— Так что, Марин, отвёз ли ты вызов? — вскочив с кресла, спросил я у вошедшего только что в кабинет Сержа.

Тот отряхнул воротник от снега. На улице разыгралась метель, и вот уже которую ночь мело без остановки.

— Дай отойти от мороза, Арсеньев, — близоруко прищурился Серж, вглядываясь в полумрак кабинета. — Зажгли бы свечей, почто сидите тут вот тьме?

— Ни одна свеча ныне не озарит ни светом, ни теплом прискорбное настроение, что витает в этом доме, mon chéri. — печально изрёк Воронцов из другого угла.

— И ты, Мишель, решил предаться унынию? Вместо того, чтобы уговорить этого дурня отменить своё решение?

Я сделал шаг в сторону друга. И сказал довольно резко:

— Разве возможно это, Марин? Разве ж можно проглотить столь сильное унижение?

Серж удрученно опустил голову, не выдержав моего взгляда, и вздохнул. И он бы не смог снести обиды, но, верно, был сильно расстроен, что неминуемое может-таки случиться.

— Решение всегда есть, Костуй. Ты мог бы отправиться на Кавказ, уехать из столицы. Через сезон об этом забудут. — пряча глаза, принялся убеждать меня Марин.

Сделалось смешно. Смех этот был от нервов, от напряжения, что со вчерашней ночи ходило за мной по пятам.

— Думаешь, Серж, я не предлагал ему? Но ты же понимаешь сам. — махнул рукой Воронцов из своего угла.

Я посмотрел на Мишеля с благодарностью. Конечно, друзья переживали обо мне и хотели как-то исправить то положение, в которое я угодил. Но все их решения казались мне неподходящими. Они выставят меня в Обществе трусом и обесчещенным человеком. А это едва ли лучше, чем возможная пуля в сердце!

— Так ты отвёз вызов? — повторил я свой вопрос, и Серж расстроенно кивнул.

— Секундантом графа вызвался быть Моден, он прибудет позже. Надобно обсудить детали.

— Сколько у нас есть времени? — спросил я отстраненно.

— Сказал, явится около полуночи.

Как обыденно звучал наш разговор. Будто речь шла о рядовом событии — очередном карауле или светских сплетнях. Ни я, ни мои товарищи не могли вслух произнести то, о чем на самом деле думали, будто избегая называть вещи своими именами.

Выходило, что мне оставалось часа четыре, дабы завершить свои дела.

— Как бы я хотел посмотреть ей в глаза, чтоб наверняка знать, что причина в ней. — не выдержал я.

— Думаешь, её заставили? — с сомнением спросил Воронцов.

Я лишь пожал плечами. Наверняка я знать не мог. Но ехать в ваш дом, унижаться ещё пуще, просить разговора с вами — было выше моих сил. Слишком хорошо я помнил кроткую, скромную улыбку, какой приветствовали вы под руку с Хрептовичем хозяйку бала Марию Антоновну.

— Я в казармы, надобно бы приготовиться.

— Попытайся немного отдохнуть, Арсеньев. — напутствовал Мишель, зная, что все слова напрасны.

Вряд ли получится уснуть. Но я благодарно кивнул и, пообещав вернуться поутру, вышел. Тяжело вспоминать и сейчас, милая Мари, что чувствовал я тогда, в каком смятении находился.

В голове путались мысли. Я не боялся самой дуэли, да и стрелял превосходно, я боялся жизни в разочаровании. Сначала несчастная моя любовь к Элен, затем оглушительное поражение в войне с Бонапартом, и вот теперь предательство, словно нож в спину, от вас. Я не мог этого вынести.

Как жить, ежели больше ни во что не веришь?

Я отправился на квартиры, собрал там свои пожитки, долго молился перед иконами, после написал на всякий случай прощальное письмо, где распорядился своим имуществом, и поздно ночью, перед утром почти вернулся к Мишелю. Старый дворецкий не спал, а только хватался за сердце и охал, пока я отряхивал епанчу от снега.

В кабинете дым висел коромыслом. Собрание только завершилось, и друзья мои валились с ног от усталости.

— Что решили? — спросил я. Но, сказать по правде, я намерено задержался, чтобы не участвовать в нем.

— Пистолеты, о десяти шагов. — с грустью ответил Мишель. — Я вытребовал тебе право стрелять первым.

— Это же мой вызов. — удивился я.

— Арсеньев, твоё оскорбление столь велико, что графа стоило бы вообще лишить возможности стрелять. — с жаром проговорил Воронцов. Это выдало его волнение. Всегда умеющий держать себя в руках Мишель дал слабину.

Я махнул рукой. Пусть так. Всё это уже было неважно.

* * *

Еще до свету отправились мы на Черную речку и прибыли к месту, едва рассвело. Метель, наконец, улеглась, ветер стих. Вокруг стояла удивительная тишина, что слышен был скрип снега от наших шагов.

Пробираться на пятачок, окружённый лесом и скрытый высокими деревьями от дороги, пришлось сквозь выпавший накануне снег. Он забивался в сапоги, таял там и студил ноги, но я не чувствовал холода. Меня била дрожь, будто лихорадка овладело бренным телом. Попеременно закладывало уши. Ежесекундно я старался собраться с духом, но кажется, выходило плохо.

Прибыли мы почти одновременно. Не прошло и пяти минут ожидания, как с другой стороны перелеска показались три фигуры в шинелях. Это был ваш брат, сам Хрептович и его секундант, граф Моден.

Не хочу тут расписывать все детали. К тому же, я плохо помню саму дуэль. Совершенно точно осталось в памяти, что над поляной кружили вороны. Они каркали, и я разглядел в этом дурной знак.

Сошлись к барьеру. Хрептович скользил взглядом мимо, стараясь не смотреть в глаза. С виду он был покоен, что же творилось в тот момент в душе его, я знать не мог.

В этот миг решение моё созрело окончательно. Как бы не старался Воронцов, торгуясь об условиях, всё было тленно. Остаётся лишь отдать свою судьбу на откуп удаче. Пусть будет, как будет. А потому, как только мы пошли от барьера и прозвучал сигнал стреляться, я повернулся и посмотрел в глаза своему врагу. Было далековато, но даже через расстояние в двадцать шагов я заметил надменность и холод во взгляде. Судя по всему, отступать он был не намерен.

Что ж! Так, значит так!

Я взвел курок и опустил пистолет. Одно мгновение тишины, последнее. А потом прозвучал выстрел, и моя пуля застряла в снегу. Хрептович зажмурился, а когда открыл глаза, с удивлением, что ли, взглянул на меня. А потом взвел в свою очередь курок, поднимая оружие, и выстрелил.

Горькая усмешка коснулась моих губ — значит, таков итог, что ж, я принимаю его.

Я не помнил, как упал. Видел только раскинувшееся надо мною предрассветное небо и крик ворон, которые кружились, встревоженные выстрелом. В груди жгло. Отчаянно хотелось спать. Я понял, что больше ничего не изменить.

Оставался только один вопрос — почему вы выбрали предательство? Подумалось — раз я никогда не узнаю ответа на этот вопрос, то пусть те, кто виновен в сей трагедии и в этой, и в следующих жизнях помнят то, что совершили.

А я найду вас, Мари! Найду и узнаю — отчего вы так поступили?