Начиналось всё не слишком хорошо.
Старое платье Веделы было широко в груди и узко в бёдрах. На каждом шаге Омилия ожидала услышать сочный звук ткани, рвущейся по шву. По крайней мере, плащ – не синий, не голубой, хвала Миру и Душе – самый обыкновенный, шерстяной, серовато-коричневый, сидел неплохо… Вот только ощутимо покусывал кожу сквозь тонкую ткань платья.
– Как ты в этом ходишь?
Ведела невозмутимо пожала плечами:
– Он тёплый и удобный, пресветлая. Как сапоги?
– Жмут. Мне действительно нельзя надеть свои? Какие-нибудь попроще?
– Нельзя. Даже самые простые ваши сапоги стоят по меньшей мере тысячу химмов. Мои лучшие стоят пятнадцать. – Ведела говорила с ней, как с неразумным ребёнком, но в кои-то веки Омилии не хотелось спорить. Именно от служанки сейчас, как никогда прежде, зависела госпожа, и с этим нельзя было не считаться.
– Госпожа всегда зависит от служанки, – сказала Омилия вслух. – Сейчас я чувствую это с необыкновенной остротой. Напомнишь подарить тебе действительно красивые сапоги?
– Непременно, госпожа. Но в следующий раз, сбегая, надевать вам всё равно придётся эти.
Они обе шутили – и обе были напуганы.
– Ещё не поздно всё отменить, – заметила Ведела, словно прочитав её мысли. – Если пресветлая не…
– Пресветлая давно мечтает вырваться отсюда, – буркнула Омилия. – И это ведь всего на несколько часов. Утром буду на месте, как тиара в чехле.
– Как скажете, госпожа.
Некоторое время Омилия разглядывала пропуск, прикреплённый к плащу с внутренней стороны.
– Тут написано: «тридцать лет». По мне что, можно сказать, что мне тридцать?
Ведела улыбнулась:
– Конечно, нет, пресветлая. Но Мулли – надёжный вариант, поверьте. Ради денег она себе язык вырвет, а вы предложили много денег.
– Где она будет, пока мы будем снаружи?
– На кухне… Если желаете знать точнее – в мучном ларе.
– В мучном… Пять часов?
– Как я уже сказала пресветлой, Мулли действительно нужны деньги.
– Она там не задохнётся?
– Разве что от предвкушения доплаты. Не волнуйтесь за неё, пресветлая.
«Лучше волнуйтесь за себя».
Ведела не произнесла этого вслух, но угадать её мысли было нетрудно. Обе хорошо понимали, что, в случае неудачи, даже заступничество Омилии не спасёт Веделу от изгнания из дворца.
Впервые Омилия почувствовала, насколько привыкла к своей служанке, к тому, что может положиться на неё во всех – даже самых идиотских – авантюрах. Ведела стала ей почти подругой. Заменить её будет непросто…
– Не будем волноваться. Ведь мы всё продумали, не так ли?
– Да. Мулли взяла две смены, она так часто делает. В промежутке идёт домой, чтобы три часа поспать. Потом возвращается. Стражи не будут заглядывать под каждый капюшон выходящей служанки… Вернуться во дворец может оказаться куда труднее, чем выйти из него… Но у ворот будет брат Велы. Она сказала, что он не будет особо усердствовать. Денег он получил не меньше, чем Мулли…
– Не думала, что всех здесь настолько просто купить, – сказала Омилия, нервно кутаясь в колючий плащ. – Что будет, если кто-то захочет прирезать нас всех во сне?
– Такая услуга может быть оказана только и единственно вам, пресветлая. – Ведела говорила спокойно, но кончики ушей у неё покраснели. – Не думайте, что…
– Да брось, Ведела. Ничего такого я не думаю. – Но она была не вполне честна.
– Я сказала им, что вы мягки сердцем и сострадаете всем своим подданным, – сказала Ведела после минутного колебания. – Что вы хотите один-единственный раз выбраться в город, за пределы дворца, без охраны и сопровождения, дабы… Дабы узнать, как на самом деле живут ваши люди. Дабы помочь им, поддержать в горе и бедности, когда взойдёте на верхний трон.
– О. Красиво. Теперь мне стало по-настоящему неловко, – пробормотала Омилия. – Ладно… Главное, что это сработало, так? К тому же, проблемы с бедностью кое для кого точно решены, так?
Ведела кивнула, но во взгляде её мелькнуло что-то… Печаль? С этим Омилия решила разобраться позже.
– Есть что-то ещё, что мне нужно знать?
– Я уже несколько раз перечислила, что стоило бы иметь в виду пресветлой… – Ведела потерла ладони. – Разве что… будьте… сдержанны, ладно? В Химмельборге никто не будет знать, кто вы, госпожа. Поэтому вам лучше держаться меня и, если получится… по возможности…
– Помалкивать, – подсказала Омилия, и Ведела с облегчением кивнула.
– Именно.
– На этот счёт не волнуйся. Не то чтобы я горела желанием себя выдавать.
– Хорошо, пресветлая. Тогда нам остаётся только ждать.
Чтобы скоротать ожидание, Ведела читала ей вслух «Принца-ястреба», а потом стихи Имборга, но Омилия никак не могла сосредоточиться.
В тот вечер ни мать, ни отец не должны были заходить к ней – но что, если кому-то из них взбредёт в голову изменить традициям?
Что, если Мулли слишком громко чихнёт в своём ларе – кто вообще придумал прятаться именно там – с мукой, и кто-то из стражей, делающих ночной обход, услышит? Что, если брат Велы передумает? Если в последний момент его вдруг снимут с поста?
Если… Омилия сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Пока что она не думала о том, что будет делать в городе – и тем более, когда увидит Унельма Гарта.
«Если буду думать ещё и об этом, лопну, как праздничная хлопушка».
Часы пробили десять раз, и Омилия вздрогнула.
– Вы в порядке, пресветлая? – тихо спросила Ведела.
– В полном порядке.
Ведела смотрела на неё с сомнением, и в её глазах Омилия читала: «Час от часу не легче».
– Ты, наверное, считаешь меня легкомысленной.
– Ну что вы, госпожа, – но Ведела отвела взгляд, – ничего такого я не считаю.
– Думаю, считаешь. – Омилия вздохнула. – Я не знаю… Может, я и сама считаю себя такой.
Долгую минуту Ведела молчала, а потом быстро спросила:
– Вы поссорились с господином Стромом?
Это было прямое приглашение к откровенности – большей, чем она могла бы позволить себе с кем бы то ни было… Кроме, разве что, Биркера.
Но Биркер, её любимый брат, больше не мог понять её. Омилии всё чаще казалось, что никто не может понять её – а Ведела, уже пару лет как бывшая рядом, почти ровесница… быть может, сумеет?
– Не думаю, что могла бы с ним поссориться, – медленно, будто пробуя откровенность на вкус, произнесла Омилия. – В смысле… Он иногда ведёт себя странно, но я чувствую, что нужна ему.
– Нужны, да… Вот только для чего? – Ведела испуганно вскинула на неё глаза – видимо, сейчас с её губ сорвалось то, о чём она уже не раз думала прежде. – Простите, ради Мира и Души, пресветлая госпожа… Я больше не посмею даже…
– Да брось, – Омилия поморщилась. – Ты думаешь, я сама об этом не думала? Смешно. Он – безродный ястреб, который взлетел высоко, и желал бы взлететь ещё выше, а я – наследница Кьертании. Считаешь меня дурочкой?
Ведела покачала головой и вдруг улыбнулась:
– Я слишком давно при вас, госпожа, чтобы так думать. Я думаю, вы очень умны. Гораздо умнее всех, кого я знаю.
Не бог весть какой комплимент из уст Веделы, но Омилия сдержалась. Теперь слишком хотелось поговорить о том, что тревожило, пока они не вышли – тогда обеим надолго стало бы не до разговоров.
– Иногда мне кажется, что Биркер прав. Что сама я интересовалась ястребом, только чтобы доказать… – она осеклась.
– Что именно доказать, госпожа? – спросил Ведела осторожно, видимо, сочтя, что достаточно долго ждёт ответа.
– Сама не знаю. – Омилия запустила пальцы в волосы. Жидковатые – сегодня она не прибегла к обычным ухищрениям с искусственными прядями или костной пудрой, втёртой в корни волос. – А этот… Этот человек…
– С ним всё иначе?
– Ох, да не знаю я. Я просто… просто хочу увидеть его ещё раз. Тогда мне станет ясно. Я уверена.
Ведела тихонько кашлянула.
– Что-то хочешь сказать?
– Если моя госпожа по…
– Позволяю. Что ты хочешь сказать?
– Только то, что… Как может моя госпожа быть уверенной в том, что этот, другой, тоже не подбирается ближе к вам из-за того, что…
– Он даже не знает, кто я. Он не знал…
– Он сказал вам, что не знал. – Ведела сделала акцент на «сказал», нахмурилась. – Как можно быть уверенной в том, что он на самом деле не знал, кто вы такая? Как мог он хоть мельком не видеть вашего портрета в газетах? Не обратить внимания на цвета вашего платья?
– Как я уже сказала, – пробормотала Омилия, – мне нужно увидеть его ещё раз, чтобы сказать наверняка.
– Но если…
– Ты ведь проверила его, так? Его знакомства, его дом. Он не вызвал у тебя подозрений, правда?
– Правда. Но, госпожа, я – ваша служанка, а не начальник секретной стражи…
– Твои друзья из Охраны будут следовать за нами, верно?
– Да. В сотне шагов.
– И они не знают, кто я, так?
– Да. Но, пресветлая…
– Хватит. – Омилия с силой дёрнула себя за волосы. – Что вообще за манера сомневаться и отговаривать, когда всё уже решено? Ты со мной, Ведела? Или, может, хочешь прямо сейчас уйти и доложить обо всём моей матушке?
Ведела отпрянула с выражением жгучей обиды, и Омилии стало стыдно.
– Ну, извини, – сказала она, примирительно касаясь Веделиного локтя. – Я не хотела… Просто волнуюсь, вот и всё.
Больше они не говорили – до того томительного момента, пока часы долго и величественно не пробили одиннадцать.
– Пора, – сказала Омилия пересохшими от волнения губами. – Идём.
И они пошли – через потайной ход, проделанный давным-давно, при прадеде Омилии, для побега на случай покушения или пожара.
Ход охранялся, поэтому они вышли из одного из промежуточных выходов – посреди тёмной галереи с портретами Химмельнов. Оттуда – через зелёную приёмную ровно в тот редкий миг, когда там не было ни одного стража. Затем – вниз по лестнице, и через гранатовый кабинет, направо по коридору, налево, вверх по лестнице на полуэтаж, через другую галерею, снова вниз…
Их маршрут был рассчитан до мелочей, и всё же Омилии было страшно. Всё в животе дрожало, и горло перехватывало, хотя на этом этапе, даже поймай их кто-то, ещё были способы отговориться…
И всё же за каждым поворотом ей чудилась тень – причём не какого-то там стража, а, ни много ни мало, Кораделы собственной персоной – даже среди ночи волосок к волоску, холодной, безупречной, ледяной… и разъярённой.
Но за новым поворотом не оказалось ничего – только отблеск валовых ламп, приглушённых на ночь, или тень ветки за окном.
До определённого момента они двигались по маршруту, придуманному Омилией, но потом ступили в вотчину Веделы. Это была часть дворца, в которой Омилия не бывала, потому что наследнице бывать там не полагалось.
Кухни, кладовые, комнаты прислуги… Здесь было как будто теплее, чем в просторных, пустых залах дворца, где проходила большая часть жизни Омилии. Повсюду, несмотря на поздний час, сновали люди. Повара и поварята в белых колпаках, с руками, перепачканными кровью или мукой, служанки с растрепавшимися волосами и усталыми лицами, кастелянши со звенящими связками ключей на поясе… Никто не обращал на них внимания.
Омилия осторожно, словно за это могло последовать наказание, втянула запахи кухни, чистящих средств, детства – тогда несколько раз она решалась сбежать сюда, и каждый раз обратно её возвращали с рёвом.
Приятно было чувствовать себя невидимкой, до которой никому не бывало дела. Просто одной из многих служанок – стоптанные, но ладные сапожки, шерстяной плащ. Дома, наверное, ждут родители – а может, и жених. Что она сделает перед тем, как отправится туда? Прогуляется по спящим городским улицам? Зайдёт пропустить стаканчик куда-нибудь, где шумно, весело и темно?
Она уже как будто воочию чувствовала всё это – давку, тепло, жар гудящего очага – слышала звон кружек и стаканов. И всё это причудливо смешивалось с тем, что уже было здесь – деловитость и усталость, и обрывки чужих разговоров – всего того, что было в сотни раз свободнее, веселее, удивительнее её повседневности, как будто этот хозяйственный блок был волшебной, иной страной, открывшейся ей за тайным ходом за шкафом или древним портретом…
– Куда это вы собрались? – она споткнулась, замерла, дрожа, и врезалась в Веделу, едва не сбив ту с ног.
Узкий коридор преградил высокий седой мужчина в белом колпаке, запыхавшийся от быстрого шага, раскрасневшийся, пахнущий кухней.
– Как работы навалом, так все бегут, будто крысы с тонущей лодки! На второй кухне нужна помощь. Ну-ка, марш, марш!
Омилия запаниковала – кажется, ещё миг, и она бы бросилась по коридору со всех ног – назад, назад, туда, где всё было привычно, а этот грозный человек в колпаке не посмел бы даже посмотреть ей в лицо…
– Смена наша закончилось! – буркнула Ведела, уперев руки в бока. – Мы и так отработали больше, чем надо. «Нужна помощь, нужна помощь»… Всем вечно нужна помощь… С меня хватит!
Мужчина что-то ответил, а потом снова заговорила Ведела. Омилия слушала их перепалку, не слыша, дрожа всем телом, а потом…
– Ну, а ты что? Язык проглотила? – Он обращался прямо к ней – как в дурном сне – и нужно было срочно что-то придумать. Ведела сделала было шаг, заслоняя её собой, но Омилия решилась:
– Вот ещё, язык проглотила! – Она постаралась изобразить простой выговор, подражая одной из старых нянек, что качала её в детстве на коленях, а потом однажды, когда наследница выросла, делась неизвестно куда. – Проглотишь тут его, пожалуй, когда с утра до ночи носилась, как сумасшедшая, то с тряпкой, то с тяпкой! – Это выражение она тоже слышала от няни. И – о чудо – оно подействовало, словно волшебный ключ. Мужчина в колпаке нахмурился, раскраснелся пуще прежнего – Омилия вдруг почуяла, что пахнет от него сниссом – но решимости в нём явно поубавилось.
Ведела тоже почувствовала это – и, схватив её за руку, потащила вперёд, мимо, больше не обращая внимания на бормотание, которое какое-то время неслось им вслед.
– Ладно, это было жутко, – прошептала Омилия, когда оно наконец стихло.
Ведела ничего не сказала ей, только крепче стиснула руку – служанке так хватать руку госпожи было не положено, но они уже чем дальше, тем больше уходили прочь от правил и условностей – вниз, вниз и дальше по тёмным тёплым замковым коридорам.
Отчего-то именно после встречи с мужчиной в колпаке, который преградил им путь, как страж Стужи из сказок, какими пугают детей, Омилия с замиранием сердца почувствовала: дальше всё пойдёт, как надо.
Так он и было. Вслед за Веделой она, будто в полусне, прошла все коридоры, кухни, закутки, в которых они, не дыша, пережидали смены стражи. Это почти наверняка было лишним – но кто-то из здешних стражей мог узнать Омилию, бросить ненароком слишком внимательный взгляд под капюшон, и рисковать не следовало.
Наконец – кажется, вечность блужданий по коридору спустя – они смешались с толпой служанок, стремившихся как можно скорее покинуть замок после работы. Омилия задержала дыхание, проходя мимо кастелянши, но та едва взглянула в её пропуск.
Впервые Омилия вышла из дворцового парка – не через главные ворота, не в карете, влекомой оленями.
Голова её не была покрыта тиарой и лёгким газовым покровом, без которых наследнице не полагалось появляться на людях.
Храмовые служители считали, что благословленная ими ткань защитит «драгоценное дитя» не только от взглядов – от мыслей завистников и недоброжелателей.
В детстве это смущало Омилию, ведь ей постоянно твердили, что у Химмельнов недоброжелателей не бывает.
Ветер сбросил с неё капюшон и растрепал волосы. Ни синих шелков и бархата, ни драгоценных мехов, ни серебра, ни камня, ни кости.
Омилия рассмеялась – раз, другой – и собственный смех прозвучал по-новому.
– Наденьте пока что, – тут же шепнула Ведела. – Так будет безопаснее.
Она послушно натянула капюшон на лоб, но чувство свободы никуда не делось.
Омилия глядела во все глаза – глядела и не могла наглядеться. Богатые, парадные улицы Химмельборга выглядели совсем иначе ближе к ночи, когда валовые огни высвечивали только красивое, скрывая остальное, а люди не жались к стенам домов, провожая её кортеж криками и рукоплесканиями, а были, кажется, везде, несмотря на поздний час – настоящие хозяева этого города.
Омилия взволнованно заглядывала в их лица – стараясь не задерживаться взглядом слишком надолго – вдыхала запахи, и слушала, слушала… Разговоры, шёпоты, окрики, смех… Дворцовый парк никогда не бывал таким живым – даже если там собирались сотни, тысячи гостей.
– Нам сюда. Теперь сюда.
Новый и новый поворот за Веделой – пару раз Омилия оборачивалась, пытаясь высмотреть их охранников, но ни разу никого не увидела.
Богатые районы сердца города сменились другими, незнакомыми.
При малейшем упоминании таких районов на совещаниях или во время приёма просителей ноздри Кораделы начинали трепетать, будто она учуяла что-то прокисшее, и, должно быть, ещё и поэтому, едва ступив туда, Омилия тут же ощутила, что ей дивно хорошо. Ведела напрягалась всякий раз, как они проходили мимо шумных компаний или нетрезвых мужчин, но Омилия чувствовала: бояться нечего.
Её город – город, которого она никогда не видела прежде – был ей рад.
Всё ей казалось волнующим, новым, восхитительным – даже кучи мусора, сваленные кое-где в тёмных углах, лоточники, громко расхваливающие свой товар, грязь и лужи, тёмные сухие листья, запахи перегара и гнили…
Когда Ведела сказала: «Это здесь», Омилия почувствовала себя едва ли не разочарованной. Даже встреча с Унельмом Гартом, к которой она так стремилась, ради которой всё это затеяла, сейчас отодвинулась на второй план.
Она бы гуляла всю ночь – но Ведела снова ухватила её за рукав и потянула за собой. Они зашли в приземистое каменное здание с горбатой красной крышей, и вдруг сбылась ещё одна мечта Омилии: они погрузились в тёплый чад харчевни, в мир звона кружек и стаканов, громкого хохота и стука быстрых каблуков.
Она потянулась было к длинной деревянной стойке, жадно выхватывая одно за другим – липкое пятно на тёмной поверхности, глиняный черепок, яблочный огрызок, побуревший сбоку, маленький стаканчик с чем-то прозрачным… Но Ведела ухватила её за подол.
– Мил, нам сюда, – прошептала она отчаянно, и Омилия едва не возмутилась, но вспомнила: они договорились, что в городе Ведела будет называть её именно так; так, как называли её только Биркер и отец… И вот служанка помнила об этом, а она сама – забыла. Вела себя, как ребёнок, что впервые оказался на пиру. Неудивительно, что Ведела совсем побледнела, а на её круглом лбу выступил пот.
– Хорошо, иду.
Они увернулись от пары не слишком твёрдо стоявших на ногах и из бушующих волн толпы выбрались наконец на безопасный островок лестницы – и пошли вверх и вверх. Лестница была узкой, крутой, и ступать по ней было непривычно – приходилось ставить ступни боком, чтобы не скатиться с неё кубарем.
– Это здесь. – Кажется, только доведя госпожу до неприметной тёмной двери – одной из многих на этаже, расположившихся справа и слева от коридора, Ведела наконец выдохнула воздух, с самого замка теснивший грудь. За одной из дверей кто-то протяжно стонал, и Омилии стало не по себе. – Заходите. Я буду ждать неподалёку… В соседней комнате. Если вдруг что-то пойдёт не так… Если он начнёт распускать руки, стучите в стену изо всех сил. Кричите только в самом крайнем…
– Ведела. Всё будет хорошо.
– Я надеюсь на это, – произнесла Ведела с лицом таким, будто её позвали на похороны. Кажется, сейчас она ещё больше прежнего жалела, что позволила Омилии впутать её в эту затею.
Что вообще ею двигало? Страх потерять расположение наследницы? Ведела никогда не давала Омилии провода заподозрить себя в жажде наживы.
Сейчас следовало думать не об этом.
Омилия потянула дверь на себя. Комната, обнаружившаяся за ней, оказалась маленькой – по меркам дворца, крошечной. Пыльное зеркало над широкой кроватью под тёмным покрывалом, умывальник, табурет, ширма – вот и вся обстановка. Единственное окно с жёлтыми стеклами выходило в тупик, и там, судя по звукам, свирепо дрались то ли дети, то ли кошки.
В комнате было душно, и Омилия попыталась открыть нижнюю створку окна, но ничего не вышло – её как будто заклинило намертво. Она побоялась тянуть сильнее, потому что стекло задребезжало, а окно заскрипело так, как будто вот-вот грозило упасть ей на голову.
За стеной кто-то снова застонал, и Омилия с досадой почувствовала, как неудержимо краснеет. Куда вообще привела её Ведела? И почему нельзя было найти более пристойное место встречи? Что вообще подумает о ней Унельм Гарт… Если, конечно, удосужится прийти.
В такой обстановке немудрено, если он и вправду начнёт распускать руки – он ведь понятия не имеет, кто она такая… Во всяком случае, Омилии хотелось верить, и при мысли о том, что Унельм Гарт её обманывает, что он – очередная хитроумная шутка, расставленная кем-то ловушка, ей стало грустно и противно. Стены комнаты как будто сжались сильней.
Кто и зачем вообще мог бы подстроить такое? Мать – чтобы проучить её и принудить к покорности раз и навсегда? Магнус?
Она сама не знала, почему после матери он первый пришёл ей на ум.
«Тень за троном».
Знал бы Биркер, где она сейчас и что делает, разочаровался бы в ней раз и навсегда. Биркер, её любимый братик, Биркер, которому не светит трон, Биркер, ночующий в библиотеке и плетущий паутину слов и интриг в парковой беседке…
Это из-за него – Омилия была посвящена в ту игру – динна Гелли выслали из столицы, а его жену освободили от брачных уз. Из-за него отец отказался от казавшейся выгодной сделки, что предложил посол из жаркого Рамаша. Из-за него на важной церемонии у храмовых служителей Корадела покрылась красной сыпью, которую была не скрыть никакими уловками, и расчихалась так громко, что обо всякой торжественности можно было забыть.
Омилия с досадой дёрнула створку окна ещё раз. Слишком душно – раз такие мысли начинают лезть ей в голову. Так можно до чего угодно додуматься – и из одного только нежелания думать о том, что действительно её волновало.
Она не привыкла не спать всю ночь напролёт – хотя иногда, зачитавшись или устроив вылазку к Биркеру, бывало, весь день зевала, из последних сил держась до вечера… Но сейчас Омилии казалось, что она никогда больше не захочет спать – да и как уснёшь, когда сердце колотится так громко?
Если эта ловушка, она попала в неё, и глупо – как выкрутиться и повернуть всё в свою пользу?
Если Ведела недооценила хитрость тех, кто плёл заговор против неё, и сейчас, в этот самый миг, найденные ею стражи не на жизнь, а на смерть бьются с заговорщиками, как в одном из её любимых романов?
Мир и Душа – если её пленят или убьют, мать просто убьёт её. Омилия в последний раз дёрнула створку, и тут дверь за её спиной тихо распахнулась.
На пороге стоял Унельм Гарт.
Он был ровно таким же, каким запомнился ей по встрече в дворцовом парке – даже лучше. Те же внимательные синие глаза, те же светлые волосы – он, кажется, пригладил их водой – шрам, о котором он ей рассказывал. На этот раз он был одет не в костюм с чужого плеча, а в хорошо сидящие на нём тёмные штаны, высокие сапоги на шнуровке, как у паритеров, кожаную куртку и рубашку – преувеличенно ярко-белую, как будто он купил её специально к их встрече. Тёмно-коричневый шейный платок был завязан, должно быть, щегольски с точки зрения любого здешнего жителя – но Омилии этот залихватский узел показался нелепым, и она нервно хихикнула.
И только тут осознала, что ведь и сама она сейчас не лучше – даже не успела снять Веделин плащ, и платье запачкалось по подолу, а волосы – растрепались.
Но Унельм Гарт смотрел на неё с таким восхищением, будто она явилась к нему в парадной мантии, при тиаре и покрове. Омилии вдруг разом стало безразлично, как она одета.
– Привет, – сказал он, стремительно входя в комнату и закрывая за собой дверь, – поверить не могу, что ты тут!
Он очень просто сказал это «ты» – как что-то, само собой разумеющееся – но почему-то в этом не было ничего оскорбительного. Скорее наоборот – он как будто удостоил Омилию чести, и от одной мысли об этом ей стало страшно и весело одновременно.
– Да я и сама не могу в это поверить, – пробормотала она, зачем-то продолжая дёргать злосчастное окно.
– Жарко? Дай, я помогу. – Он подошёл к ней и, касаясь её плеча собственным, одним сильным рывком отворил окно. Скрипнула рассохшаяся рама, и в комнату ворвался свежий ночной ветер, принёсший с собой запах листьев, близкого дождя и валового жира из прогоревших светильников.
Открыв его, Унельм Гарт вовсе не спешил отступить в сторону. Напротив, продолжил стоять рядом с ней, беззастенчиво сверля её взглядом. Очень близко – слишком близко – на миг Омилия подумала было, что точно, наверняка ошиблась, что приходить сюда не стоило – и в этот самый миг он моргнул, улыбнулся и отступил обратно к двери, туда, где притулился у стены единственный табурет.
– Я присяду?
– Пожалуйста. – Она села напротив, на самый краешек огромной кровати, с очень прямой спиной и гордо вскинутой головой – Корадела могла бы гордиться.
Некоторое время они сидели так же, молча, неподвижно; Омилия старалась не смотреть на Унельма Гарта – её взгляд метался от окна к стене и обратно – но в какой-то момент не удержался, соскользнул, и она увидела, что он нервничает – колени у него слегка подрагивали, несмотря на то, что лица так и не покидала восторженная и весёлая усмешка.
– Меня поразила секретность, с которой твоя подруга… Или служанка, так?.. Взялась за дело. Я уж думал, встречаться придётся где-нибудь в лесу под старым дубом или что-то вроде того, так что на всякий случай оделся потеплее. Кстати! Я принёс тебе подарок.
– Подарок?
– Ну, конечно. Понимаю, мы в Ильморе знаем о манерах меньше вашего, но приходить без подарка на свидание…
– Свидание? – она снова повторила за ним конец фразы, и тут же разозлилась на себя; вскинула бровь в духе Кораделы – высокомерно, холодно. – Никакое это не свидание.
– Как скажешь, – легко согласился он, а потом резко выбросил вперёд руку – словно из ниоткуда явилась и затрепетала на ночном ветру белая лента. Несколько колец взметнулись и опали – на их месте у него на ладони появилась маленькая деревянная шкатулка.
– Вот. – Он привстал с табурета, но не подошёл ближе, и Омилии тоже пришлось встать, чтобы дотянуться до шкатулки. Их пальцы на миг соприкоснулись – смешались воедино тепло рук и дерева – и она тут же отпрянула, села на кровать поглубже. Не сводя взгляда с Унельма Гарта, открыла.
Шкатулка была доверху наполнена конфетами – таких, завёрнутых в коричневую бумагу, местами промаслившуюся, она прежде не ела – даже не видела, и догадалась о том, что это, только по запаху жжёного сахара и орехов.
– Не хуже этих ваших, – заметил Унельм, – на мой вкус, так в чём-то и получше. Попробуешь? Мне интересно, что ты скажешь.
– Я попробую потом.
– Попробуй сейчас, – поговорил он. – Ну, пожалуйста. Я сегодня в такую рань поднялся, чтобы успеть купить их перед службой. К вечеру таких уже не найдёшь.
Дрогнув, Омилия развернула одну из конфет и сунула в рот. Липкая, горьковатая – но со сладкой сердцевиной – она и вправду была ни на что не похожа.
– Довольно вкусно, – признала она не без труда – конфета склеивала рот – и только тут подумала о том, в какой ужас пришла бы Корадела, узнав, что она приняла еду у незнакомца.
И развернула ещё одну.
– Ты, должно быть, удивился, когда я пригласила тебя увидеться, – страннее, чем слышать от него «ты», было говорить то же самой, но глупо было бы продолжать стоять на своём.
– Ещё как. То есть… Я все эти дни с ума сходил, так хотел снова с тобой встретиться.
– Правда? Почему же? – Она всё ещё старалась говорить с прохладцей, но сердце упрямо распевало от радости.
– Тот наш разговор… Знаешь, я всё вспоминал его снова и снова. Давно я ни с кем не разговаривал вот так, по душам. Я всё думал потом… – Он посмотрел куда-то мимо неё, за окно, туда, где ветер гнал по мостовой листья, – почему так вышло? Обычно я ни с кем не откровенничаю. Мне стало интересно снова увидеть тебя – чтобы понять.
– И что же, – спросила она тихо, – понял?
– Пожалуй, нет. – Унельм Гарт улыбнулся как-то по-новому – без прежней уверенности во взгляде. – Разве что… Понял только, что очень хочу говорить с тобой опять, вот и всё. Вообще-то, я понял это и раньше – примерно сразу после того, как тогда ушёл… Но теперь, когда я вижу тебя – и даже уже говорю с тобой – это чувство не ослабело. Наоборот.
– Всё это только слова, – пробормотала Омилия, в ужасе чувствуя, как мысли, обычно холодные, быстрые, точные, как рыбки, превращаются в безвольно закипающий суп.
– Ничего, кроме слов, у меня, к сожалению, для тебя нет, – Унельм Гарт развел руками, – слов, да фокусов, да меня самого. Думаю, парни, которые обычно крутятся около тебя, могут предложить чего получше…
– Это так. Могут.
– И всё-таки ты пригласила меня встретиться.
Омилия рывком поднялась с кровати, прошлась по комнате:
– Я вовсе не для того тебя пригласила, – отрезала она, стараясь на него не смотреть, – чтобы выслушивать любезности или есть конфеты. Я только, только…
– Только что? – он, судя по всему, и не думал на неё обижаться – сидел на жёстком табурете без спинки так же расслабленно, как до того – на дворцовой скамейке, и, запрокинув голову, следил за Омилией взглядом.
– Только… Только хотела понять, кто ты и зачем заставил меня думать о себе.
– Это действительно страшное преступление: заставить тебя думать обо мне против твоей воли. И раз уж я и вправду виноват, то готов понести наказание. Только скажи, какое?
– Хватит смеяться!
– Я вовсе не смеюсь. – Но он смеялся и, не в силах ничего с собой поделать, Омилия тоже тихо рассмеялась, и некоторое время так, смеясь, они глядели друг на друга.
– Я правда, правда очень хотел увидеть тебя опять, – сказал он, резко посерьёзнев, и Омилия призналась:
– Я тоже. – И сразу же она почувствовала себя легко, легко, как никогда, хотя все инстинкты, взращённые дворцом, восставали против подобной беспечности.
– Я почему-то так и подумал, получив твоё письмо.
Омилия вспыхнула:
– Я написала его от скуки.
– Да брось, – он улыбнулся ласково, как никто никогда – никогда – не улыбался ей. – Ни к чему защищаться. Я бы не стал на тебя нападать. Никогда не сделаю ничего, что могло бы тебя обидеть – я подумал об этом ещё тогда, когда в первый раз увидел тебя. Ты выглядела такой одинокой. И печальной.
Омилия не сразу нашлась с ответом. Их разговор напоминал ей движение наощупь сквозь туман – каждый раз, натыкаясь на неожиданное препятствие, они вздрагивали и отступали – чтобы потом вновь потянуться друг к другу.
– Я вовсе не была такой уж печальной… Мне просто нужно было побыть в одиночестве. Подумать. В последнее время меня редко оставляют в покое.
– Родители? – с понимающим видом уточнил он, и она с готовностью кивнула.
– Понимаю. Это бывает тяжело. Пока я не уехал, мне с моими тоже было не всегда просто. Им трудновато было смириться с тем, что я вырос. С другой стороны, они постоянно подумывали, на ком бы меня женить, да поскорее. Трудно быть родителем, да? Хочешь, чтобы твой ребёнок скорее повзрослел и никогда не взрослел – и желательно одновременно.
– Мне это знакомо. – Унельм Гарт как будто озвучивал её собственные мысли. – С моими всё точно так же. Они тоже… Постоянно думают, с кем бы меня свести.
– Разве ты для этого не слишком юна? Хотя у вас, знатных, всё, наверно, иначе.
– Я не так уж и юна, – буркнула Омилия. – Мне уже шестнадцать.
– Совсем дитя.
– Вовсе нет!
– А споришь, как дитя. – Омилия не удержалась, фыркнула.
– Возможно, есть немножко. Каждый раз, когда думаю о своих родителях, я и чувствую себя ребёнком… Таким же расстроенным и злым, как много лет назад. Сначала… Сначала я подумала даже, что тебя подослали мои родители.
– Подослали? Но зачем?
– Мало ли… – уклончиво ответила она, запоздало поняв, что допустила промах. – С ними никогда не знаешь, чего ожидать. Потом я подумала, что ты подошёл, потому что знаешь меня, и… – она запнулась.
– Понимаю, – сказал Унельм Гарт через некоторое время. – Наверное, если бы я был богатой барышней, и ко мне на балу привязался какой-то оборванец, да ещё препаратор, я бы тоже призадумался: что ему надо? Но вот тебе моё честное слово: я подошёл к тебе только потому, что ты сидела там совсем одна, и я надеялся, что ты мне поможешь. Я даже и не думал, что мы так заболтаемся, и что… – он запнулся и замолчал.
– Значит, хочешь убедить меня, что понятия не имел, кто я? – спросила Омилия, помолчав тоже. Она вдруг заметила, что рукав у него задрался, и виден стал разъём – продолговатая пластина под кожей, твёрдая с виду. Она отвела взгляд.
– Я и сейчас не знаю. Я собирался уже сдаться и начать искать… Ведь твоё платье кое о чём мне сказало. – Он подмигнул ей, и Омилия вздрогнула. – Синие цвета могут носить только родственники Химмельнов. Значит, как я и подумал сразу, ты из очень знатной семьи… – он вдруг добавил почти просительно. – Я угадал?
– Отчасти, – пробормотала она, отводя взгляд.
– Но, может быть, не слишком знатной? – вдруг спросил он почти умоляюще.
– Боюсь, тебя ждёт большое разочарование.
– Да ладно, – он подмигнул ей. – Ты ведь сидела там совсем одна. Не пытайся напугать меня или впечатлить, хорошо? Я и так впечатлён и напуган. Знаешь, вся эта таинственность…
– Ты прав. – Омилия рывком поднялась, подобрала юбку. – Всё это было ошибкой. Я поняла… Нам стоит попрощаться. Прости. Мне пора идти. – Пока не поздно, ей стоило поступить правильно. Это всё ещё было возможно… В отличие от её дружбы со слишком любопытным, слишком напористым Унельмом Гартом.
– Эй, погоди! – он улыбнулся, на этот раз растерянно. – Всё было хорошо, разве нет? Я просто подумал: ведь тебе, наверно, тоже хотелось бы встречаться как-то иначе? Я не хотел бы доставлять тебе таких неудобств. Ты ведь наверняка бываешь где-то в городе, так? Ну, в окружении служанок, поклонников… И, может, даже в компании премудрой нянюшки, как героиня какого-нибудь старого романа? Если это и вправду так, может, я имею шанс как-нибудь невзначай примкнуть к твоей свите? Или, если хочешь, могу пойти представиться твоему отцу. Правда, вряд ли он будет в восторге, но…
– Унельм… Гарт.
– …или ладно, как скажешь: никакого отца, долой нянюшку. Не будем говорить об этом. Серьёзно, я виноват, сам не знаю, с чего вздумал лететь впереди ястреба. Если прикажешь, буду приходить сюда хоть каждую ночь – в конце концов, сон здорово переоценён, не находишь?
– Унельм…
– Или, если это так уж необходимо, можем встречаться на кладбище или в дупле какого-нибудь особенно зловещего дуба. Почему бы и нет?
– Мне нужно…
– Да брось! – он сделал шаг вперёд, и она снова опустилась на краешек кровати. – Ну, зачем сейчас уходить? Давай не будем говорить ни о дуплах, ни о секретности, ни о твоей семье. По рукам? Хотя, конечно, было бы здорово узнать, как мне тебя называть. Можешь придумать псевдоним, как в приключенческом романе. Что-то красивое, вроде «Крисании» или «Лионелы». Или…
– Омилия.
– Отличный выбор! На мой вкус, слишком вычурно, но…
– Омилия – мое настоящее имя. Омилия Химмельн.
Всё замерло. Комната наполнилось тишиной, и сердце у Омилии колотилось, как сумасшедшее.
Сегодня она всё время ошибалась, всё делала не так. То, что ей следовало скрывать до последнего, разговора о чём она планировала избегать как можно дольше, сорвалось с языка как будто само собой – и пути назад не было.
Унельм Гарт смотрел на неё без улыбки. По его глазам Омилия видела: она поверил ей, сразу – и обратить всё в шутку не выйдет.
– Омилия… Химмельн, – медленно повторил он, нахмурившись и глядя куда-то в сторону. – Ну и ну. – Его лицо просветлело. – Это что же, ты точно могла бы познакомить меня с владетелем, а? – Он рассмеялся. – Прости. Глупая шутка. Но ты… Самую малость выбила меня из колеи.
– Не знаю никого, кого я не выбивала бы из колеи, – сказала Омилия и вдруг почувствовала, что слёзы готовы вот-вот навернуться на глаза. – Теперь ты видишь: мне действительно стоит уйти. Ошибкой было прийти сюда.
– А я так не думаю, – сказал он, снова поднимая на неё взгляд. – Зачем ты так?
– То есть, «зачем»? Всё это не игра, Унельм Гарт. Я подвергла тебя опасности, придя сюда, – и, если хочешь знать, теперь мне стыдно. Если родители узнают, что мы с тобой встретились, как думаешь, что они сделают?
– Буду надеяться, что ты защитишь меня своей наследной волей, пресветлая…
– Не надо называть меня «пресветлая», – отрезала Омилия, чувствуя, как краска заливает щёки.
– Или что? Велишь бросить меня в крепость?
– Может, и так.
– Тогда, пожалуй, наша дружба и вправду подвергает меня изрядной опасности, – Унельм сощурился, раздумывая. – Но я, пожалуй, рискну.
– Да не может быть никакой дружбы! Мне следовало сразу об этом подумать. Просто я… Я…
– …не думала, что увидев меня, захочешь, чтобы это повторилось снова.
– С чего ты взял?
– Потому что это то, что я чувствую. И я уверен, что ты чувствуешь то же самое. – Он говорил твёрдо и просто, и отчего-то Омилии стало вдруг очень спокойно, как будто от одного этого тона все проблемы могли бы каким-то чудесным образом разрешиться.
– Неважно, что я чувствую. Важно, что я сделала глупость, из которой не выйдет ничего хорошего… Если, конечно, ты не планируешь раскрыть десятки зловещих преступлений, и стать сыщиком настолько знаменитым, что двери дворцового парка будут открыты для тебя в любое время дня…
– Звучит, как план. Я подумаю над этим, спасибо за идею… Омилия.
– Не называй меня «Омилией»… Пожалуйста, – добавила она, и слово это было непривычным, незнакомым. Произносить его оказалось неожиданно приятно.
– Я в тупике. Как же тогда мне тебя называть? Раз нельзя ни «Омилией», ни «пресветлой».
Она подумала.
– Может, «Мил»? Меня так называет только брат.
– Вы с ним дружны?
– Насколько можно дружить с кем-то во дворце, – хмыкнула Омилия, – но да. Мы дружны.
– Тогда – я рад буду называть тебя так… Мил. – Из его уст это звучало как-то иначе, не так, как от Биркера, и Омилия вздрогнула – сама не зная отчего.
– Все равно всё это бессмысленно, – уныло сказала она. – Мне было непросто выбраться… Я не знаю, когда смогу сделать это снова. И скоро мне нужно будет идти. Если меня хватятся, мне страшно представить, какой будет скандал.
– Понимаю. Даже мои родители скандалили, если не обнаруживали меня дома под утро – а ведь от меня никогда не зависел целый континент.
В дверь резко постучали – один, два, три раза – и они оба вздрогнули.
– Это Ведела. Я попросила её постучать трижды. Значит, нам пора прощаться, Унельм Гарт.
– Может встречную просьбу, Мил? Зови меня Ульмом или Унельмом, если хочешь. Договорились?
Она кивнула:
– Хорошо. Прощай, Унельм.
– Я предпочитаю «до свидания». – Он вдруг шагнул вперёд, взял её за руку – не предупредив, не спросив разрешения – и прижал к губам. Кожу на запястье будто обожгло – и Омилии захотелось одновременно, чтобы он отпустил её и ушёл как можно скорее – и чтобы поцеловал опять.
– Полагаю, как-то так положено прощаться с наследницей? – спросил он, улыбаясь и наконец отпуская её руку. – Скажи, мы увидимся снова?
– Я не знаю. Я не думаю, что…
– Ну, скажи. Скажи, что мы увидимся снова, Мил. – Он укоризненно покачал головой. – Я думал, Химмельны пекутся о счастье каждого поданного. Ты бы осчастливила меня такой малостью… А ждать я буду, сколько потребуется, честное слово.
В дверь снова постучали.
– Может, я и не знаменит прямо сейчас, – Унельм заговорил быстрее, не сводя с неё взгляда, – но я поработаю над этим, вот увидишь.
– Я просто пошутила…
– Зато я не шучу. Мы увидимся ещё, Мил?
– Да, да, – прошептала она, вдруг, неожиданно для самой себя, сжимая его руку. – Мы увидимся. А теперь дай пройти.
Он отступил безропотно. Его глаза блестели, и улыбался он до ушей.
– Тогда до встречи, Мил.
– До встречи, Ульм. – Она вспомнила, что всё ещё держит в руке шкатулку. Унельм заметил её жест:
– Оставь себе, это ведь подарок. В следующий раз я принесу чего-нибудь ещё, чего ты не пробовала.
В дверь постучали ещё раз, сильнее. Судя по всему, Ведела была в панике – ещё чуть-чуть, и, вопреки приказу Омилии, решится войти.
– До встречи, – повторила Омилия, пьянея от сладкого ужаса, его торжествующей улыбки, этих слов, собственной смелости.
Ей казалось, что взгляд Унельма Гарта обжигает ей затылок даже тогда, когда дверь комнаты за ней захлопнулась.
За всю дорогу обратно во дворец Ведела не сказала ей ни слова, но осуждение в её взгляде было куда красноречивее.
Устыдиться не получалось.
Омилия думала об Унельме Гарте и его словах по дороге к замку, засыпая и сразу по пробуждении, за завтраком и в библиотеке – и даже невинно глядя прямо в глаза матери.
«Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая? Вид у тебя усталый. Ты уверена, что не стоит нанести пыль на кожу перед тем, как идти на прогулку?»
Отвечая заученными, старыми фразами, Омилия с отстранённым удивлением отмечала, что всё это не трогает её, как прежде.
Мысли о Магнусе и Кораделе, «тени за троном», Биркере и его секретах, Строме и многочисленных претендентах на её руку, материнских атаках, отцовском равнодушии… Всё приобрело теперь новое значение.
Во всём – даже в привычном до зубовного скрежета дворцовом парке, где Омилия знала, казалось, каждое дерево, был теперь Унельм Гарт, и мысли о нём были ни на что не похожи.
– До встречи, – шептала она, с наслаждением чувствуя, как замирает сердце. – До встречи.