Аня.

Я купила в Лешину квартиру цветок. Фикус. В большом напольном горшке.

Не знаю, правда, как он к этому отнесется. Не будет ли против? Но мне захотелось добавить чего-то живого в эти стены. И теперь раз в неделю я прихожу его поливать.

Да, возможно, нужно было придумать повод получше? Но, какой есть.

Сегодня одна из таких «поливальных суббот». Я протираю крупные зеленые листья, каждый из которых размером с мою ладонь, когда слышу как кто-то проворачивается ключ в дверном замке.

Мой мозг тут же выдвигает теорию, что этим кем-то может быть лишь один человек — хозяин квартиры. И едва эта мысль зарождается в голове, сердце, срывается в галоп. А я вместе с ним.

Несусь в прихожую. Ударяюсь бедром о подлокотник дивана. Путаюсь в собственных ногах. Представляю как сейчас запрыгну на него. Как в фильмах. Прямо с разбега, оплетая всеми частями тела. Жаль только…

— Здравствуй, Анечка, — приветствует меня Зоя Васильевна. По-доброму так, с улыбкой.

— Здравствуйте, — силюсь отвечать я, понимая, что застыла в жутко неестественной позе посреди коридора. — Я… Мне Катя ключ передала. Я захожу иногда пыль протирать.

Торопливо поясняю, вдруг распереживавшись, как Лешина мама воспримет мое нахождение тут.

— Тогда я зря пришла, — улыбается мне с привычной теплотой. — Пойдем хоть чаю попьем?

И мы идем. Зоя Васильевна хозяйничает. Ставит чайник, достает заварку и сахар.

Ей, наверное, приятно самой заведовать в квартире сына. Поэтому я, чтобы не мешать, усаживаюсь на стул.

Попутно говорим о всяких мелочах. О погоде. Что зиму обещают в этом году суровую даже для этих теплых краев. Я киваю и поддакиваю, хотя на дворе еще один месяц осени.

Пока чай заваривается, я решаюсь сбегать в магазин. Покупаю печенье и несколько видов шоколадных конфет. Вообще, я успела заметить, что Леша сладкоежка. Но, видимо, перед отъездом, он опустошил все свои запасы.

Когда возвращаюсь, кружки уже стоят на столе.

Выкладываю в стеклянную вазочку сладости. Зоя Васильевна посербывая чай, интересуется как дела на работе. С легким укором спрашивает, почему не заезжаю в гости.

— Я…

Хотела. Правда, думала об этом. А потом как-то неловко стало. Мы же с Лешей вроде как не вместе.

Наконец-то собираюсь с духом и говорю:

— Зоя Васильевна, как Леша? Он звонит вам?

— Шлет смс, когда связь бывает. Успокаивает, что все хорошо. Но, знаешь… Мне такие сны стали сниться. В холодном поту просыпаюсь. Уже и в церковь сходила, и сюда вот пришла, чтобы как-то тревогу унять. Думала побуду у него тут, порядок наведу, может, и полегчает.

Как же хочется сейчас сказать какие-нибудь умные слова, которые успокоят материнское сердце. Помогут унять беспокойство.

Жаль только, таких слов я не знаю, и понятия не имею, что чувствует женщина, раз за разом провожающая своего сына туда, откуда он может уже не вернуться.

— Вы вырастили настоящего мужчину.

— Он сам вырос, Анют. Да так быстро, что я оглянуться не успела.

В глазах Зои Васильевны поблескивают слезы.

— В детстве он был очень ласковым мальчиком. Обнимал меня часто. Сам. Представляешь? Играет во дворе, потом вдруг забежит в дом, за ноги меня обхватит, носом уткнется, постоит так немного и дальше на улицу мчится.

Улыбаюсь, представив эту картину.

— А если, бывало, падал или царапину где-то получал, его обязательно нужно было пожалеть. Слезы лил, пока не подуешь на рану и не поцелуешь. Саша, муж мой, ругался, что неправильным пацаном растет. Говорил, «Роди себе девочку и сюсюкай».

Удивительно, но та детская нежность в Леше никуда не делась. Как это возможно? Нажимать на курок, видеть смерть, но при этом хранить в себе столько чуткости. Обнимать так трепетно? Он ведь постоянно брал мои руки и укладывал себе на плечи. А еще прижимал к себе, зарываясь носом в мои волосы.

Вспоминаю и чувствую, что теперь слезы в глазах стоят и у меня.

— И я бы сейчас с таким удовольствием поцеловала и подула, где у него болит…, — признается Зоя Васильевна. И столько горечи в ее голосе. — Только жаль, не мои поцелуи теперь ему нужны. Прости его, Анечка. Не знаю, чем он тебя обидел, но знаю, что точно не со зла.

Подрагивающими пальцами обхватываю кружку с холодным чаем и пью мелкими глотками.

— Нет, ты не подумай, Леша не говорил ничего. Он всегда все в себе носит. Хоть пытай, хоть клещами тяни. Но все же, сложно не заметить, как он светился, когда вы приезжали ко мне на его день рождения и как потух после.

Сердце сжимается от этих слов. Леше было плохо. Наверное, даже хуже, чем мне. Раз он не выдержал и просто уехал. Не искал встреч, не объяснялся. Наверняка думал, что не прощу. Не захочу слушать.

— Ради себя прости. Я не только как мать прошу, но и как женщина, что полвека прожила. Обида ведь только все силы из тебя вытягивает. Гасит свет, что внутри. А без этого света человеку нельзя. Он с пути сбивается и в темноте может заблудиться.

— Я … Я давно простила, Зоя Васильевна, — выталкиваю из себя слова вместе со слезами. — И вы меня простите.

— Что ты, девочка! Мне то, за что тебя прощать? Что сыну моему радость подарила?

За то, что он сказал мне, что любит. А я ответила, чтобы он исчез из моей жизни.