Прежде чем снова – на этот раз по делу, не связанному с расследованием – отправиться на границу с Нижним городом, Унельм несколько раз перечитал последнее письмо от Омилии.
Она назначила встречу в крайне неожиданном месте. Омилия писала, что возникли проблемы – какие именно, не говорила, но по тону её письма Ульм почувствовал её встревоженность, понял, что она в беде, и теперь не находил себе места.
И она писала о Строме – много, два абзаца мелким, валящимся набок, переполненным чувствами почерком, и Ульм вдруг почувствовал укол ревности. Он слышал, что одно время Эрик Стром был частым гостем в дворцовом парке, Мил и сама упоминала, что они беседовали иногда…
Унельму стало стыдно. Не об этом сейчас ему стоило думать.
Омилия не могла поверить в вину Строма – как и Сорта. И если охотница не могла не быть пристрастной, то Омилия, которая просила его проверить всё и перепроверить…
С момента ареста Строма ему и без того было грустно и тоскливо, а теперь стало ещё тяжелее.
Всё дело в той встрече с Сортой, в строках Омилии, в том, как посмотрел на него Стром, стоявший над изуродованным трупом? Он не пытался убежать или сопротивляться, когда Олке и охранители прибыли на место. В конце концов, он мог просто убить Унельма и покинуть особняк, не дожидаясь их.
Но он этого не сделал.
Передавая Ульму письма для Сорты и Барта, Эрик Стром держался с прохладным дружелюбием, как будто это не он только что поймал его на месте преступления, как будто не он оказался беспощадным убийцей – и как будто был заведомо уверен, что в услуге ему не откажут.
Унельм действительно не смог ему отказать – и принял письма смущённо, как будто был в чём-то виноват перед ястребом Сорты.
– Молодец, парень, – сказал ему Олке, хлопая его по плечу. – Готовься: получишь по первое число за то, что нарушил приказ… И расскажешь мне всё, что делал. В подробностях, без обычного вранья. Но пока… молодец.
Но похвала, которую Ульм так мечтал иногда услышать, его не порадовала. Лицо Строма продолжало стоять у него перед глазами, когда его увели, – а после к нему прибавилось лицо Сорты, поражённое разом и печалью, и гневом.
Олке, несмотря на ворчание, явно гордился его успехом, и не собирался приписывать себе Ульмову победу. Церемония награждения откладывалась до возвращения владетеля в Кьертанию, но Гарту уже выделили немалые наградные – а будет ещё больше. Но и деньги не слишком его радовали – и как раз чтобы обрадоваться, встряхнуться перед встречей с Омилией, Ульм шёл теперь к границе Нижнего города, надеясь разыскать мальчика по прозвищу Сверчок.
Кому-то, кто плохо знал Ульма, могло бы показаться странным, что он как ни в чём не бывало возвращался в место, где едва не погиб… Но он не планировал заходить далеко, да и при свете дня всё казалось уже не таким страшным.
Первый же попавшийся ему на пути беспризорник знал, где обретается Сверчок, и за четверть химма согласился привести его к Ульму в кабак на самой границе между Южным пределом и Нижним городом – в «Хлад» идти в этот раз он всё же не решился.
Сверчок появился через полчаса, сияя от радости, со своим растрёпанным блокнотом под мышкой.
– Фокусник! Ты пришёл! И ты здоров. Хорошо тебя у вас там подлечили.
– У меня есть подруга, которая знает в этом толк.
– Шутишь? А я ведь серьёзно. Это только препараторов лечат так хорошо, а? – Сверчок вскарабкался на крутящийся табурет рядом со стойкой, уселся поудобнее, болтая ногами. – Купишь мне пива?
– Мал ты ещё его пить.
– А ничего другого тут пить невозможно. Я бывал тут раз или два.
И всё же Унельм заказал чайник чая и еды себе и мальчику. Сделав первый же глоток, он пожалел, что не послушал Сверчка, но отступать было поздно. Пришлось сделать вид, что чай далеко не так ужасен, как на самом деле.
– Покажешь мне новых фокусов? Те я уже хорошо разучил. Хочешь поглядеть?
– Для этого я и пришёл. Валяй.
Сверчок показал ему их все поочерёдно – у него и вправду получалось неплохо.
– Покажу тебе ещё один, новый – если дашь почитать свой блокнот. Идёт?
Сверчок насупился, но протянул Ульму записи, и тот принялся листать их, пока мальчик подъедал содержимое сперва своей, а потом и его тарелки.
– Всё это очень интересно, – сказал Унельм, невольно думая, что Сорта, должно быть, поняла бы в этих запутанных чертежах больше него самого. Сверчок и вправду был умным парнем – наверное, не таким, как Гасси, но, вероятно, в прекрасном будущем – которое ему не светило, – много более умным, чем сам Ульм.
– Тебя кто-то учит?
– Папа учил, пока был жив. А теперь то тут, то там… я придумываю их просто так. Вот этот и тот, с разворота, я даже построил – из всякого старья… Повозка у меня и вправду поехала! Сама! Хотя у меня не было препаратов. А уж если бы были…
– Так тебе надо быть инженером, а не разучивать фокусы. – Ульм осёкся. Это прозвучало не шутливо, а жестоко.
Сверчок вспыхнул, а потом покачал головой.
– Может, и так. Но пока я не инженер – покажешь? Ты обещал.
Унельм показал ему три новых трюка, а потом полез в карман за кошельком.
– Слушай, Сверчок… Я ведь не за этим пришёл. Я хотел сказать спасибо за то, что ты мне тогда помог.
Сверчок изо всех сил замотал головой – Унельм испугался, что она вот-вот отвалится.
– Да брось. Если бы не ты, я бы этих денег не заработал. Так давай их разделим. Это будет честно.
Но мальчик всё мотал и мотал головой, а потом произнёс что-то так тихо, что Унельм поначалу не расслышал – и переспросил.
– Я говорю: если возьму, ты ведь больше не придёшь сюда, так?
– Что за глупости, – сказал Унельм сердито, хотя что-то внутри дрожало и болезненно сжималось, как в детстве, – как одно с другим связано? Бери, и всё тут.
Но Сверчок согласился принять лишь часть того, что предлагал ему Унельм.
– Всё равно если будет так много, заберёт.
– Кто заберёт? – Но Сверчок только рукой махнул.
– Слушай, – спросил Унельм, подливая им обоим ещё чая – к странному вкусу, который объяснялся, наверное, давно немытым чайником, он уже притерпелся, – помнишь, ты говорил, что тот человек… умер «неправильно». Что ты имел в виду?
Сверчок наклонился над тарелкой ниже, как будто надеясь спрятаться среди объедков.
– Ну… Ты ведь и сам заметил, а? Он ведь обмяк-то, этот мужик, ещё до того, как тот дядька выстрелил.
– Как… до того? – и тут же Унельм понял, что это правда. Ощущение неправильности, преследовавшее и его самого, получило объяснение. Тогда он и вправду почувствовал, как ослабели руки напавшего, а потом – только потом – услышал выстрел.
– Я и говорю, неправильно, – пробормотал Сверчок. – Только не будем об этом больше. Ладно? Мне это не нравится. Меня это напугало. А тебя нет? Да и ведь ты того мужика не знал, к тому же он ещё и бить и душить тебя кинулся…
– А ты его знал?
– Ну не то чтобы. Но видел несколько раз. В праздник единства Кьертании, когда он те глаза продал, он в «Хладе» на радостях всех угощал. И меня тоже угостил. Купил мне вот такенную кружку…
– Погоди-ка, – медленно сказал Унельм, – ты сказал «в праздник единства Кьертании»? Ты уверен?
– Ну да. Я точно запомнил, потому что в ту ночь были салюты над Сердцем города, а их и от нас видно. Большие ребята взяли меня с собой на крышу большой Эллы… Ну, мы так старую водокачку зовём… И оттуда мы на них и глядели. А что?
– И до того он не продавал никакой другой большой партии глаз? – спросил Унельм растерянно, ощущая всё нарастающее беспокойство, как отдалённую дрожь земли.
– Такую разве продашь два раза? Я даже не знаю, кто такое купить-то рискнул. Уж больно приметно, вот так вот сразу… А если бы этот, который купил, ещё и знал, что тот мужик будет потом трепать по всему городу…
Унельм лихорадочно думал.
Второе убийство произошло вскоре после праздника единства.
Но первое – до него. До. Глаз, обезобразивший лицо Лери Селли, Стром должен был взять где-то ещё. Если только… Если…
Конечно, он мог добыть первый глаз на охоте. Спрятать, вынести тайком… А уже потом, не сумев остановиться, купить целую партию – и кто знает, сколько ещё жестоких убийств он бы совершил, если бы не Унельм…
Или всё это было ошибкой – чудовищной ошибкой.
– Мне пора идти, – сказал Ульм, бросая на стол химм и подвигая к себе блокнот. – Нужно кое-что проверить… срочно. Я запишу здесь свой адрес, ладно? Если тебе что-то будет нужно, пиши мне, ладно? Или просто так пиши.
Он и сам не знал, зачем это делает – но Сверчок просиял так, что этот вопрос отпал сам собой.
Он вернулся в отдел ближе к вечеру.
Весь город бурлил, на каждом углу только и говорили, что о забастовке препараторов.
«Неслыханно!»
«Возмутительно!»
«Позор!»
Унельм пониже натягивал рукав на запястье, проходя мимо возмущённых горожан, и радовался, что благодаря службе в отделе не был обязан носить форму механикёра.
Когда станет известно, кто именно посадил Строма, когда церемония награждения окажется на первых полосах газет, в Гнезде его просто возненавидят.
Но если Стром и в самом деле виновен, это стоило того.
Если.
Олке, должно быть, утрясал вопросы, связанные с его награждением и арестом Строма, Вэла отпустили домой – только Мем, как обычно, попыхивала своей трубочкой. В неровном свете лампы она казалась лишённой возраста, одновременно старой и, согбенной, и молодой, любопытной, живой. Её длинный нос так и ходил из стороны в сторону над бумагами.
– А, герой дня! – она широко улыбнулась и поприветствовала Унельма облаком вонючего дыма. – Разве ты не должен сейчас праздновать где-нибудь в компании друзей и красавиц?
– Зачем мне другие красавицы, когда я могу провести вечер тут, с тобой? Я зашёл проверить кое-что в архивах. Это быстро… просто кое-что не сходится, и это не даёт мне покоя.
– Если это не даёт тебе покоя до такой степени, что ты явился сюда после окончания рабочего дня, дело, конечно, серьёзное. Иди, Гарт. Только осторожнее: того и гляди, в Олке превратишься. Когда он был помоложе, у него, знаешь ли, тоже была жизнь. А потом вот так же начал приходить сюда ближе к ночи… результат знаешь.
Он быстро нашёл папки, выданные ему наставником в наказание. Тогда все эти охотничьи отчёты показались ему бессмысленной скучищей. Несколько глаз за такой период в отчётах засветиться всё равно не могли – это бы заметили безо всяких убийств… Но вот теперь, когда нужно было найти только один глаз и на одном, конкретном отрезке времени, задача стала и осмысленной, и решаемой.
Если первое убийство действительно было спонтанным, начинать следовало со дня убийства Лери Селли, двигаясь к более ранним охотам.
Унельм подкрутил валовую лампу и вернулся к таблицам, не пропуская ни одного столбца. От этого зависела жизнь человека – и он вчитывался в мелкие бисерные строчки так, что заслезились глаза.
Уже вскоре ему казалось, что он сидит над отчётами давным-давно. Глаза болели так, будто в них швырнули песком – а ведь времени прошло всего-ничего. Пара часов, а он уже малодушно задумался о том, чтобы сделать перерыв совсем ненадолго, только дойти куда-нибудь, где можно выпить кофе с крудлем-другим, а потом…
Он заставил себя продолжать.
В конце концов записи по нужному ему периоду химмельборгских охот закончились, и он вздохнул одновременно с облегчением – и отчаянием при одной только мысли о том, что всё это, как учил его Олке, придётся теперь перепроверять.
За период, предшествующий первому убийству – чтобы не ошибиться, он заложил неделю запаса, – два орма, добытых в Стуже, лишились одного из глаз ещё до разделки. В составе охоты на одного из них числился злосчастный Галт – а вот Эрика Строма ни на одной из охот не было. Что ж, по крайней мере, про этот глаз совершенно ясно, что он стал частью той самой большой партии… Откуда, интересно, Галт брал остальные? Не мог же он каждый раз так рисковать собственной репутацией. Возможно, был связан с препараторами из других городов?
Вторая охота… Унельм вздрогнул. Имена ястребов, которые участвовали в убийстве души орма, ему ни о чём не говорили. А вот один из охотников…
Рорри Курт.
Ульм похолодел.
Он вспомнил мрачного юношу с лицом, будто бы наполовину обожжённым. Вспомнил выражение его глаз, когда он говорил о Миссе. Да, он сказал, что ничего не знал о её романе с Лери – но ведь мог и солгать. Убийство произошло так скоро после её гибели… И именно смерть Миссе запустила цепочку последующих зловещих событий.
Неужели Рорри имел к этому отношение? Рорри, действовавший спонтанно, ослеплённый болью и яростью, похитил глаз орма с охоты – прежде он никогда бы не сделал ничего подобного, но новичкам везёт – а уже потом, одурманенный первым убийством…
Что-то не сходилось – зачем ему было убивать остальных? И как вообще он мог совершить все эти преступления? Он казался таким болезненным, потерянным… Но всё это время выживавшим в Стуже.
Беспомощным он не был.
Мог ли он совершить только первое убийство – а потом его дело продолжил кто-то другой? Стром?
Унельм захлопнул папку, встал из-за стола. Не будет покоя, пока он не выяснит всё до конца. Дело клонилось к ночи, но он должен был поговорить с Рорри во что бы то ни стало. Добыть его адрес оказалось несложно – вся информация о допрошенных хранилась здесь, в архиве.
Рорри Курт покинул Гнездо вскоре после гибели Миссе Луми и поселился в Южном пределе – не самое приятное место. Обычно препараторы селились в Сердце и Золотом квартале, кто побогаче или побеззаботнее, или в в квартале Торговцев или Верхнем городе, кто победнее или поблагоразумнее. Южный предел, слишком грязный и тесный, слишком близко расположившийся к Нижнему городу… странный выбор.
Если только близость к Нижнему городу не оказывалась почему-то преимуществом.
– Ну что, дошёл черёд и до друзей и красавиц? – каркнула Мем ему вслед и расхохоталась.
Унельм взял городскую автомеханику – теперь, когда карманы были набиты наградными деньгами, он мог себе это позволить. Ни возницы, ни попутчиков – он выбрал пункт назначения на боковой приборной доске с круглыми костяными кнопками и забрался внутрь. Автомеханика услужливо подогнула тонкие паучьи лапы, собранные из снитирьих костей и жил, и выплюнула лесенку, мягко опустившуюся на мостовую.
У Унельма было время подумать в мерно покачивающемся, мягком и тёплом нутре, заваленном подушками, но думать не выходило… Почему-то его трясло, колотило от бьющегося внутри, как случайно запертая в комнате птица, дурного предчувствия. Ему казалось, что он опаздывает, безнадёжно опаздывает. Он пошёл простым путём, был недостаточно внимателен, возможно, отправил за решётку невиновного – и теперь расплата грядёт.
У дома Рорри он почти выпал из автомеханики и, поскальзываясь на неровной брусчатке, поспешил к подъезду высокого трёхэтажного дома, как будто слегка осевшего на один бок.
В подъезде пахло кошками и мочой, и Ульм невольно задержал дыхание. Валовые светильники на стенах блёкло мерцали, но он всё равно увидел застарелые потёки на стенах, плесень по углам. У него сжалось сердце – видимо, гибель бедняжки Миссе и в самом деле сильно ударила по Рорри, раз он стал настолько безразличен ко всему вокруг, что решил тут поселиться.
Рорри жил на третьем этаже, и Ульм быстро взлетел по винтовым лестницам, по дороге едва не споткнувшись о тощую, ободранную кошку, белую, как Стужа.
Обычно не суеверный, Унельм вздрогнул.
Вот и нужная дверь. Он постучал раз, другой, третий – а потом, не выдержав, заколотил изо всех сил, хотя Рорри просто могло не быть дома. Ему послышалось, что из-за двери донёсся какой-то шум, и он удвоил усилия.
Он не собирался ломать дверь – это вышло само собой, потому что доски прогнили.
Ульм ввалился внутрь, рассадив кулак до крови, и вскрикнул.
Всё в комнате оказалось под стать дому – крысиное попискивание из тяжёлого буфета, колченогие стулья у стен, серые пятна на стенах… И запах, повсюду этот запах, сладкий, гнилостный. Унельм почувствовал, что наступил на что-то мягкое, и инстинктивно дёрнулся – но это было только яблоко, покрытое нежным пушком светлой плесени. Неподалёку лежали куриные кости – частично на грязной тарелке с застывшим жиром на ободке, частично прямо на полу. Унельма передёрнуло от отвращения. Недоеденное было повсюду – мумифицированная безголовая рыбёшка на краю стола, окаменевшее печенье, порыжевшие яблочные огрызки.
В углу виднелась дверь, ведущая в ещё одно помещение – и откуда Унельму снова послышался неясный звук. А сразу вслед за ним его коснулось, будто ветром, явившимся из темноты, дуновением первобытного, животного ужаса.
– Рорри! – крикнул он. – Рорри Курт! Это я, Унельм. Унельм Гарт из отдела Олке. Я пришёл поговорить!
Никто не отвечал. Унельм пошёл вперёд, почему-то стараясь двигаться как можно тише – довольно глупо с учётом того, что ещё недавно он кричал.
Свет в следующей комнате горел ярче – и в кольце этого яркого, беспощадного света Ульм увидел Рорри Курта, висевшего посреди комнаты в верёвочной петле, прилаженной к крюку в потолке.
Рорри был ещё жив – его глаза двигались в глазницах, но как-то странно, плавно, невозмутимо, как будто задумчиво. Он медленно покачивался, тихонько шевеля пальцами на руках, как будто нимало не заботясь о том, что лицо его стало уже почти бордовым от прилива крови.
Не так в представлении Унельма должны были вести себя повешенные. Но главное – Рорри был жив, всё ещё жив.
Унельм бросился к нему, на ходу доставая нож. Бережно придерживая голову Рорри за волосы – иначе было никак, – перепилил верёвку подальше от узла.
Не трогать узел его учил Олке на одном из их многочисленных уроков. Узел многое мог сказать сыщику после – например, было ли самоубийство и в самом деле самоубийством, или только должно было казаться таковым?
Рорри был тяжёлым, куда более тяжёлым, чем Унельм ожидал – с трудом он медленно положил его на пол; голову – последней, мягко, осторожно.
– Давай. Давай…
Рорри смотрел мимо него – пустым, далёким взглядом человека, видевшего уже что-то такое, что недоступно было живым.
– Курт! Курт! Эй, посмотри на меня!
Кровь медленно отливала с лица Рорри, но он оставался тихим, безучастным – не хрипел, не дышал.
А потом он умер – тихо, спокойно закрыл глаза, будто уснул.
Унельм некоторое время сидел над ним, неосознанно вздрагивая всем телом. Вдруг он почувствовал, что слёзы текут у него по щекам – впервые кто-то вот так умер у него на руках, с тех пор как…
Он вспомнил другой день, и красные капли во мхе, похожие на кровь, и перемазанные соком пальцы, и белое, белое лицо с глазами, запрокинутыми в небо.
«Улли! Мы должны что-то сделать! Мы должны! Улли!..»
Он сморгнул слёзы, вытер лицо рукавом. Попробовал сделать Рорри массаж сердца, повдувал в его лёгкие воздух – он знал, чувствовал, что это не поможет, и всё равно честно пытался, уже зная, что пытается воскресить мертвеца.
Знал он и другое – Рорри Курт был мертвецом ещё до того, как сердце его остановилось, а последнее дыхание навсегда растворилось в воздухе у самым губ.
Его смерть была такой же неправильной, как смерть препаратора, напавшего на Унельма в тёмном переулке Нижнего города.
Следовало вызвать подмогу, сразу же, сейчас, но Унельм медлил. Он поднялся, машинально отряхнул колени от каких-то ошмётков с пола.
Унельм знал, что не найдёт предсмертной записки, и не нашёл. Он обшарил каждый угол – пусто, а ведь такие вещи всегда оставляют на виду.
Он искал чего угодно – обрывка записей, дневника, зловещей коллекции трофеев… Кругом были только запустение, мусор и мрак.
– Магнус, – прошептал Унельм тихо. – Магнус.
Это Магнус, любезно улыбаясь, протянул ему все нити, которые должны были вывести его на Строма. Магнус якобы в знак жеста доброй воли дал ему в руки «следопыта», уже точно зная, что он решит использовать его, чтобы проследить за ястребом.
Кем был этот человек, возникший из ниоткуда в приюте, преданном вскоре после этого огню, пожравшему все следы? Как он мог привести Строма на место преступления, заставить стоять над телом убитого юноши, словно дожидаясь прибытия Унельма? Как мог использовать Рорри?
Должно быть, об этом Унельм мог бы узнать подробнее – если бы, конечно, застал Курта живым.
Подозрение, нелепое, дикое, перерастало в уверенность и снежным комом катилось, подпрыгивая, под откос с горы – теперь не остановить.
Если Магнус использовал Рорри, каким-то образом убивал всех этих людей его руками, то теперь, посадив в крепость Строма, он мог и даже намеревался его устранить. Рорри не должен был поведать его секреты – никому и никогда, не должен был поведать, как именно с помощью Магнуса совершал все эти убийства так неуловимо и безжалостно.
Уже машинально Ульм продолжал искать – отодвигать столы и стулья, заглядывать под полуистлевшие салфетки, как будто приросшие к столешнице или полу… И под одной из них нашёл листок, исписанный инициалами. Теми самыми инициалами, которые видел пару раз нацарапанными на стволах деревьев в подлеске у самого Ильмора. Туда вместо школы частенько прибегали мальчишки постарше и, хвастаясь друг перед другом своей пьянящей смелостью, вырезали на коре имена бесчисленных Хельн, Малий, Велен…
«М. Л.».
Миссе Луми.
И чуть ниже – «М. Курт».
Под листком обнаружился набросок – неловкий, но старательный портрет. Унельм узнал робкий взгляд Миссе, нежность её лица. К рисунку была приколота ленточка, расшитая перьями и бисером – одна из десятков ленточек, которыми Луми украшала волосы и запястья.
Он был влюблён в неё всерьёз, бедняга. Он примерял свою фамилию к её имени, может, действительно мечтал о том, как однажды, когда служба будет позади, сделает её своей женой.
Ульм вспомнил робкую, нежную улыбку Миссе Луми, и внутри что-то сжалось от боли. На миг ему так отчаянно захотелось, чтобы всё было именно так. Домик где-то на окраине, Рорри и Миссе, оба улыбчивые, спокойные. Реабилитация у обоих прошла успешно. Быть может, у них даже есть дети – самые обычные дети, светловолосые, с робкими и нежными улыбками…
Ульму не хотелось снова смотреть на мёртвого Рорри, распростёртого на полу. Он вдруг подумал: если всё так, как кажется, то он сам, пришедший сюда, определённо не входил в планы Магнуса… человека достаточно могущественного, чтобы каким-то образом помогать Рорри совершать все эти преступления, а потом сунувшего его в петлю.
В глубине души Унельм не сомневался: теперь он знает истину… пусть это нужно было ещё доказать.
Но для начала – убраться отсюда, и поскорей. И вызвать всё же подмогу – потому что, убийца ли, убитый, или и то и другое сразу, Рорри Курт всё равно не должен лежать здесь вот так, будто сломанная кукла посреди темноты и запустения.
Унельм вышел из комнаты, и только тогда заметил, что всё ещё плачет.
Ночь прошла как в тумане. Приехали охранители, вслед за Унельмом обыскали, а после запечатали квартиру Рорри. Самого Курта увезли – за ним с командой кропарей приехала Вирна, заспанная, растрёпанная и всё равно красивая.
Завидев Ульма, она заулыбалась:
– Приятно увидеть знакомое лицо, когда вызывают по такому дерьмовому поводу.
Он слабо улыбнулся в ответ.
– Ты здесь, чтобы увести его на обследование, вскрытие, что-то вроде того?
– Что?.. Нет, ничего такого. Обычный протокол – препаратора должны готовить к погребению кропари, это вопрос безопасности. Мир и Душа знают, как поведут себя препараты в его теле теперь, когда оно их не питает. А что? Почему ты спросил?
Он покачал головой:
– Сейчас нет времени, но, в общем, мне нужно кое-что проверить. Его ведь не сразу похоронят, так? У меня есть время поговорить с Олке?
– Три дня по протоколу, да. Не волнуйся, его будут хранить на холоде. Мои ребята своё дело знают – сейчас допишу протокол, и поедут.
Она говорила просто, буднично – конечно, всё это было её работой, и всё равно ему стало не по себе.
– Судя по всему, перед смертью у бедняги основательно поехала крыша, – заметила она, оглядывая жилище Рорри. – К сожалению, это случается. Олке, наверное, рассказывал тебе немало таких историй…
– О да. Немало. Слушай, Вирна… Если он и вправду сошёл с ума, то, может… В общем, я застал его ещё живым, но… как будто не совсем. Можно спросить у тебя – может, ты знаешь, что это могло быть?
Она кивнула, и он подробно рассказал ей обо всём – плавных движениях рук, медленном, спокойном взгляде… Она слушала его, хмурясь, а потом покачала головой.
– Не в обиду, Гарт, но, может, тебе стоит пойти и хорошенько выспаться. То, о чём ты говоришь, ни на что не похоже. Ты уверен, что парень не был уже мёртв, когда ты пришёл?
Он медленно кивнул:
– Спасибо. Думаю, ты права. Я так и сделаю.
Следующим утром он сидел напротив Олке, сам себе казавшийся непривычно тихим, жалким.
Олке нахмурился, выслушав его сбивчивый рассказ:
– Дополнительное вскрытие?.. Гарт, я не понимаю. Мытщательно изучили место смерти. Я и Вирна, мы оба осмотрели узел, петлю. Нет причин сомневаться – Рорри Курт сам надел петлю на шею, сам затянул узел. Даже табурет подтащил сам – на нём следы его пальцев. Это самоубийство… Самоубийство препаратора – не первое, не последнее. В газетах о таком не пишут.
– Я, наверное, плохо объяснил, – пробормотал Ульм. – Я думаю, всё это касается нашего дела. Строма… Я думаю… Господин Олке, я думаю, что ошибся.
Сказать это вслух оказалось проще, чем он ожидал, и Унельм вздохнул с облегчением – а потом наконец решился посмотреть Олке в глаза.
Тот мягко улыбнулся.
– Видимо, пришло время для ещё одного урока, Гарт. Наступает момент, когда дело нужно отпустить – принять, что всё сделано. Прямо сейчас мы с охранителем занимаемся Стромом, и я тебе скажу, масштабы того, что он скрывал, огромны. Контрабанда никогда меня особо занимала, но это, – глаза Олке блеснули, – это начало занимать даже меня. Мы пока не нашли, где он прячет всё то, что годами расхищал у Кьертании – если, конечно, верить косвенным уликам, но когда найдём… – Олке осёкся. – Твои сомнения понятны, Гарт. Ты знал его, и теперь тебе не по себе.
Ульма передёрнуло – Олке просто и буднично говорил о Строме в прошедшем времени.
– …Но ты не виноват. Виноват убийца – мы с тобой только служим истине. Ты отлично поработал, парень – перестань себя грызть. Впереди ещё много работы – пока люди впускают в свои сердца зло, нашей службе нет конца. А сейчас – отдыхай. Но не забудь: я жду подробного отчёта…
– Я готов дать его сейчас, – тихо сказал Ульм. – И тогда… думаю, вы со мной согласитесь.
Он рассказал обо всём: о Магнусе, его помощи, таинственном устройстве, неправильной смерти препаратора в Нижнем городе.
Унельм не смог заставить себя заговорить только о том, как рылся в сумке наставника, читал его записи.
Да и зачем? Наставник и без того в нём разочаруется.
Лицо Олке казалось непроницаемым, а потом он моргнул, будто приняв решение.
– Гарт, – голос его звучал неожиданно мягко, – то, что ты прибег к помощи человека со стороны, посвятил его в наши дела… неприемлемо. Думаю, ты и сам это понимаешь… И я рад, что ты решил рассказать мне о своих делах с этим… господином Магнусом. Твои награды не отменят того, что за это положены штрафы и взыскания внутри отдела. Мы вернёмся к этому позже. Но всё это не отменит того, что дело закрыто…
– Но, господин Олке, то, что он умер прямо перед тем, как я пришёл… Разве это…
– Парень, ты не поверишь, сколько совпадений я повидал за время своей службы. Сколько смертей препараторов… Неправильность, о которой ты сказал… Ты сам говоришь, что задумался о об этой «неправильности» только после чужих слов – слов ребёнка. Когда погиб этот Галт, ты был в шоке, кроме того, избит. Что до Рорри Курта… Ты не привык видеть смерть. Вирна – профессионал. Она бы заметила, если бы хоть что-то с Куртом было неладно. Поверь, парень, всё проверено и перепроверено. У нас нет оснований запрашивать дополнительное исследование тела. Стром пойман на месте преступления. Судя по масштабам контрабанды, он мог годами вынашивать планы, направленные против Химмельнов… А молодые динны – будущие главы домов, одна из опора их власти. Если я прав, мы найдём ещё много интересного, потянув за эту нить. Но с тебя хватит, Гарт. Твой вклад неоценим. Я не ошибся в тебе. Ты действительно талантливый сыщик и, я уверен, в будущем раскроешь ещё немало дел. Но чтобы так и случилось… не позволяй первому же сложному, запутанному, тяжёлому делу выбивать тебя из колеи. Отдохни. Ты это заслужил.
Унельм кивнул механически, деревянно.
Время утекало сквозь пальцы. Он думал о Рорри, лежавшем сейчас в темноте и холоде.
Три дня.
После этого тело Рорри упокоится на кладбище препараторов. Ничего не останется. Стром проведёт остаток дней в Каделе – а может, и того хуже.
– …кроме того, всё сходится. У Эрика Строма нет алиби. Показания охотницы не в счёт. Более того, в одну из ночей убийств его видели на улице неподалёку от места преступления. Единственное, что выбивается из общей картины, – анализ кропарей. Говорят, его кровь не выглядит так, будто он много взаимодействовал с ненейтрализованными препаратами. Но способности Строма всегда выходили за пределы понимания. Видимо, его организм оказался более выносливым, чем можно было ожидать.
– Видимо, да, – сказал Унельм.
Теперь он знал, что делать – только бы успеть.
Тем же вечером он встретился с Луделой – она явилась к нему сразу же, получив письмо.
– Я захватила лекарства на случай, если тебя опять отделали, но выглядишь неплохо.
– Как и ты, красавица из Химмельборга – но это куда менее удивительно.
– Что ты хотел? Мел, знаешь ли, начал бубнить из-за того, что я частенько к тебе захаживаю, – она кокетливо взмахнула ресницами. – Но я ему сказала, что тебе просто наверняка, как всегда, нужна моя неоценимая помощь.
– Ты как в воду глядела, Лу. – Он изложил ей суть своей просьбы. Она слушала внимательно, а потом кивнула:
– Думаю, я могла бы взять этот анализ, могла бы даже его расшифровать… Допуска у меня нет, но…
– …ты, разумеется, выкрутишься, – закончил он, и она хитро улыбнулась.
– Разумеется. Я перед тобой в долгу, красавчик из Ильмора, – она игриво толкнула его коленом. – Как-нибудь нам нужно будет придумать, как бы мне вернуть тебе весь этот долг сполна, что скажешь?
– Как-нибудь – непременно, – он похлопал её по руке жестом доброго дядюшки и, конечно, не мог не заметить, как погасла её улыбка… Но ничего не мог с этим поделать. – Сколько времени тебе нужно?
– Не меньше недели.
– Недели?!
– А что ты хотел? У меня в распоряжении нет личной лаборатории. Мне придётся делать всё в составе общей очереди. Хорошо ещё, что у меня есть полезные знакомства, а то пришлось бы господину Строму ждать две или три.
Пришлось согласиться – что ещё ему оставалось?
Ястребу Сорты придётся побыть в крепости ещё немного. Но если он невиновен, если они и вправду угодили в неведомо как раскинутые сети Магнуса, Унельм искупит свою вину.
Только на следующий день, прямо накануне встречи с Омилией, которую он так долго ждал, ради которой столько старался, он узнал от Вэла – «по большому секрету», – что Эрик Стром приговорён к смерти, и через неделю приговор будет приведён в исполнение.