Это случилось за месяц до того, как Ян выгнал её.

Тина не помнила, кому пришла в голову эта идея — то ли ей, то ли ему, то ли им обоим одновременно. Они сидели в гостиной, пили вино, смотрели какой-то старый фильм, который не приносил ни радости, ни грусти — просто заполнял тишину между их разговорами. Ян был напряжён в те дни — много работал, мало спал, почти не прикасался к ней. Тина знала почему — Арно давил, требовал документы, угрожал. Она не могла сказать Яну правду. Не могла сказать, что сама была частью этой угрозы. Молчала. И от этого молчания ей становилось ещё больнее.

— Поехали, — сказал Ян, выключая телевизор.

— Куда?

— На крышу.

— Зачем?

— Хочу посмотреть на город.

Она не спорила. Встала, накинула его куртку — большую, чёрную, кожаную, пахнущую им. Он взял бутылку вина, два бокала, ключи от лифта.

Крыша была закрыта для посторонних — только для жителей пентхауса. Там был маленький сад с живыми цветами, шезлонги, столик, пара фонарей. И вид на весь город — миллион огней, река, мосты, бесконечные линии дорог, уходящие в темноту.

Ян поставил бокалы на столик, налил вино. Тина села в шезлонг, поджала ноги, укуталась в его куртку.

— Холодно, — сказала она.

— Я согрею.

Он сел рядом, обнял её за плечи. Тина прижалась к нему, чувствовала его тепло, его дыхание, его спокойствие.

— Ты грустный, — сказала она.

— Я задумчивый.

— О чём?

— О тебе.

— Что именно?

— Почему ты со мной.

Тина подняла голову, посмотрела на него. В свете фонарей его лицо казалось высеченным из камня — красивое, холодное, чужое. Но глаза говорили другое. В них была боль.

— Я с тобой, потому что люблю тебя, — сказала она.

— А если бы не было денег?

— Я была с тобой, когда у тебя были деньги? Я вообще не знала, сколько у тебя денег.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю. Но это ничего не меняет.

— Не ври.

— Я не вру.

Он отстранился, взял бокал, сделал глоток. Смотрел на город — на миллион огней, каждый из которых был чьей-то жизнью, чьей-то болью, чьей-то надеждой.

— Ты когда-нибудь хотела умереть? — спросил он.

Тина замерла. Вопрос был неожиданным, слишком личным, слишком болезненным.

— Да, — сказала она.

— Когда?

— Когда мать болела. Когда я поняла, что не могу ей помочь. Когда я пошла в эскорт. Когда первый клиент лёг на меня. Когда я смотрела в потолок и думала: «Лучше бы я умерла».

— И что тебя остановило?

— Мать. Она выжила. Ей нужна была помощь. Я не могла её бросить.

— А после? После того, как она выздоровела?

— Ты.

— Я?

— Ты появился. Ты заплатил два миллиона за час. Ты привёз меня к себе. Ты дал душ, свою рубашку. Ты говорил о душе. Я подумала: «Может, жизнь не такая дерьмовая, как кажется».

Ян молчал. Смотрел на неё долго, тяжело, как будто видел впервые.

— Я не знал, — сказал он.

— Что?

— Что ты хотела умереть.

— Я не хотела. Я просто не видела смысла жить.

— А теперь?

— Теперь вижу.

— Что?

— Тебя. Нас. Будущее.

Он поставил бокал, взял её за руку. Пальцы у него были холодными — он замёрз, но не признавался.

— Поехали вниз, — сказала она. — Ты замёрз.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что здесь красиво. И потому что я хочу тебя.

— Здесь? На крыше?

— Здесь. На крыше. Под дождём.

Она подняла голову. Небо было чистым, звёздным, без единого облака.

— Дождя нет, — сказала она.

— Будет.

Он поцеловал её. Не нежно — требовательно, с языком, с напором. Тина ответила, вцепилась в его плечи, притянула ближе. Она забыла про холод, про ветер, про город внизу. Остались только его губы, его руки, его дыхание.

Он расстегнул её куртку — свою куртку, которую она надела. Стянул с плеч. Тина осталась в тонкой футболке — белой, почти прозрачной в свете фонарей.

— Холодно, — прошептала она.

— Сейчас согрею.

Он стянул футболку через голову. Тина осталась в одном кружевном бюстгальтере — чёрном, тонком, почти невесомом.

— Красивая, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Повторю.

Он расстегнул бюстгальтер одной рукой. Ткань упала на пол. Тина стояла перед ним — голая по пояс, с затвердевшими сосками, с мурашками на коже.

— Ложись, — сказал он.

— Куда?

— На шезлонг.

Она легла на шезлонг. Пластик был холодным, но она не чувствовала — только его руки, его губы, его глаза.

Ян разделся сам. Быстро, без игры — снял футболку, расстегнул джинсы, стянул боксеры. Его член был уже твёрдым, стоял почти вертикально, головка блестела в свете фонарей.

Он встал на колени между её ног, раздвинул их шире. Смотрел на неё — на грудь, на живот, на лобок, на влажные складки между ног.

— Ты влажная, — сказал он.

— Я всегда влажная, когда ты рядом.

— Даже когда холодно?

— Даже тогда.

Он наклонился, поцеловал её в губы. Глубоко, с языком, с напором. Тина застонала в поцелуй.

Он оторвался от её губ, спустился к шее. Поцеловал яремную ямку — кончиком языка, легко. Потом ключицы — сначала левую, потом правую. Потом грудь.

Его губы нашли сосок. Он взял его в рот — не сразу, сначала обвёл языком вокруг, почувствовал, как он затвердел, как Тина выгнулась навстречу. Потом втянул — сильно, почти до боли. Она застонала.

— Хорошо? — спросил он, не отрываясь.

— Да.

— Что хорошо?

— Твой рот. Твои губы. То, как ты…

Он сжал сосок зубами — не сильно, но ощутимо. Тина вскрикнула.

— Не говори. Чувствуй.

Он перешёл на второй сосок. Та же игра — язык, губы, зубы. Тина теряла голову. Она хватала ртом воздух, впивалась ногтями в его спину, оставляла красные полосы. Он не останавливался.

Одна его рука скользнула вниз — по животу, по лобку — и оказалась между её ног. Два пальца вошли внутрь легко — она была мокрой, готовой, открытой. Он двигал ими медленно, не торопясь, растягивая удовольствие. Большой палец массировал клитор — круговыми движениями, с нажимом, то ускоряясь, то замедляясь.

Тина кончила почти сразу. Волна накрыла её с головой — судорога, крик, слёзы на глазах. Она не ожидала, что так быстро. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в его плечи.

— Ты кончила, — сказал он.

— Да.

— Без разрешения.

— Прости.

— В следующий раз спросишь.

Он вынул пальцы, поднялся, встал на колени между её ног. Приставил головку ко входу. Не вошёл — водил вверх-вниз, собирая её влагу, дразня.

— Попроси, — сказал он.

— Пожалуйста.

— Не так.

— Пожалуйста, Ян. Войди в меня.

— Ещё.

— Войди в меня, я хочу тебя, я хочу чувствовать тебя внутри, я хочу, чтобы ты заполнил меня, я хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я забыла своё имя.

Он вошёл. Медленно. На сантиметр. Остановился. Вышел. Вошёл снова — глубже. Тина застонала.

— Не мучай меня, — прошептала она.

— Я не мучаю. Я наслаждаюсь.

Он вошёл до конца. Тина вскрикнула — от того, как растянуло, от того, как наполнило. Он замер, давая ей привыкнуть. Она чувствовала каждый миллиметр, каждый удар его пульса внутри себя.

— Двигайся, — попросила она.

— Не торопись.

— Я не могу ждать.

— Можешь. Ты будешь ждать столько, сколько я скажу.

Он начал двигаться — медленно, плавно, выходя почти полностью и снова погружаясь. Тина сходила с ума от этой медленности. Она хотела быстрее, глубже, жёстче. Но он не давал. Он контролировал каждое движение, каждый вздох, каждый стон.

— Быстрее, — попросила она.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Скажи, кто твой хозяин.

— Ты.

— Кому ты принадлежишь?

— Тебе.

— Что ты готова сделать, чтобы я ускорился?

— Всё.

— Всё — это слишком много. Назови одно.

— Я готова забыть, что я вообще существовала до тебя.

Он ускорился. Резко, жёстко, глубоко. Тина закричала — не от боли, от облегчения. Он вбивался в неё, держа за бёдра, прижимая к шезлонгу. Она царапала пластик, теряла голос, теряла себя.

И тут пошёл дождь.

Сначала редкие капли — холодные, тяжёлые. Они падали на её лицо, на её грудь, на её живот. Потом сильнее — ливень, стена воды, которая накрыла их обоих.

— Дождь, — прошептала Тина.

— Я говорил, что будет.

— Ты знал?

— Знал. Смотрел прогноз.

— И не сказал?

— Хотел удивить.

Он не остановился. Продолжал двигаться — под дождём, на крыше, в свете фонарей. Тина смотрела на него сверху вниз — на его мокрое лицо, на его прилипшие ко лбу волосы, на его глаза, в которых горел огонь.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— А ты?

Он не ответил. Наклонился, поцеловал её в губы — солёные от дождя и слёз. Она кончила второй раз — тихо, без крика, просто отдавшись волне, которая подхватила её и понесла. Он кончил следом, не выходя, прижимая её к себе всем телом.

Они лежали на мокром шезлонге, под холодным дождём, и не могли пошевелиться. Тина чувствовала его вес — горячий, тяжёлый, настоящий.

— Ты меня раздавишь, — сказала она.

— Не раздавлю. Ты сильная.

— Я слабая.

— Слабые не выдерживают такого. А ты выдержала.

Он перекатился на спину, убрал её на плечо. Тина прижалась к нему, обняла за талию.

— Поехали вниз, — сказала она. — Ты замёрзнешь.

— Не замёрзну.

— Ты дрожишь.

— Это от тебя.

Он поцеловал её в макушку. Тина закрыла глаза.

Дождь лил. Они лежали на крыше, голые, мокрые, счастливые. Город внизу жил своей жизнью — машины, люди, огни. А здесь, наверху, была их жизнь. Их любовь. Их момент.

Она не знала тогда, что через месяц он выгонит её. Что она потеряет его на год. Что вернётся с новым заказом. Что они будут бороться, любить, ненавидеть, прощать.

Сейчас — сейчас был только дождь. И он. И она.

Тина открыла глаза, посмотрела на небо. Вода текла по лицу, смешивалась со слезами.

— Ян, — сказала она.

— Мм?

— Запомни этот момент.

— Запомню.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он не соврал. Он запомнил. Навсегда.