Аня.

Доставили двоих. Оба «тяжелых». Это все что я слышу пока несусь в правое крыло. Та часть больницы отведена под военный госпиталь и без специальной ключ-карты туда не попасть. Особенно в реанимацию, что на третьем этаже. От этих дверей нет ключей даже у меня, но разве хоть что-то сейчас меня остановит? Кажется, я способна вынести эту дверь или даже стену.

Леша вернул мне вкус жизни. Своей настойчивостью, вниманием, заботой, поцелуями. Теперь моя очередь. Я должна быть собранной. Должна четко соображать, должна действовать.

На посту медсестер негромко обсуждают прибывших. У одного множественные переломы и раздроблена бедренная кость. У другого вдобавок к переломам внутреннее кровотечение. Его первого забрали на операцию.

В ужасе смотрю на мигающую красную надпись «операционная».

Молюсь, хоть и не знаю на самом деле ни одной молитвы.

Просто без конца повторяю «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!!!!!». «Помоги ему!».

Ежесекундно слежу за круглыми часами, что висят над стойкой у сестринского поста. Черная стрелка рывками перемещается по циферблату.

Почему так медленно, черт ее дери!

Нет, я знаю сколько могут длиться подобного рода операции. Часами. А если вдруг что-то идет не так, то… Не думать, не притягивать беду.

Отрываю взгляд от бездушной стрелки и направляюсь сдавать кровь.

Это единственное, чем я могу сейчас помочь. Иначе попросту сойду с ума в этом бесконечном ожидании.

Для людей с четвертой отрицательной подходит любая отрицательная группа крови. Поэтому я не тешу себя надеждой, что именно я могу спасти Лешу. Я просто хочу сделать что-нибудь полезное. Это же несложно. Отдавать в мир добро, особенно, когда ждешь его в ответ.

Спускаюсь в лабораторию на первый этаж. Заполняю бланки, ложусь на кушетку. Прикипаю взглядом к ослепляюще белой лампе на потолке и шепотом проговариваю «помоги ему».

— Что? Ты что-то сказала, Ань? — переспрашивает лаборантка, вводя мне в вену иглу.

— Нет. Все в порядке.

— Ты главное потом резко не вставай. И в столовую сходи пообедай, чай сладкий попей. Хотя кому я это говорю? — улыбается. — Ты и так знаешь.

Знаю, да. Но все же вскакиваю, едва от меня отсоединяют контейнер и накладывают повязку.

Кто-то из девочек медсестер окликает, но я как в бреду. Или том самом кошмарном сне Зои Васильевны.

Боже! Лешина мама... Надо ей позвонить. Только в моей голове сейчас ни одного подходящего слова. Как о таком вообще сообщать?

Сижу на корточках у дверей реанимации. Перед глазами плывет все, но фигуру Крамора все-таки различаю. Он стягивает маску и устало трет лицо.

— Аня, а ну-ка живо вставайте! — натыкается на меня взглядом. — Что вы тут устроили? Кто вас вообще впустил?

— Лев Петрович, — вырывается из меня вместе с всхлипами. — Я подпишу все что угодно, любые акты! Только не выгоняйте. Разрешите остаться. Я должна…

Не уверена понимает ли меня Крамор. Ведь я начинаю рыдать. Буквально до такого состояния, что вместо слов из меня выливаются жалкие неразборчивые звуки.

Мой начальник раздраженно ругается и тянет за локоть, чтобы я встала. Придерживая, ведет по коридору.

Я продолжаю обливаться слезами. Остановиться просто нереально. Плотину прорвало и вот-вот затопит все вокруг.

— Пейте, — командует Крамор протягивая мне одноразовый стаканчик с водой и, судя по запаху, успокоительным. — И давайте уже приходите в себя. С вашим молодым человеком все должно быть в порядке. По крайне мере, мы сделали для этого все возможное.

— Спасибо. Спасибо. Спасибо. Лев Петрович. Спасибо.

Я плачу, но это уже совсем другие слезы. Не такие горькие. С примесью облегчения.

Крамор усаживает меня на диван в ординаторской. Сам выходит.

Слышу как с коридора доносится недовольный голос Валентины Егоровны. Она что-то ему выговаривает. По работе или по-личному разобрать сложно. Слов почти не слышно, лишь надрывные интонации.

Обнимите его. Просто обнимите. Он живой. Он рядом. И не важно, что вчера он купил черный чай вместо любимого вами зеленого.

Как много времени мы тратим на обиды, ссоры, упреки? Как много драгоценных минут впустую. Зачем?