К стыду своему Мустафа заблудился. В этой части Атласского предгорья он раньше не бывал, поэтому самонадеянно решил срезать путь по долине, оказавшейся тупиковой. Сам бы он прошёл по отрогам, но вот его кобыла вряд ли. Время было потеряно ему пришлось заночевать в безлюдной местности. Для ночёвки он выбрал каменистый распадок, сознательно проигнорировав близкий ручей и небольшую рощицу. В рощице могли дневать или ночевать хищники, а ручей и подавно излюбленное место охоты. Поэтому, напоив кобылу и набрав воды в бурдюк, Мустафа счёл безопасным забраться на склон долины и расположиться в распадке, из которого огонь не будет виден снизу. Огонь разводить придётся, а для этого нужно собрать сучья, которых в предгорьях не так чтобы много. Поэтому обустройством ночлега Мустафа занялся задолго до заката.

Солнце уже опустилось за отрог долины, но было ещё светло, когда Мустафа услышал клёкот загонной охоты волков. Кобыла заволновалась, но она была уже немолодая, опытная и знала, что безопаснее всего ей будет с человеком, поэтому распадок не покинула. Мустафа взял оружие и выглянул из распадка.

В долине стая волков гнала лошадь тёмной масти, с места Мустафы было не разглядеть. Шансов у лошади, по мнению Мустафы, не было, хотя она была хорошо сложена и резво бежала. Вот только места в долине было мало, а волков десятка четыре, может больше, но побегать им всё равно сегодня придётся. Лошадь была хитровыделанной. Волки свою добычу загоняют, для этого загонщики показываются и преследуют жертву, направляя её в сторону основной стаи или места, куда бо́льшая часть стаи, окружающая дичь, сможет стянуться. Лошадь это, похоже, понимала, поэтому вместо безоглядного бегства бросалась в атаку на загонщиков, стаптывала пару и вырывалась из окружения. Однако волки тоже оказались не дурнее прочих и большой по численности «отряд» держали у входа в долину, чтобы не дать лошади выскользнуть. Так, раз за разом будущему волчьему ужину приходилось отворачивать, чтобы снова прорвать кольцо окружения. Лошади никак нельзя было дать вплотную окружить себя десятку волков, иначе они вцепятся, а челюсти африканских волков сильные, они даже на весу не отпустят свою добычу. Если на лошади повиснет пара-тройка волков, то ей конец. Замедлится, вцепятся остальные и её разорвут живьём.

Однако охота затянулась, на земле уже «отдыхали» десяток неудачливых охотников, попавших под копыта и даже зубы травоядной жертвы. Мустафа даже оглянулся на свою кобылу, мол, а ты так можешь? Он никогда не видел, чтобы лошадь по львиному перехватывала пастью холку волка и, мотая головой, ломала тому шею.

Мустафа жалостливостью не страдал. Дитя своего времени, он мог, глядя в глаза, перехватить горло и не испытывать не малейших угрызений совести. Он даже не знал, что такое совесть, но зато знал, что все хотят кушать, даже волки. Но волки — враги, а лошади полезны, из такого коня вышел бы отличный боевой друг. Ему стало искренне жалко храброе животное. Он оглядел своё оружие, прикинул шансы и стал разводить огонь. Всё равно к нему наведаются, даже если загонят эту лошадь. Разведя костёр и подхватив оружие, Мустафа подошёл к краю распадка и показался долине во весь рост. Охота продолжалась, но было уже заметно, что лошадь сдала в резвости. Мустафа протяжно свистнул и замахал рукой. Сзади неодобрительно захрипела кобыла, явно осуждая поступок хозяина.

Сигнал был замечен обеими сторонами. Волки взвыли сильнее, а вот лошадь, заложив хитрую петлю, рванула к нему. Взлетев по склону, в распадок ворвался вороной молодой жеребец. Двухлетка. С такого расстояния Мустафа в лошадях не ошибался. Жеребец был уже в мыле и в крови от ран покусов на крупу и на ногах. Но прятаться в глубине распадка не стал. Остановился у костра по другую сторону и «окрысился», как бы показывая, что эта сторона прохода за ним. Мустафа, чуть подумав, согласился и отступил на несколько шагов, занимая противоположную от костра позицию. Тут и волки показали свои ушастые морды, но атаковать с ходу не стали. Будь человек не один, то они бы вообще не стали нападать. Поклекотали бы, помяукали и ушли. Человек в волчьей табели рангов шёл после льва, если он не один. А вот если один, то это, пожалуй, тоже добыча. Зубастая, типа леопарда, а иногда и совсем не зубастая.

Мустафа не стал дожидаться, когда волки накопят силы, и первым бросил дротик в самую наглую морду. С десятка шагов у волка увернуться шансов не было. Мустафа рванул вперёд с копьём в руке в расчёте достать широким листовидным наконечником ещё парочку. Волки рванули в стороны и назад, и те, что оказались справа, попали под копыта жеребца, ринувшегося в атаку вслед Мустафе.

Понеся такие чувствительные потери, волки откатились на бросок копья. Мустафа крикнул: «Стой! Назад!» Жеребец лишь покосился в его сторону, деловито дотаптывая взвизгивающих под копытами покалеченных пятнистых охотников. То ли понимал человека, то ли сам не собирался продолжать атаку, а может, и сил уже не было выходить на открытое место?

Мустафа попятился к костру, попутно забирая дротик из туши волка. Всё же у него их всего два. Жеребец пятился также, задом.

Темнело. Волки — дневные хищники, к тому же сегодня их охотничья стая без малого уполовинилась. Поорав что-то обидное на своём волчьем ещё какое-то время, неудачливые охотники убрались восвояси.

Мустафа отложил копьё в сторону и повернулся к жеребцу:

— Ну давай знакомиться!

Знакомиться молодой жеребец, похоже, не хотел. Он попятился в сторону выхода из распадка на несколько шагов, но застыл. Покидать безопасный распадок и выходить в опасную долину, где могут быть волки, он тоже не желал.

— Давай я посмотрю твои раны. Повернись к костру, — Мустафа, что называется, «заговаривал зубы». С лошадьми важно не что говорить, а как. Нужен спокойный, доброжелательный голос, говори что-нибудь ласковое и успокаивающее, а сам делай своё дело без резких движений. По крайней мере, так его учили, и это подтверждал его собственный опыт.

Жеребец, однако, словно подумав какое-то время, повернулся более израненным боком к костру, при этом пристально наблюдая за Мустафой. Мустафа не подал виду, что удивился, а подхватил бурдюк с водой, стал омывать раны, смывая кровь, смешавшуюся с потом и налипшими насекомыми. Жеребец потянулся на запах живительной влаги к бурдюку, но Мустафа отказал ему. Запаренному в мыле жеребцу пить давать нельзя. И жеребец, словно напоказ вздохнув, снова подчинился. Мустафа опять удивился. Раны коня он покрыл заранее заготовленными кусками ткани с мёдом и смолой. Отойдя на пару шагов, он решил ещё раз удостовериться и попросил коня:

— Повернись другим боком.

Жеребец развернулся, окончательно убедив Мустафу в том, что понимает человеческую речь. Жеребец лишь подрагивал при касании ран, но терпел и не двигался с места, прислушиваясь к тому, что бормочет человек. А Мустафа бормотал аят (8) «аль-Курси» для изгнания джинна. На всякий случай. Очень уж необычным ему показался этот вороной жеребец, слишком разумным для лошадиного подростка.

Наутро в распадке не оказалось ни жеребца, ни кобылы. За камнями, куда Мустафа покидал трупы волков, тоже было тихо. Лошади обнаружились пасущимися в долине неподалёку от места ночёвки. Кобыла пришла на зов, а вот жеребец продолжал пастись. Мустафа оседлал кобылу, собрал вещи и повёл её в поводу к ручью. Проходя мимо жеребца, бросил ему:

— Идёшь? Водопой! Вода!

Как и ожидалось, жеребец двинулся следом. По тому как он придирчиво выбирал место для водопоя, Мустафа понял, что жажда жеребца не мучила. Видимо, с утра уже сходил на водопой, не побоялся.

Пока кони утоляли жажду, Мустафа совершил омовение и прочитал намаз. После намаза Мустафа переложил сумы на кобылу, подтянул ей подпругу и подошёл к жеребцу.

— Ну что, друг, уздечки у меня для тебя нет, — жеребец замотал головой, словно заранее отказываясь от такой чести. — Так что решай, ты со мной или…

Мустафа указал рукой на долину. Был ещё вариант с верёвкой, но Мустафа подозревал, что жеребец необъезженный. Видимо, его как раз ставили под седло, вот он взбунтовался и сбежал. Хотя тут, видимо, и до седла не дошло. На жеребце не было ни уздечки, ни, само собой, седла. Неволить коня Мустафа опасался, очень уж боевой характер, но, казалось, что это тот самый случай, когда можно договориться.

Мустафа забрался на кобылу и потрусил своей дорогой не оглядываясь. Он выбрался из долины на равнину, но всё ещё не слышал за собой стука копыт. Тогда он обернулся и увидел жеребца совсем близко позади. Мягкая земля заглушала стук копыт, но не настолько. Похоже было на то, что хитрец подстроился под аллюр кобылы, поэтому Мустафа его не слышал.

Лицо Мустафы расплылось в довольной улыбке, в которой не хватало двух выбитых зубов. Этот жеребец был рослый, здоровый, чу́дно какой выносливый и боевитый. В конце концов, он красив. Такой конь мог быть достоин самого эмира!

Не проехали они от той долины и фарсаха, как наперерез им выехало три всадника. Самый резвый из них подскочил, перегородив путь, и прокричал:

— Эй, это наша лошадь!

Это было неправильное начало. К тому же Мустафа не тот человек, который выпускает из рук то, что само в них свалилось.

— И как давно вы её доите?

— Чего? Это жеребец, ты разве не видишь⁈ — удивился всадник, оказавшийся очень юным, практически мальчишкой. Но в седле сидел как влитой и гармонично смотрелся на коне. К тому же был вооружён копьём, так что пусть будет юношей.

Тем временем подъехали отставшие двое. Один из них был крепким мужчиной, но уже в годах, а второй совсем молодой, но старшего первого юноши. Очень похоже, что это был отец с сыновьями. Старший обратился к Мустафе:

— Прости, уважаемый, моего сына за неучтивость. Меня зовут Массин ибн Гайя. Мы искали пропавшего коня-двухлетку, — Массин кивает на жеребца.

— Меня зовут Мустафа ибн Махфуд, я ариф каида Давуда ибн Аиша, — представился Мустафа, практически сведя к ничтожному шанс применить к нему силу. Появившихся кочевников он не опасался, они ему неровня, но и отдавать коня не собирался, поэтому «надавил авторитетом».

— Ваш жеребец по недогляду сбежал, и его съели волки. Этого я отбил у волков, и теперь он мой. Видите его раны от волчьих зубов?

Взгляд Массины, который он бросил на жеребца, сверкнул злобой.

— Это точно мой жеребец, уважаемый Мустафа! Хорошо, что отбил его у волков! — Массина не собирался сдаваться. Его опытный взгляд сразу определил чужого как «кормящегося с кончика копья», а значит, совладать с ним им будет очень дорого, если возможно. Ни уменьем, ни опытом он с сыновьями тягаться с чужаком не сможет. С другой стороны, у них численный перевес, поэтому и чужаку с ними не совладать так просто. По крайней мере, Массина на это надеялся. Поскольку в силах был паритет, то быть ограбленным он не опасался.

— Как же так случилось, что ты потерял жеребца, уважаемый Массина? — Мустафа оглянулся на жеребца. Жеребец близко к людям не подходил, оставляя за собой возможность дать стрекоча, но и не уходил. Более того, поджал уши и, следя пристально за пастухами, слегка притаптывал передним копытом, что выдавало его боевой настрой. Мустафе показалось, что случись сейчас драка, жеребец в стороне не останется. Так уж устроены люди, пережив вместе экстремальную ситуацию, бой, выручая друг друга, доверяя спину, проникаясь пониманием с полувзгляда, мы начинаем испытывать друг к другу тёплые чувства сродни братской любви. Что-то подобное сейчас испытывал Мустафа по отношению к этому коню. Нить боевого взаимопонимания, пропавшая поутру, снова натянулась между конём и человеком. Мустафа решил для себя, что коня не отдаст.

Однако и поубивать этих пастухов тоже был не вариант. Кровной мести почти что дома ему только не хватало, а тихо закопать тут всех троих у него явно не получится. Слишком хорошо сидят в сёдлах.

— Сбежал! — не стал скрывать очевидное Массина. — Что ж такого? Или ты из тех, кто считает овцу дикой, если в прямой видимости нет кочевья или пастуха?

— Если у тебя сбежала овца и её нашли волки, то овцу ты потерял, не так ли? — парировал Мустафа. — А если охотник убьёт волка, то и волк, и добыча волка уже добыча охотника! В моём случае добыча волка была ещё живая!

Пфр-фр-фр-фр!

Мустафа повернулся к жеребцу:

— А ты не встревай, когда старшие разговаривают!

Хр-р-р!

Жеребец немного опустил голову и стал демонстративно акцентировано бить копытом землю, выражая готовность атаковать.

— Добыча охотника — мясо и шкура. Живой конь — не мясо, но охотник заслуживает своей добычи. Поэтому я дам тебе молодого барана в качестве твоей добычи охотника, а моего коня верни!

«Ага, пошла торговля. Может купить этого коня?»

Цена такого коня в Фесе была от десяти до пятнадцати динаров. У Мустафы в кошеле лежала добыча с последнего успешного похода на юг — восемь динаров. А вот красноречие Мустафы иссякло. В конце концов, он воин, а не купец. Он достал из-за пазухи кожаный кошель и кинул его Массине.

— Что это? — Массина поймал кошель и заглянул в него.

— Восемь динаров. Вполне достойная цена за МОЕГО коня!

Массина сразу сник. Вроде бы и спор стал не нужен. Цена низкая для подобного коня, но в сложившихся обстоятельствах Массина был бы рад сделке. Только вот…

— Я не могу продать тебе коня, уважаемый Мустафа! — в тон Массины сразу вернулось первоначальное уважение.

Потерявший терпение Мустафа потянулся за дротиком. Глаза Массины расширились и он протянул руку ладонью вперёд как бы останавливая Мустафу, и затараторил:

— Нет-нет, ты неправильно понял, уважаемый Мустафа! Эта сделка не принесёт тебе добра! А меня покроет позором! Больше никто не купит у меня лошадей!

8 — стих Корана, вроде молитвы, но не совсем.