Она достает из кармана куртки конверт. – Это билеты.

Я достаю два билета. Чувствую, как от удивления морщится кожа на моем лбу. Это проходки на ежегодный журналистский медиафорум.

– Офигеть! Ты где их достала? В ноябре уже билетов не было.

Лучики счастья блестят в ее зеленых глазах.

– Потому что я их купила в сентябре.

Ева умеет удивлять. С прошлого года я мечтаю попасть на этот медиафорум. Там проводят мастер-классы теле-радио-журналисты и корреспонденты печатных СМИ.

– Ты лучшая! – Я протягиваю руки, чтобы обнять ее, и вижу смущение в ее взгляде.

– Там два билета, возьмешь кого захочешь, – бубнит она мне в шею, словно не знает, что я, конечно же, возьму с собой именно ее.

– Наверное, Таню Борисову позову, – отвечаю в шутку, но Ева не смеется.

– Как хочешь. – Она отстраняется и толкает скрипучую дверь машины, моментально запуская в салон холодный поток воздуха.

– Да шучу я, Ев.

– Я тоже! – Она поворачивается и лукаво улыбается, глядя мне в глаза. – Естественно, ты возьмешь меня. – Ева показывает мне кулак. – Там вообще-то будет мастер-класс по записи подкастов.

Мне нравится, что у нас с Евой общие увлечения. Я не понимаю, почему ее это, напротив, пугает. Да, ее родители-журналисты развелись. Но это совсем не означает, что с нами обязательно произойдет то же самое. Я обязан ее в этом переубедить за оставшиеся три свидания.

Ева выходит из машины и оглядывается по сторонам. Дорожки, как всегда, расчищены кое-как, лопата неуклюже торчит в сугробе, возле крыльца валяются пустые ведра, вымазанные в угольной пыли. Я ставлю ровно ведра и беру лопату, чтобы нормально расчистить тропинку.

– Вот она, сентябрьская Дева в деле, – хихикает Ева и фоткает меня на телефон.

– Можно подумать, тебя это не бесит? – Я набираю побольше снега в лопату и бросаю в Еву.

– Эй! – Она тут же прячет телефон в карман и начинает крутить головой в поисках средства для обороны.

– Не смей! – Я выставляю вперед лопату, когда Ева, присев на корточки, зачерпывает в грязное алюминиевое угольное ведро снег.

– Интересно, кто же меня остановит?

Я закрываюсь лопатой, как щитом, когда Ева танком прет на меня с ведром наперевес.

– Стой! Стой! Стой! – кричу я, когда снежный ураган летит в меня.

Комки снега попали в волосы и за шиворот. Я тут же отбрасываю лопату в сторону и бегу за Евой. Она визжит, скрываясь за углом маминого одноэтажного дома, обшитого сайдингом.

– Я же все равно догоню тебя! – уверенно говорю я, потому что знаю, что Ева встретится нос к носу с высоченным забором, за которым скрывается уже соседский участок. Бежать попросту некуда. Это засада.

Ева продолжает хохотать, прижимаясь спиной к железному забору. Слева от нее высоченный сугроб. Справа – окно моей детской спальни, в которой теперь обосновались мама и Юрий Сергеевич.

Я набираю целую лопату снега и крадусь к Еве. Она визжит, пряча лицо в руках.

– Нет, Дань, нет! Что угодно, только не это!

– Что угодно? – Я замираю на месте.

Ева опускает ладони и с предельно серьезным выражением лица кивает.

Я ставлю на землю лопату, прислоняя ее к стене дома.

– Поцелуй. Только настоящий.

Ева прищуривается, словно пытается найти какой-то подвох в моих словах. Но его нет.

Я подхожу ближе. Ева же стоит неподвижная, словно инсталляция на выставке современного искусства. Ее светлые волосы хаотично разбросаны по сторонам. Одна тонкая прядь прилипла к губам, накрашенным прозрачным блеском для губ. Интересно, какой он на вкус?

Я аккуратно убираю волосы с губ Евы, слыша сбитый ритм ее дыхания.

– Ты опять с ног до головы облился этими дурацкими духами? – Она не моргает. И я тоже, не отводя взгляда, всматриваюсь в турмалиновый блеск ее глаз.

– Это не духи, а бабулин шампунь с ароматом ландыша, – шучу я.

– Ландыши ядовиты. – Серьезный голос Евы слегка дрожит, но она продолжает упрямо смотреть в мои глаза.

– Надеюсь, я не умру. – Я наклоняюсь к ней еще ближе. Аромат шоколада и мяты, исходящий от ее губ, сводит меня с ума.

Но внезапный стук в оконное стекло возвращает нас в реальность. Ева вздрагивает и ударяется головой о забор.

– Черт, – слетает с моих губ.

– Молодежь, заходите, мама заждалась, – слышу я знакомый учительский тон голоса. Юрий Сергеевич, как всегда, не вовремя.

Ева говорит:

– Пошли.

Она быстро накидывает капюшон на голову и проходит мимо меня. Кажется, я слышу, как колотится ее сердце. Значит, обороты сбавлять никак нельзя.