Он отправился в Нижний город следующим же вечером – слишком боялся передумать. Унельму вообще не нравилось бояться. Деньги – не слишком много – он зашил в небольшой мешочек и спрятал на груди под рубашкой. Револьвера у него не было, но идти совсем без оружия не хотелось, и во внутренний карман – туда же, где хранилось несколько писем из дома на удачу и всякая всячина для фокусов – он положил маленький, но острый нож в чехле из хаарьей кожи.
Идти днём, наверное, было бы куда менее опасно, но непонятно было, как отвертеться от службы. Отдел Олке которую неделю работал без выходных. Унельм привык к кофе и, перед тем как отправиться в Нижний город, выпил несколько чашек – теперь его ощутимо потряхивало от волнения.
Оделся он, как советовала Лудела, просто – новую кожаную куртку, которой очень гордился, оставил дома, и вместо неё выбрал ту, что купил сразу после переезда в Химмельборг. Тогда, впрочем, и она казалась ему очень даже ничего. Он даже на первую встречу с Омилией её надел, думая, что выглядит отлично. В сумку Ульм спрятал свитер и пару тёплых носков – к холоду уроженец окраины привык относиться серьёзно.
До окраины Нижнего города он доехал на поезде, а потом пару часов просидел в невзрачном кабаке, от души надеясь, что Олке сейчас не до него, и он никогда не узнает, где именно его помощник провёл ночь.
Богатые наследники знатных семей бывали в Нижнем городе с охраной – но бесспорно на свой страх и риск. Волновались ли они так же, как он сам? Что вообще манило их туда? Желание пощекотать нервы? Объяснение не хуже прочих – с учётом того, что в повседневной жизни никто из них не рисковал ни дня…
Все эти нити сплетались в клубок Нижнего города. Оставалось найти хоть один кончик – и потянуть за него, не намотав по ходу дела одну из них на собственную шею.
С чего вообще он взял, что ему это удастся? Унельм тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли, и расплатился по счёту. Пришла пора идти в «Хлад» – а там, быть может, с него взыщут куда дороже.
Унельм пошёл по улице владетельницы Аделы, длинной и извилистой, переходивший из Храмового квартала в Южный предел, а потом постепенно перетекающей в Нижний город. Он очень ясно почувствовал этот переход – как будто, плавая, попал в бьющий со дна ледяной ключ. Дело было и в воздухе – становилось всё холоднее, и в том, как стремительно менялся облик стоявших по обе стороны улицы домов. Они словно сгорбливались, пошатываясь, припадали друг к другу в попытках удержать равновесие, складывались, как колода во время фокуса.
Люди, попадавшиеся ему навстречу, были одеты не в лёгкие накидки или плащи – в куртки, отороченные свалявшихся мехом, кожаные или набитые пухом. Охранителей становилось всё меньше, зато пару раз Унельм заметил на поясе или под курткой у прохожих оружие.
Темнело – и дело было не только в том, что прошло уже несколько часов после заката; просто валовые фонари на улице горели сперва через один, а после погасли вовсе. В одном из переулков, куда решился наконец свернуть Унельм, было совсем темно.
Ульму стало страшно и весело разом. Идя по узким улочкам, тёмным, зловонным – люди здесь не утруждались поиском урны, когда хотели что-то выбросить, – он представлял себе, что улетел таки из Кьертании и прибыл в Рамаш. Как-то так он и представлял себе его беднейшие кварталы – люди там, как писали в книгах, спали в коробках и мыли детей водой из луж. Не будь здесь так холодно, воду из луж, может, и пустили бы в ход. Пару раз, несмотря на поздний час, Ульму попадались стайки детей, визжащих, как дикие коты, катающих друг друга в грязи. Имелись и бездомные – палатки из грязных ковров лепились кое-где прямо к стенам домов или стволам вековых деревьев, явно не поваленных местными на растопку только потому, что свалить такое, не повредив дома и заборы вокруг, было невозможно. Но вот ветки деревьев тут и там были отпилены или срублены – представить себе такие голые и осквернённые стволы посреди Сердца города или других богатых кварталов было невозможно.
Но каким это место точно не было, так это унылым. Казалось, каждую свободную поверхность покрывали рисунки – и смешные, и неприличные, и неожиданно красивые. На длинном приземистом здании расправил крылышки, прорисованные до каждой прожилки, белоснежный мотылёк, на соседнем очень грубо намалёванная женщина с замазанным ртом кричала: «Не молчите».
Из-за плотно закрытых дверей кабаков, подсвеченных фонариками и валовыми огоньками, доносилась музыка – рассыпчатая, неподвластная законам ритма. Поначалу от этой какофонии уши закладывало – но вскоре Ульм начал ощущать, что в ней есть своеобразная прелесть.
Здешних людей тоже невозможно было представить за пределами Нижнего города. Ярко накрашенные женщины – меховые куртки, но тонкие чулки – мужчины в тёмных капюшонах, надвинутых на лоб, сильные, крепкие, быстрые. Даже просто стремительно проходя мимо, каждый из них казался опасным.
Вообще в людях тут было что-то животное. В том, как смело целовались парочки, жавшиеся друг к другу в тёмных закоулках, невзирая на холод, в том, как, вывалившись кубарем с порога одного из кабаков, двое молодых мужчин вдруг вцепились друг другу в горло, а уже спустя пару минут, украшенные синяками и кровоподтёками, дружески приобнявшись, вернулись назад.
И – это было уже неприятно – Унельм чувствовал, что в нём мгновенно различили чужака. Никто не глазел на него открыто, но он ощущал прикосновения взглядов, и от них делалось холоднее, чем от здешнего ветра, пронизывающего до костей.
Ульм понимал: если он и дойдёт сегодня до «Хлада», то только потому, что ему позволят дойти.
Ему позволили.
Он следовал карте улиц, нарисованной Луделой и затверженной наизусть. Остановился всего раз – найдя подворотню понадёжнее с виду, надел свитер и шерстяные носки. От губ поднимался пар, зябли пальцы, и кое-где на земле стали попадаться тонкие ледяные паутинки, хрустящие под ногами. Ульм понял, что успел отвыкнуть от настоящего холода. Не то чтобы он по нему скучал.
Нервы были натянуты до предела, и он старался глядеть смелей и улыбаться уголком губ – так уверенно и нахально, как если бы шагал по главной улице Ильмора. Он начал насвистывать одну из старых песен, что пели когда-то они с Сортой и Гасси, строя снежный дом в лесу, и ему стало легче.
– Я – Унельм Гарт, – пробормотал он тихо, себе под нос. – Бояться – это не моё. – И тут же вскрикнул – кто-то сильно ткнул его под колено. Обернулся – за спиной у него стоял, нагнув голову к земле, крупный чёрный пёс с разорванным ухом. Ухо торчало вбок, придавая ему и побитый, и залихватский вид одновременно.
Ульм рассмеялся – и с досадой, и с облегчением, и бросил псу сухарь из кармана. Тот набросился на него так, словно перед ним была отбивная, и Унельм заметил, как худ он под лохматой шкурой – в проплешинах шерсти виднелись натянувшие кожу рёбра.
Ульму стало грустно – как всегда, когда он видел что-то дурное, с чем ничего не мог поделать. И, как всегда, он ускорил шаг, оставляя это дурное позади и гоня прочь тягостные мысли.
Наконец он вышел к двухэтажному кабаку – должно быть, на втором, как везде, размещались комнаты для свиданий. Вывеска, покачивающаяся над входом, была такой древней, изъеденной ржавчиной, что он нипочём не разобрал бы на ней надпись «Хлад», если бы не знал, что именно ищет. В окошках нижнего этажа, заделанных разноцветными стёклами всевозможных размеров и форм, призывно горел тёплый свет. Из открытой двери доносились крики, смех и скверная музыка.
Сам дом был будто составлен из множества разномастных щитов, досок, заплат; где-то выкрашен красной краской, где-то – зелёной, потускневшей от влаги. Часто ли здесь шёл снег? Ульм вспомнил рассказы Луделы о том, как Химмельны позволяли настоящему холоду прийти сюда, и вздрогнул. Как бы ни были сильны и безбашенны жители Нижнего города, с таким врагом никому не под силу сладить.
Ему пришлось посторониться, пропуская шумную ватагу, вывалившуюся из «Хлада», – пятеро парней, пара девчонок. Вопя, хохоча, налетая друг на друга, они скрылись в одном из ближайших переулков, и сразу вслед за тем до Унельма донеслись звуки то ли драки, то ли приставаний. Девчонки, впрочем, визжали кокетливо, а не испуганно.
Вслед за ними из кабака вышли трое мужчин – Унельм посторонился, пропуская их. К счастью, они на него не глядели – были слишком увлечены разговором.
– Да по мне что б они, владетели эти, в Стуже околели…
– Но не Белый мотылёк. Этот – другое дело.
– Мне сказывали, у него на нас большие планы. Сказывали…
– Людей послушай, так он и в рог Беролана голым задом протрубит. Ты слушай больше.
В Сердце города такого не услышишь. Но размышлять об этом – как и о неведомом Белом мотыльке – времени не было.
Стоять вот так, у всех на виду, не стоило – Ульм выпрямился и вошёл в «Хлад».
«Тебе нужен человек Веррана, – говорил ему Магнус, – любой, отмеченный им. Татуировка в виде морды вурра на руке, иногда на лице. Постарайся на ввязаться в неприятности, пока не найдёшь».
Чад, грохот и запахи «Хлада» ослепили и оглушили его – а он-то думал, что Парящий порт приучил его к злачным местам. Но деваться было некуда – Унельм заработал локтями, вдыхая ароматы лука, пота, дешёвого снисса, плохого табака… Над головой у него крутился огромный шар, обклеенный разноцветными стёклышками. Он отбрасывал пёстрые блики на гигантские старые бочки, заменявшие здесь столы, фигуры пьющих, болтающих и танцующих, длинную стойку, у которой толкались люди обоих полов и всевозможных возрастов. Кажется, здесь не принято было оставлять детей за порогом кабака – иначе Унельм не мог понять, что здесь забыли шнырявшие тут и там мальчишки и девчонки с голодными глазами и грязными руками.
– Ищешь неприятностей, сынок? – спросил его из-за стойки здоровяк в распахнутом кожаном жилете, расшитом бисером и мелкими птичьими косточками. Таких усов, как у него, Унельм прежде не видывал. Но татуировок вурра на нём не приметил – как и на всех, мимо кого он сюда пробирался. Но отчаиваться было не в его характере – и, улыбнувшись кабатчику, он уже знал, что делать.
– Только дешёвой выпивки, – сказал Унельм и развёл руками. – Правда, заплатить мне нечем.
– Тогда лучше сразу выметайся, – дружелюбно посоветовал здоровяк. – Оно ведь куда лучше, чем с разбитой мордой, а она у тебя вроде пока ничего.
– Оно конечно, – согласился Унельм, – но я подумал, может, я на выпивку заработаю?
– Работников хватает. Так что… – здоровяк осёкся, увидев, что Ульм достал из кармана колоду карт. – Так ты игрок?
– Не совсем. – Унельм понимал, что второй попытки не будет, и начал с самых эффектных трюков из своего репертуара. Пустил карты веером у себя над головой, из одной руки в другую – один раз, ещё. Разговоры у стойки не прекратились – но как будто стали тише. Ульм почувствовал на себе взгляды – и заставил карты заплясать над столом.
– Загадаете карту, если хотите увидеть немного магии?
– В Нижнем городе в магию не верят, – буркнул здоровяк, явно заинтригованный. – Ну, предположим, туз щитов.
– Как угодно! – Унельм хлопнул в ладони, заставляя колоду затрепетать, как стаю птиц – а потом быстрым, змеиным движением, которое он отрабатывал много месяцев, пока Гасси и Сорта на стенку не полезли, вытащил карту из-под ближайшего кувшина.
– Туз щитов! – сказал здоровяк, недоверчиво глядя на Ульма. – Что за дьявол. Давай-ка ещё раз, малец.
– Хорошо, но если снова выйдет – ставите мне выпивку.
– Ладно уж, налью, – тот усмехнулся и отложил в сторону не самую чистую тряпку, которой протирал до того не самый чистый стакан.
Унельм справился во второй раз, а потом в третий – и, спиной почувствовав, что теперь куда больше взглядов в кабаке приковано к нему, выпустил в воздух над своей головой вихрь лент, белых и синих, а затем достал одну из них из рукава высокой красивой девушки, глазевшей на него из толпы, и с поклоном вручил ей. Девушка восторженно ахнула и захлопала в ладоши – а вслед за ней захлопали и другие. Редкие хлопки – но с чего-то надо было начинать, и Ульм удвоил усилия.
Он залпом выпил дешёвый снисс, налитый здоровяком, и показал им «двойную бабочку», а потом «исчезнувший химм» и «призрачный цветок». Про цветок он был совсем не уверен – этот трюк получался не каждый раз, но сегодня удача была на его стороне и, после того как извлечённый из кармана синий бутон, казалось, растворился в воздухе, к нему наконец оказалось приковано внимание каждого в зале.
Ульм представил себе выражение лица Лу, больше всего предостерегавшей его именно от излишнего внимания – но что может пойти не так, если он во всеуслышание заявил, что денег у него нет даже на дешёвый снисс?
Продолжая своё импровизированное представление, Унельм без помех разглядывал людей в «Хладе» – мужчин, женщин, молодых, старых. Пробежал по не самым чистым личикам детей, глазевших на него, разинув рты, по заинтересованным девушкам – некоторые были очень даже ничего, несмотря на слишком яркую краску на лице и поношенные наряды, – по мужчинам… Может, среди них были и препараторы, но до сих пор он не видел ни одного разъёма, ни одного разноглазого лица.
Знак вурра, знак вурра.
– Прекрасная динна, позвольте ваш платок! – Ульм с поклоном обратился к крепкой старухе, курившей зловонный табак и напомнившей ему Мем, и люди в зале одобрительно захохотали, заулюлюкали. Старуха тоже хохотнула и вытянула из кармана серый лоскут, явно видавший лучшие дни.
– А теперь внимание. Никакого обмана, видите?
Если бы ему не надо было постоянно высматривать вурра, Ульм получил бы куда больше удовольствия от этого выступления. Сбылась мечта его детства – он выступал перед толпой незнакомцев, и их взгляды были прикованы к нему.
А потом… есть. Ульм наконец заметил чёрную морду вурра на руке худощавого мужчины, внимательно наблюдавшего за ним, стоя у притолоки – не слишком близко, но и не далеко.
Теперь – не упустить.
– Раз, два, три… о, что это тут у вас? Нет-нет, возьмите своей рукой, а то мне опять скажут, что я дурю честных людей. Кто-нибудь может объяснить, почему мне постоянно так говорят?
Новый взрыв смеха – а потом одобрительный возглас старухи.
– Ну даёшь, парень. Молодец!
Люди в Нижнем городе оказались совсем не такими страшными, как он ожидал. Они так же, как и любые другие люди, смеялись, удивлялись и любили чудеса.
Унельм поклонился, и некоторые из них заворчали – кажется, хотели, чтобы фокусник продолжил. Краем глаза Ульм заметил, что один из мальчишек – крохотный, с виду лет десяти, с тонким бледным личиком – продолжил жадно глазеть на него, даже когда все остальные перестали.
Глаза у мальчика были совсем не детские, печальные, пытливые, умные, и если бы Ульму не нужно было как можно скорее найти того худощавого, с татуировкой, он бы, наверно, остановился с ним поболтать.
– Э, не спеши, – здоровяк ухватил его за рукав. – Дай налью тебе ещё. Как тебя звать? Я тебя раньше тут не видел.
– Гасси, – сказал Унельм быстро – ответ был у него наготове. – А тебя?
– Гул. Меня тут все знают. А вот ты откуда такой взялся?
– Я то тут, то там, – неопределённо отозвался Ульм, стараясь высмотреть худощавого. – Но мне, наверно, пора…
– Заходи ещё, – предложил здоровяк, подвигая к Унельму стаканчик снисса, который, конечно, пришлось с благодарностью осушить, – а то у нас тут скучно стало. Раньше иногда песни пели, такая к нам красотка ходила играть, но теперь не частит, и весело стало, как на кладбище.
– С девками вечно так, – прокаркала старуха, та самая, у которой он одалживал для фокуса платок, – пока есть, к кому бегать, они тут как тут – а как нету интереса, нету и музыки… А как пела, как пела! Даже я плясала, а у меня на левой ноге давным-давно три пальца отмёрзли… – горестно качая головой, старуха хорошенько приложилась к кружке и что-то забормотала себе под нос.
– Не обращай внимания, – посоветовал Гул. – Но про зайти – это я взаправду. Зайдёшь ещё, устроишь такое – я тебя и покормлю, и наливать буду весь вечер. А если придёт много народу поглазеть на тебя, так, может, и монета-другая перепадёт. Ну что, по рукам?
– Я буду рад, – сказал Унельм, вскакивая с места – худощавый устремился к выходу, – до встречи!
Может, Гула и удивило, что тот так быстро покидает «Хлад», но Унельма никто не задерживал.
Пробираясь сквозь толпу и стараясь не упустить худощавого из виду, Ульм думал о Томмали – она пела прекрасно и бывала в «Хладе», а теперь, по словам Гула, больше здесь никто не поёт. Речь шла о Томмали, наверняка о ней. Должно быть, она, как и другие препараторы, стала избегать появляться в Нижнем городе после шумихи вокруг убийств… Почему вообще она приходила сюда? В отличие от того же Строма, она, судя по архивам Олке, никогда не попадала под прицел отдела в контексте дел, связанных с контрабандой или незаконной торговлей… А ею, в том или ином виде, грешили многие препараторы. Томмали или была очень осторожной, или…
«Пока есть к кому бегать» – так сказала старуха… Выходит, у Томмали был здесь любовник? У красавицы, выступавшей во дворце и главном городском театре, любовник здесь, в Нижнем городе?
Почему бы и нет. Приходит же Омилия в дешёвые гостиницы, чтобы поиграть с ним в сут-стук. После такого во что угодно поверишь.
Но об этом он подумает после – после того, как поговорит с Верраном.
Выбежав на улицу, где стало, кажется, ещё холодней, Ульм в растерянности остановился. Худощавый вышел из «Хлада» только что, а теперь его не было видно – исчез, как одна из его карт.
Наугад Ульм сунулся в один переулок, другой – и там, сразу как он пересёк границу между тусклым светом и тьмой, кто-то сильный ухватил его за шиворот и чувствительно приложил об стену – а затем Ульм почувствовал прикосновение холода к своему горлу.
– Ну и что тебе угодно, фокусник? – прошипел нападающий, и, скосив глаза, Унельм, несмотря на мрак, различил на руке, сжимающей его, контур вуррьей татуировки. – Что ты вынюхиваешь, м? Что высматриваешь?
Он худощавого разило луком, оттопыренные уши напоминали крысиные. Унельм дёрнулся, и нож прижался сильнее.
– Не дёргайся, или…
Вдруг Унельм почувствовал, что в переулке, кроме них двоих, есть ещё кто-то. В плотной клубившейся тьме за плечом человека Веррана как будто стало холоднее. Ульм не слышал ни чужого дыхания, ни голосов, но вдруг ощутил липкий ужас… Ужас зайца, понявшего, что хищник рядом – сильный, жестокий, опасный… и самое главное – куда более удачливый зверь, чем он сам.
И этот ужас не был связан с напавшим на него человеком.
А он вдруг отступил – почти сразу после того, как хватка худощавого ослабела, а Ульм обнаружил, что на все лады шёпотом повторяет пароль, который передал ему Магнус.
«Белый и тишина».
– Белый и тишина…
– Да понял я, понял. Ты что, припадочный? – теперь худощавый поглядывал на него с опаской. – Я так и подумал, что ты к Веррану пришёл, но надо ж было убедиться. Я тебя поцарапал, кажись, слегка, не обессудь. Сам понимаешь, служба, – он небрежно подцепил рукав Ульмовой куртки, открывая разъём, – это святое. Ну, идём.
Унельм одёрнул рукав и, пошатываясь, пошёл за худощавым. На шее выступили капли крови, но сил стереть их не было. Его всё ещё потряхивало, руки дрожали, голова кружилась, как от голода… Что это было? То, другое во мраке…
Они вернулись к «Хладу», прошли мимо него, и уже скоро Ульм запутался в узких улочках Нижнего города. Кажется, здесь Луделина карта – не настолько детализированная – оказалась бы бесполезна, так что отставать от человека Веррана было нельзя.
Они шли, наверное, около получаса, темно было, как у вала в брюхе, а случайные прохожие, один другого неприветливей с виду, появлялись, как будто из ниоткуда. От радостного возбуждения после выступления в «Хладе» не осталось и следа, и страх всё ещё подрагивал где-то в животе. Может, его и вправду мутит от голода. Может быть, дело именно в этом.
Они остановились у небольшой дверцы со смотровым окошком в сплошной стене высотой в пару этажей, над которой виднелись верхушки лысоватых деревьев. Худощавый – имени своего он не назвал, а Унельм решил не спрашивать – несколько раз постучал. Появившийся в окошке внимательный синий глаз несколько минут изучал его, потом Ульма – а затем дверь открылась, впуская их.
Привратник – гора мускулов, цепкий взгляд – ощупал Унельма, забрал нож.
– Это побудет здесь. Проходите.
– Не глазей, – буркнул худощавый. – И пошевеливайся.
Справедливое требование, но Унельм всё равно смотрел во все глаза. Обитель владетеля Нижнего города и вправду чем-то напоминала дворцовый парк – вот только вместо аккуратно подстриженных кустов чахлые остовы деревьев, вместо фонтанов с разноцветными подсвеченными струями – садовый ручей, отороченный прибрежной осокой, подёрнутой инеем.
В глубине тёмного сада, лишь кое-где освещённого валовыми фонарями, стоял особняк, который был вполне под стать иным домам знатных диннов. Чёрный гранит, каменное кружево, кованые украшения на сточных трубах… Снаружи и представить было невозможно, что в Нижнем городе возможно что-то подобное – совсем рядом с улочками, по которым бродили голодные псы и грязные дети.
Если Верран так богат, зачем вообще он поселился здесь, а не в Верхнем городе или Сердце Химмельборга? Ульм вспомнил слова Луделы о том, что в Нижний город невозможно хотеть вернуться. Что ж, вероятно, человек с деньгами может очень неплохо устроиться где угодно… Может, Веррану даже вольнее живётся здесь, вдали от взглядов так называемых порядочных людей – и охранителей.
У дверей особняка со скучающим видом стояли трое вооружённых людей – ещё нескольких Ульм заметил, пока шёл за худощавым по коридору.
– Без фокусов, не то отсюда не выйдешь.
Унельм хотел было пошутить, но передумал.
Его привели к чёрной высокой двери.
– Можешь заходить, – сказал хуощавый. – О тебе сообщили. Говори быстро, по делу. Господин Верран – занятой человек. В глаза не смотри… Он этого не любит.
Унельм не успел ответить – худощавый толкнул его в спину, и дверь за ним закрылась.
Ульм очутился в полумраке – едва мерцали на стенах валовые светильники, на большом столе из чёрного дерева горели свечи. Над камином Унельм заметил кусок хаарьей печени. Печати владетеля на нём не было.
Очертания предметов в комнате едва угадывались – тяжёлые шкафы на гнутых ножках, глубокие кресла, невысокие чайные столики. Здесь было тепло, даже жарко, и Унельм расстегнул куртку, жалея, что не может снять свитер.
Хозяин комнаты сидел в самом большом кресле, утопая в нём. Мужчина лет пятидесяти с длинными седыми косами, с носом, явно ломанным не один раз, в очках с чёрными стёклами – непонятно было, какой прок от них в и без того тёмной комнате. Он курил длинную сигару, и только долгие часы, проведённые в компании Мем, помогли Унельму не закашляться. Одет Верран был в чёрную шляпу с широкими полями и чёрный же камзол, расшитый золотой нитью – никогда прежде Ульм не видел, чтобы кто-то одевался так богато у себя дома.
– Ты знал пароль, – сказал мужчина низким глухим голосом, обойдясь без приветствия. – Что тебе нужно? Не советую лгать.
– Спасибо, что согласились поговорить, – сказал Унельм, глядя себе под ноги. Мужчина за столом был опасен, эта опасность витала в воздухе, и шутить с нею не следовало. – Вы, наверное, слышали об убийствах в…
– Разумеется. Дальше.
– Я ищу того, кто это сделал. Я знаю, что убитые бывали в Нижнем городе… Мне сказали, вы можете помочь… И вот я здесь.
– Вот как. – Верран выпустил облако едкого дыма, поморщился – подняв взгляд, Ульм заметил это и вновь поспешно опустил глаза. – Что ж… Убитые мальчишки и вправду бывали в моих владениях… если бы их убил кто-то из здешних, я бы знал. Если бы это было так… ты что же, хотел бы, чтобы я предподнёс его голову Охране в подарок?.. В знак того, как я ценю наше долгое и плодотворное сотрудничество?
Верран молчал, и Унельм решился сказать:
– Я знаю, что такое уже случалось. Вот и подумал… кто, как не вы, мог бы сделать это снова?
Унельм почувствовал улыбку Веррана так, будто видел её собственными глазами.
– О да. Мог бы. Но, увы… Его убил препаратор… один из твоих друзей, не так ли? И всё же ты здесь.
Унельм кивнул:
– Я был в «Хладе». Мне нужно узнать, кто продавал и покупал глаза ормов в последнее время… Если узнаю, смогу выйти на след убийцы и понять, как он был связан с жертвами. Почему выбрал именно их…
– Выбрал? – Верран тихо засмеялся. – О, юноша… Думаешь, этот твой убийца действует с холодной головой? Выбирает молодых диннов, как товар в мясной лавке? Впрочем, неважно. Понять, как работает его голова – твоя забота. Что до глаз… Да, я могу помочь. Мне действительно известно, кто продавал глаза… и был настолько глуп, что частенько хвастал тем, какую большую партию ему удалось увести из-под носа у Кьертании.
Сердце Унельма дрогнуло, и он забылся – поднял взгляд.
– Правда? Спасибо!
– Глаза в пол! – рявкнул вдруг Верран, и Унельм почувствовал, как по спине покатилась капля пота.
– Простите.
– Я никому не помогаю просто так, юноша. Тут тебе не Сердце города. Чем холоднее, тем твёрже должны быть люди – иначе им не выжить.
– Я знаю, – решился сказать Унельм. – Я приехал с окраины.
– Вот как. Тогда ты тем более знаешь, как устроен мир, побольше многих дурней из Верхнего города. Ты, молодой охранитель…
– Я не…
– Я говорил не лгать мне, препаратор, – сказал Верран, и Унельм осёкся. – Ты окажешь мне услугу. Двоих моих людей вот-вот отправят в крепость…
Унельм вспомнил своё первое раскрытое дело в Парящем порту, схваченных благодаря нему контрабандистов… и понадеялся, что Белый Верран не следил за его лицом.
– …Их будут перевозить поездом – на окраину. В крепости, куда их везут, содержатся люди… Я не хочу, чтобы мои люди с ними встретились. То, что они знают обо мне, о моих делах… ценный товар не только на воле. Я хочу освободить своих людей, чтобы и они, и то, что они знают, были в безопасности.
– Я бы рад помочь, – осторожно произнёс Унельм. – Но не знаю как. Я…
– Знать не требуется, юный препаратор. Мне нужно только, чтобы ты заглянул в бумаги охранителей. Чтобы узнал, каким поездом, в каком вагоне, когда их повезут. И шепнул мне. Остальное сделают без тебя… О твоей роли в истории никто никогда не узнает… Взамен – получишь имя того, кто продал твоему убийце глаза. Идёт?
– Идёт, – ответил Унельм, потому что хорошо понимал: никакого другого ответа Верран не примет.
– Очень умно, юноша. Возвращайся с новостями для меня как можно скорее. У тебя неделя. Поспеши. Успеешь – будем друзьями. Не успеешь – узнаешь, что случается с тем, кого я называю врагом.
– Я успею, – ответил Унельм. – Спасибо вам. – Он не знал, как лучше попрощаться с Верраном, и решил неглубоко поклониться – так, как их в Коробке учили кланяться высокородным диннам. Кажется, «владетелю» Нижнего города это понравилось. Он тихо рассмеялся:
– Иди. И будь осторожен… чтобы никто не поломал тебя ненароком. Было бы так обидно… с учётом нашего уговора.