Глава 10

Я шла домой, держа Мишу за руку, а внутри у меня всё дрожало.

Не от холода.

От страха.

От того, что мой сын только что посмотрел на Андрея Захарова и сказал:

— Он хороший.

Два слова.

Простые.

Детские.

Беззащитные.

А меня ими будто ударили.

Потому что я тоже когда-то так думала.

Что он хороший.

Что сильный.

Что надёжный.

Что если он рядом — ничего плохого не случится.

А потом случилось.

— Мам, а Андрей ещё придёт? — спросил Миша, подпрыгивая через трещины на асфальте.

Я сглотнула.

— Не знаю.

— А можно, чтобы пришёл?

Я остановилась.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Просто. Он смотрит интересно.

— Как это?

— Ну… будто ему хочется со мной поговорить, но он боится.

Я едва не рассмеялась.

Захаров и боится.

Невозможно.

Только почему-то я тоже это видела.

В его взгляде у садика не было привычного давления. Не было приказа. Не было холодной уверенности.

Там было что-то растерянное.

Почти живое.

Почти больное.

— Мам, ты опять грустная.

Я присела перед ним.

— Я просто думаю.

— О плохом?

Я прикоснулась к его щеке.

— О сложном.

— А сложное — это плохое?

— Не всегда.

— Тогда не грусти.

Он обнял меня за шею.

Крепко.

Так, как умеют только дети — всем собой, без страха, без защиты.

И я снова поняла: вот он, мой мир.

Не квартира.

Не работа.

Не прошлое.

Он.

Миша.

И если ради него нужно будет снова соврать — я совру.

Если нужно будет уйти — уйду.

Если нужно будет встать против Захарова — встану.

Даже если сердце будет проситься к нему обратно.

Вечером я пыталась жить нормально.

Разогрела суп.

Постирала вещи.

Нашла под диваном потерянного робота.

Почитала Мише сказку про храброго медвежонка, который искал дорогу домой.

Он уснул быстро.

А я осталась сидеть на краю его кровати, глядя на него.

Сегодня Андрей впервые увидел его не издалека.

Не мельком.

А по-настоящему.

И я видела, как это ударило по нему.

Я видела, как он сдержался, чтобы не подойти ближе. Как не задал лишних вопросов. Как не сказал ничего, что могло бы напугать Мишу.

И это было хуже, чем если бы он сорвался.

Потому что теперь мне было сложнее ненавидеть его.

Я тихо вышла из детской.

На кухне телефон лежал экраном вверх.

Я знала, что он напишет.

Чувствовала.

И всё равно вздрогнула, когда экран загорелся.

Захаров:

Спасибо.

Одно слово.

Всего одно.

А у меня дрогнули пальцы.

Я долго смотрела на сообщение.

Потом написала:

Это ничего не меняет.

Ответ пришёл почти сразу.

Захаров:

Меняет.

Я закрыла глаза.

Нет.

Нет, не меняет.

Не должно.

Я набрала:

Ты видел его пять минут. Не придумывай себе ничего.

Пауза.

Потом:

Захаров:

Поздно.

Сердце болезненно сжалось.

Я бросила телефон на стол, будто он обжёг мне руку.

Поздно.

Какое страшное слово.

Для нас всё всегда было поздно.

Поздно остановиться.

Поздно простить.

Поздно сказать правду.

Поздно не любить.

Телефон снова завибрировал.

Захаров:

Нам нужно поговорить. Без адвокатов. Без Алисы. Без твоего соседа.

Я усмехнулась сквозь боль.

Конечно.

Его задел Кирилл.

Даже сейчас.

Даже с невестой.

Даже после всех этих лет.

Кирилл не мой сосед в том смысле, в каком ты думаешь.

Я отправила и тут же пожалела.

Зачем объясняюсь?

Почему мне важно, что он думает?

Ответ пришёл через минуту.

Захаров:

А в каком смысле?

Я прикусила губу.

Ревность.

Грубая, живая, настоящая.

Я должна была почувствовать злость.

Но почувствовала другое.

Тепло.

Глупое.

Ненужное.

Запретное.

Ни в каком, Захаров. Это не твоё дело.

Захаров:

Всё, что касается тебя и Миши, теперь моё дело.

Я резко встала.

Нет.

Вот он.

Настоящий.

Властный.

Собственник.

Мужчина, который даже заботу превращает в контроль.

Я набрала:

Не смей так говорить.

Он не ответил сразу.

Прошло пять минут.

Десять.

Я уже решила, что разговор окончен, когда пришло новое сообщение.

Захаров:

Я стою внизу. Выйди на десять минут.

Сердце упало.

Я подошла к окну.

И увидела его.

У подъезда.

Один.

Без машины рядом.

В тёмном пальто, с телефоном в руке.

Он поднял голову, будто почувствовал мой взгляд.

Я отшатнулась от окна.

Господи.

Нет.

Не надо.

Я не должна.

Миша спит.

Ночь.

Я устала.

Я на грани.

Именно поэтому нельзя.

Именно поэтому я через минуту уже надевала куртку.

На улице было холодно.

Сырой майский вечер лип к коже, ветер трепал волосы, а Захаров стоял у фонаря и смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в этом дворе.

— Десять минут, — сказала я.

— Хорошо.

Он не подошёл.

И это насторожило сильнее, чем если бы подошёл.

— Что тебе нужно?

— Узнать, почему.

Я скрестила руки на груди.

— Почему что?

— Почему ты скрыла его.

Я отвела взгляд.

— Мы уже говорили.

— Нет. Ты бросала фразы. Уходила. Врала. Сейчас скажи нормально.

— Нормально? — я усмехнулась. — После всего, что ты устроил?

— После того, как я увидел сегодня мальчика, который может быть моим сыном, я имею право знать.

Может быть.

Он всё ещё сказал «может быть».

Но глаза…

Глаза уже знали.

— Ты хочешь правду? — спросила я.

Он медленно кивнул.

— Да.

Я посмотрела на окна дома.

На наш этаж.

Там спал Миша.

Мой маленький мальчик, который хотел, чтобы Андрей пришёл ещё.

— Я ушла беременная, — сказала я.

Слова вылетели тихо.

Почти беззвучно.

Но он услышал.

Я увидела это по тому, как напряглись его плечи.

Как лицо стало неподвижным.

Как взгляд потемнел.

— Повтори, — сказал он глухо.

Я закрыла глаза.

Вот он.

Момент.

Правда стояла между нами.

Оставалось только сделать шаг.

Сказать:

«Да, он твой».

И всё.

Война закончится.

Или начнётся настоящая.

— Ника, — его голос сорвался. — Повтори.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня не как судья.

Не как враг.

Как мужчина, которому сейчас причиняют боль.

И это почти сломало меня.

— Я узнала после развода, — прошептала я.

Он сделал шаг.

Остановился.

Сжал кулаки.

— Почему ты не сказала?

В этом вопросе было всё.

Ярость.

Неверие.

Боль.

И надежда, что у меня есть причина, которая сможет оправдать четыре года пустоты.

Но такой причины не существовало.

Была только я.

Разбитая.

Гордая.

Беременная.

Одна.

— Потому что ты бы не поверил, — сказала я.

Он замер.

— Что?

— Ты бы решил, что я хочу вернуть тебя ребёнком.

— Ника…

— Не перебивай! — сорвалась я. — Ты тогда смотрел на меня так, будто я тебе враг. Будто я всё разрушила. Будто вся наша любовь была моей выдумкой.

— Ты подала на развод.

— Потому что устала быть лишней в твоей жизни!

Он резко вдохнул.

— Ты не была лишней.

— Была!

Слёзы хлынули неожиданно.

Я злилась на себя, но уже не могла остановиться.

— Я ждала тебя вечерами. Я засыпала одна. Я просыпалась одна. Я смотрела, как ты становишься чужим, и каждый раз думала: потерпи, он устал, он работает, он любит тебя. А потом…

Я замолчала.

Потому что дальше была та самая боль.

Та, которую я ни разу не произнесла вслух до конца.

— Что потом? — тихо спросил он.

Я покачала головой.

— Не надо.

— Ника.

— Нет.

— Скажи.

Я посмотрела на него сквозь слёзы.

— Потом я увидела её.

Он нахмурился.

— Кого?

— Ту женщину.

— Какую женщину?

Я усмехнулась.

Горько.

— Вот видишь. Для тебя их даже было так много, что ты не понял.

Его лицо изменилось.

— Ты о чём?

— О той, с которой тебя застала.

— Ты меня не заставала ни с кем.

— Не ври.

— Я не вру.

Он сделал шаг ко мне.

— Ника, я не изменял тебе.

Сердце ударило.

Сильно.

Больно.

— Не надо.

— Я. Не. Изменял.

Каждое слово — как удар молота.

Я отступила.

— Я видела фото.

Он замер.

— Какие фото?

— Неважно.

— Кто тебе их прислал?

Я молчала.

Его взгляд стал острым.

— Ника. Кто?

— Какая теперь разница?

— Огромная.

Он подошёл ближе, но я подняла руку.

— Не надо.

— Кто прислал?

Я сглотнула.

— Твоя мать.

Тишина.

Даже ветер будто исчез.

Захаров смотрел на меня так, словно не понял.

— Моя мать?

Я кивнула.

— Она сказала, что ты устал от меня. Что у тебя давно другая. Что я мешаю тебе. А потом прислала фото.

Он побледнел.

— И ты поверила?

Я засмеялась сквозь слёзы.

— А что мне оставалось? Ты тогда почти не приходил домой. Не говорил со мной. Не касался меня. Я была рядом, а чувствовала себя пустым местом.

— Почему ты не спросила меня?

— Я пыталась!

— Нет.

— Да! — закричала я. — Но ты сказал: «Не начинай опять». Помнишь? Или это тоже неважно?

Он закрыл глаза.

И я поняла — помнит.

— Я не знал про фото, — сказал он глухо.

— А я не знала, что беременна.

Слова снова ударили по нам обоим.

Он открыл глаза.

— И когда узнала?

Я обхватила себя руками.

— Через две недели после развода.

Он шумно выдохнул.

— Две недели…

— Да.

— И решила молчать.

— Я решила выжить.

Он вздрогнул.

Я не должна была говорить это так.

Но уже не могла остановиться.

— Я сидела с тестом в ванной на съёмной квартире, Андрей. Одна. Меня трясло. Я не знала, как платить за жильё, как рожать, как жить дальше. И я думала только об одном: если скажу тебе, ты заберёшь у меня последнее достоинство. Придёшь. Решишь. Прикажешь. Может, даже женишься обратно из чувства долга. А я не хотела быть твоей обязанностью.

Его лицо исказилось.

— Ты была моей женой.

— Бывшей.

— Ты была моей женщиной.

— Уже нет.

Он шагнул ближе.

— Моя женщина не должна была проходить через это одна.

Эти слова добили меня.

Потому что я слишком долго мечтала услышать что-то похожее.

Только не сейчас.

Не спустя четыре года.

— Поздно, — прошептала я.

— Нет.

— Поздно, Захаров.

— Не называй меня так.

Я вскинула взгляд.

— А как мне тебя называть?

Он подошёл совсем близко.

— Как раньше.

Сердце остановилось.

Андрей.

Имя застряло в горле.

Я не произносила его вслух почти четыре года.

Только мысленно.

Только в самые слабые ночи.

Только когда Миша болел и я шептала в темноте: «Ну где же ты?»

— Не надо, — сказала я.

— Скажи.

— Нет.

— Ника…

Он поднял руку, будто хотел коснуться моего лица.

Я не отступила.

И это было страшно.

Его пальцы замерли в сантиметре от моей щеки.

— Он мой? — спросил он тихо.

Вот оно.

Признание.

Один вдох.

Одно слово.

Да.

Да, Андрей.

Он твой.

Твой сын.

Наш сын.

Я посмотрела ему в глаза.

И почти сказала.

Почти.

Но в эту секунду телефон в моём кармане завибрировал.

Резко.

Настойчиво.

Я вздрогнула, будто проснулась.

Достала телефон.

На экране — сообщение от Алисы.

«Не советую путать его жалость с любовью. Андрей всегда выбирает себя. Подумай о сыне».

Холод ударил в грудь.

Словно кто-то плеснул ледяной водой прямо в сердце.

Я медленно подняла глаза на Захарова.

Он заметил моё лицо.

— Что?

Я убрала телефон.

— Ничего.

— Ника.

— Разговор окончен.

Он нахмурился.

— Нет.

— Да.

Я отступила.

На этот раз — твёрдо.

— Ты не получишь ответ сегодня.

Его лицо стало жёстким.

— Ты только что сказала достаточно.

— Я сказала, что была беременна после развода. Это всё.

— Не играй со мной.

— Я не играю. Я защищаю сына.

— От меня?

— От всех.

Он сжал челюсть.

— Включая мою невесту?

Я вздрогнула.

Значит, понял.

— Разберись сначала со своей жизнью, Захаров, — сказала я холодно. — А потом лезь в мою.

Он побледнел.

— Это не так просто.

— Мне всё равно.

Ложь.

Ещё одна.

Он шагнул ко мне.

— Ника, посмотри на меня.

— Нет.

— Я не выбираю её вместо…

— Не надо! — резко оборвала я. — Не смей заканчивать эту фразу.

Потому что если он скажет «вместо тебя» — я не выдержу.

А если не скажет — тоже.

Я пошла к подъезду.

Он не остановил меня.

Только сказал вслед:

— Ты можешь отступить сейчас. Но правда уже вышла наружу.

Я остановилась у двери.

Рука легла на холодную ручку.

— Правда не всегда спасает, Андрей.

Имя сорвалось само.

Тихо.

Больно.

За моей спиной он резко вдохнул.

Я не обернулась.

Иначе бы не ушла.

— Иногда она разрушает всё окончательно, — добавила я и вошла в подъезд.

Дверь закрылась.

Я прислонилась к ней спиной.

Сердце билось так сильно, будто пыталось выбраться наружу.

Я почти сказала ему.

Почти.

Но почти — это ещё не правда.

И пока у меня оставалась хоть одна ночь до правды, я должна была решить, как не потерять сына.

И как не потерять себя рядом с мужчиной, которого всё ещё называла по имени только тогда, когда сердце уже не могло молчать.