Десятый-одиннадцатый месяцы 723 г. от начала Стужи

Я неожиданно быстро обнаружила, что привыкла к жизни в Гнезде.

С началом учёбы вся повседневная жизнь здесь оказалась подчинена строжайшему расписанию и железной дисциплине – и было в этом что-то успокаивающее. Мне всегда нравились правила – как в тавлах – когда понятно, к какому результату идёшь и что может тебе помешать.

Здесь всё так и было. В начале каждой недели нам выдавали листки с расписанием тестов, лекций, тренировок. Время на отдых – прогулки по городу, встречи в клубе для тех, кого приглашали в клуб – тоже было проставлено в этих листках, и такого времени было, конечно, немного. И всё-таки оно было.

Кьерки, главный по общежитию, отвечавший за то, чтобы изо дня в день каждый из нас знал, куда идти и что делать, говорил, что это тоже важная часть жизни здесь.

– Вам друг с другом ещё семь лет вместе служить, – говорил он, широко улыбаясь, – а то и дольше! Ищите друзей уже сейчас. Одному оно может иногда и проще – но я бы этого не советовал.

Самому Кьерки уж точно не были понятны одиночки. Он, наверное, никогда в жизни не бывал один. Однажды он рассказал мне, что дома, в Дравтсбоде, у него осталась сестра-близняшка, которая приезжала в столицу каждый год по его приглашению. Срок, который Кьерки служил Химмельнам, уже давно давал ему право перевезти в столицу нескольких родственников, но родителей его не было в живых, а сестра переезжать в Химмельборг отказывалась. В Дравтсбоде у неё появились муж и дети и, наверное, жилось им там получше, чем большинству в Ильморе, раз их не тянуло сюда.

А вот Кьерки город обожал. Кажется, он вообще всё обожал – общежитие, в котором продолжал жить на протяжении всей службы (к концу подходил его второй семилетний срок), работу коменданта, других препараторов, рекрутов, клуб.

Его жизнерадостность всегда меня поражала. Служба отняла у него многое. Он потерял правую кисть во время охоты на орма, и на её месте стоял протез.

– Между прочим, тот самый орм, что отхватил мне руку, позаимствовал для новой кое-какие детальки! – говорил он всем, кто желал слушать. – Так что мы с ним квиты!

Глаз другого орма, обеспечивающий связь Кьерки с его ястребом по имени Олми, которого мы ни разу не видели, но о котором он постоянно рассказывал как о самом умном, сильном и прекрасном человеке на земле, плохо прижился. Кьерки часто мучили чудовищные головные боли, и только самые сильные обезболивающие эликсиры давали временное облегчение.

Глаз выглядел жутковато, ярко-алый, с постоянно воспалёнными прожилками и маленьким чёрным зрачком. Когда Миссе впервые увидела его, не знала, куда девать взгляд, и даже захныкала – я разозлилась на неё, и потом, один на один, не удержалась и высказала, что думаю, хотя потом мне не раз было за это стыдно.

Кроме того, Кьерки довольно заметно хромал. Препараты, вживлённые под его левую лопатку, немного перекашивали его в бок, и из-за этого казалось, что под одеждой он всё время силится и не может расправить сложённое крыло.

Другой бы, наверное, бежал от службы, как от огня, по истечении обязательных семи лет, но Кьерки был не такой. Он любил всё это – не просто любил, обожал.

Не знаю, в чём именно было дело. В том, что он всегда верил в особенную важность нашей миссии для континента, в том, что слишком привык к своему ритму жизни и сопряжённой с ним будоражащей опасности, или в том, что по большому счёту ему, как и многим другим препараторам, некуда было возвращаться.

Кем бы он стал, приняв отставку в столице или вернувшись к сестре в Дравтсбод? Конечно, препараторы проходили реабилитацию после окончания службы. Возможно, Кьерки даже удалось бы восстановить глаз. Что с того? Наблюдая за препараторами, я всё больше понимала, что жизнь, которую они вели, не отпускала так просто. После неё можно было вернуться домой и жить мирно. Назначенная пенсия это позволяла. Но после всего пережитого чего стоила для них эта мирная жизнь?

Не знаю, как складывались дела у механикеров и кропарей, но многие ястребы и охотники, может быть, даже те, что поначалу боялись Стужи, как неотвратимой мучительной смерти, через какое-то время обнаруживали, что уже не представляют жизни без неё, без риска охоты и сопряжённого с ними триумфа победителя.

Про Стужу рассказывали бесконечные байки в клубе, а Томмали, охотница, тоже жившая в общежитии, хотя её учёба закончилась несколько лет назад, складывала песни о ней. Когда она устраивала концертные вечера, многие охотники и ястребы, жившие в городе, служащие или в отставке, приезжали в общежитие специально, чтобы послушать.

Когда Кьерки впервые привёл меня, Миссе и ещё пару рекрутов в клуб, он в первую очередь показал музыкальный угол. Здесь соорудили небольшую сцену, расставили музыкальные инструменты – струнные, названия которых я не знала и не стала спрашивать.

– Иногда вечером Томмали поёт только для тех, кому посчастливилось оказаться в клубе, – заговорщически сообщил он. – Ручаюсь, вы влюбитесь в неё. У неё такой голос… Как будто поёт сама Душа. – Это было неожиданно поэтично для Кьерки, который с самого начала произвёл на меня впечатление простоватого человека, но позже, когда я увидела, какими глазами он смотрит на прекрасную, холодную и совершенно не замечавшую его Томмали, всё встало на свои места.

Потом он показал нам коллекцию игр – здесь было десяток досок для тавлов, и я обрадовалась, подумав, что легко найду партнёра.

Ещё в клубе были книги – те, которых не найти в библиотеке. Там было полным-полно исследований Стужи, снитиариев, книг по истории, анатомии, биографий знаменитых препараторов… Здесь можно было раздобыть любовные романы и захватывающие истории, повести про путешествия за пределы Кьертании и потрёпанные сборники стихов. Я сразу решила, что буду брать что-то отсюда не чаще раза в месяц: нельзя было позволять себе отвлекаться.

В конце Кьерки с гордостью показал нам застеклённый шкаф, в котором мы увидели стройные ряды кружек с подписанными именами – как и на тех, что стояли в общем зале главного корпуса.

– А кто из них пьёт? – робко спросила Миссе.

– Уже никто, – Кьерки опустил голову, помолчал мгновение, глядя куда-то внутрь себя, а потом встряхнулся и продолжил, как ни в чём не бывало. – Это кружки наших павших друзей. Что-то вроде мемориала. Здорово, правда? Они как будто в любой момент могут прийти и выпить с нами, как раньше. Всем эта идея понравилась. – Понятно было, что он сам её и предложил.

Я задержалась у шкафа, разглядывая кружки. На краю одной сохранился след пасты, которой женщины здесь красили губы. У другой откололась ручка. На третьей красовалась надпись: «Пей, пока можешь!», на четвёртой: «Если пусто – налей и передай Табби». Кружки, кружки, кружки. Некоторые из них выглядели нейтрально, но на других как будто отпечаталась личность владельца.

От этого зрелища мне стало не по себе, а Миссе – я слышала, потому что стенка между нашими комнатами оказалась очень тонкой – вечером опять плакала.

Но уже вечером, после тренировок, на которых мы сперва учились строить укрытия в снегу – роль снега играл сыпучий материал рыжего цвета – а потом бегали по дорожкам сада со специальными утяжелителями на руках и ногах, Кьерки позвал нас на тот самый импровизированный вечер пения.

Когда я пришла, Томмали уже пела. Я такого голоса никогда прежде не слышала – высокий, чистый, с еле заметной очаровательной хрипотцой. Томмали была очень красивой, действительно чем-то похожей на те рисунки Души, на которых она изображалась в виде высокой длинноволосой женщины. Даже золотистый глаз орма, прижившийся идеально, – ни пятен на коже, ни чешуи, ни припухлости – не портил её, скорее наоборот.

Томмали пела, и все – рекруты, наши тренеры, и те, кто готовил для нас еду или мыл полы в общежитии – расселись кто на чём, некоторые прямо на полу, и бесшумно передавали друг другу кружки с горячим питьём.

Мне тоже сразу вручили кружку – не подписанную, безликую. От питья пахло пряностями, и, когда я отхлебнула, оказалось, что оно очень крепкое – более крепкое, чем следовало бы пить перед завтрашним непростым днём.

Но все всё равно пили, и тесно прижимались друг к другу плечами, и кто-то уже обнимал кого-то в тёмном углу, и голос Томмали летел вверх, как птица.

Тогда я увидела Эрика Строма в первый раз с тех пор, как он привёз нас в общежитие. Он стоял в дальнем углу и пил горячее крепкое питьё из кружки, как воду. Непривычно было видеть его без тёплой верхней одежды. Как и остальные, он был одет в цвета препараторов, но чёрного на нём было больше всего – только белел ворот нижней рубашки.

Мы не говорили, но он заметил меня, кивнул и, приподняв кружку, качнул ею в мою сторону. Я повторила его жест, и мы оба выпили – как будто вместе, хотя нас отделяла друг от друга вся комната.

Тогда я подумала: может быть, когда Томмали допоёт, мне стоит подойти и завязать разговор? Но он мог бы решить, что я набиваюсь к нему в ученицы. Тогда все рекруты были озабочены поиском будущего наставника.

Несколько рекрутов – две девушки, один юноша – уже подбирались к нему поближе, поглядывая с робкой надеждой или отчаянной жадностью. Не просто легенда среди препараторов – один из Десяти. Собирался ли он вообще брать учеников? Никто не знал точно.

Так или иначе, мне не хотелось стать одной из них – жалобной, просящей. Может быть, зря. В конце концов, не я ли дома твёрдо решила делать всё, что потребуется? Но вот – первая же возможность, а я не смогла заставить себя подойти к нему, хотя потом ещё дважды поймала на себе его взгляд.

Когда Томмали допела, Эрика Строма в его углу уже не оказалось, а крепкий напиток бродил во мне, превращая все мысли в приятную сладкую кашу.

Я вдруг почувствовала необыкновенное родство с этими отважными и весёлыми людьми, принявшими меня. Впервые с момента прибытия в Химмельборг мне стало хорошо.

В первые несколько недель, пока не началась по-настоящему трудная учёба, пока всем, из чего состояли наши дни, были бесконечные лекции об особенностях различных снитиров, тесты – как ни странно, много внимания уделялось задачам, к счастью для меня – и тренировки, тренировки в зале без конца, легко было поддаться мнимому обаянию всего этого. Желанию стать частью чего-то большего.

Но с самого начала я не давала себе забыть. Собираясь вместе, они смеются, травят байки, хлопают друг друга по плечам – но их тела искалечены, а жизни – разрушены. Кружка любого из них может перекочевать из общего зала в застеклённый клубный шкаф в любой момент. Должно быть, для многих было проще убедить себя в том, что всё это – не зря. Проще отдать жизнь без остатка по собственной воле, когда, не спрашивая, у тебя уже отобрали почти всё.

Можно было сколько угодно мечтать о славной судьбе – но будни героических препараторов были наполнены болью и потерями, и об этом следовало помнить.

Я не могла позволить себе раствориться в здешнем течении жизни. Дома меня ждали сёстры и мама, письма для них я относила на почту почти каждый день. Ради них мне нужно было постараться и взять всё, что могло дать это место, – и отдать взамен настолько мало, насколько выйдет.

О том, что уже скоро понадобится менять наши тела, что это неизбежно и, скорее всего, мучительно, старались не говорить. Во всяком случае, я ни разу не слышала, чтобы говорили.

С другой стороны, я не так много общалась с другими рекрутами.

Мне нравился Кьерки. Дант оказался прав: он просто не мог не понравиться. Иногда по вечером в мою комнату робко стучалась Миссе, и я понемногу болтала с ней – скорее из жалости, чем от реального желания подружиться. Её беззащитность, наивность и ранимость слишком напоминала сестрёнок, чьи письма, полные любви и тоски, я уже один раз получила, и тогда, как ни крепилась, немного поплакала ночью – тихо, в подушку, чтобы никто не услышал.

Я не могла позволить себе опекать ещё и Миссе – но отказаться говорить с ней почему-то тоже. Дело было не только в жалости. Миссе была ниточкой, связывавшей меня с Ильмором. Ульма я не видела ни разу, даже случайно, – видимо, он тоже был занят учёбой.

В столовой я всегда сидела за одним столом с Миссе, Кьерки, который много опекал её, безошибочно почувствовав в ней слабое звено, и ещё тремя рекрутами. Напротив меня всегда сидел Рорри – парень с окраины, очень крепкий, молчаливый и степенный, не прочитавший даже в школе, я думаю, ни одной книги. Но его наблюдения о жизни в столице, редкие и скупые, обычно были не в бровь, а в глаз.

Еще одной соседкой по столу была Дигна – некрасивая, но самоуверенная девушка, родившаяся в столице. Она, как и Миссе, прошла все четыре Арки и любила напоминать об этом к месту и не к месту. Это раздражало, но зато родственники Дигны бывали иногда при дворе, а разговорить её было легче лёгкого. Любая мелочь могла оказаться важной.

Дигна явно нацелилась на то, чтобы стать активным участником светской жизни. По-моему, она думала об этом гораздо больше, чем о том, что для этого предстоит сделать. Хотя, возможно, это было просто искусной маской, потому что на тренировках и занятиях я замечала, что она всегда выкладывается по полной. Её физическая подготовка оставляла желать лучшего – рекруты из столицы вообще были куда слабее и изнеженнее жителей окраин, но голова у неё работала неплохо, особенно когда дело касалось уроков анатомии и медицины.

Последним за нашим столом был Маркус, приехавший из Дравтсбода. Он был очень хорош собой, только крупноватый нос его слегка портил, и ориентировался в здешней жизни куда лучше любого из нас. Его дядя и тётка были препараторами, так же как и и двоюродная бабушка и ещё какие-то родственники чуть ли не в каждом поколении. Усвоение часто передавалось по наследству, поэтому он, видимо, с детства был готов к тому, что может оказаться здесь.

Наверное, родственники неплохо подготовили его, и внешне он всегда оставался спокойным, почти скучающим. Своими знаниями, впрочем, он делился неохотно – то ли боялся конкуренции в поиске лучшего наставника, то ли просто стеснялся. Последняя версия мне тогда, конечно, в голову не приходила.

Менять стол было не принято, но наша компания получилась слишком разношёрстной, чтобы подружиться, и когда за другими столами гудел ровный шум беседы, за нашим ситуацию частенько спасал только Кьерки, который без малейшего стеснения мог бесконечно разговаривать на любые темы, опираясь исключительно на наши редкие «угу» и «наверно».

Несмотря на советы Кьерки, мне казалось неразумным сближаться с кем-то. Пока оставалось совершенно неизвестным, что ждёт каждого из нас в самом ближайшем будущем. Кроме того, сил на дружбу сейчас мне бы точно не хватило.

Тренировки давались мне тяжело. В Ильморе я привыкла к физическому труду, но там всё было по-другому. С работы домой, от курятника к рубке дров, пока Седки гулял невесть где… Всё время приходилось делать то одно, то другое. Тренировки здесь часто были нацелены на выносливость, выполнение одной и той же монотонной нагрузки. Обычно их бывало три – краткая утренняя, большая посреди дня, и снова короткая – вечером. Первое время мышцы болели так, что с кровати я не вставала – скатывалась.

По вечерам засыпала, едва опустив голову на подушку, – и это оказалось по-своему облегчением, потому что сил думать о доме не оставалось.

Здесь было не до воспоминаний – дневники Гасси, отданные мне его бабушкой, ждали своего часа в сумке под кроватью, и до сих пор у меня ни разу не нашлось времени посидеть над ними. Я боялась, что не вспомню придуманный им язык.

Пожалуй, в какой-то степени Химмельборг оказался исцелением. Здесь я впервые смогла подумать: «Всё это было так давно».

Одной из особенностей жизни в Гнезде было то, что, стоило тебе привыкнуть к чему-то, как тут же начиналось что-то новое, что-то, что не давало времени ни расслабиться, ни всерьёз задуматься о том, что будет, когда обучение закончится.

От тренировки к лекции, от лекции к тренировке – нас даже танцам учили, хотя дали всего несколько уроков. Сейчас я понимаю: для того, чтобы разбавить обстановку, снизить напряжение. Понятно было, что большинству рекрутов танцы никогда не пригодятся. Моей парой был Маркус, и руки у него всегда дрожали, а взгляд гулял туда-сюда по комнате – лишь бы не смотреть мне в глаза. И я догадалась, что Маркус стеснителен, а не высокомерен.

Тогда же начались первые тренировки по усвоению. Очень буднично – но первую я помню, будто она была вчера.

Мы пошли в тренировочный зал перед завтраком, и нас попросили ничего не есть за несколько часов перед сном, так что есть хотелось ужасно – живот сводило. Миссе что-то встревоженно спрашивала то у Кьерки, который сопровождал нас, то у меня, то ещё у кого-то – толком не помню, потому что могла думать только про еду и про то, что надо перестать о ней думать. Я была сонной и думала, что это будет очередная тренировка.

Но когда мы зашли в зал, там не было никаких снарядов, ничего – лишь маленькие столы вроде школьных парт, за которыми можно было сидеть только в одиночку, расставленные на большом расстоянии друг от друга.

А ещё там была светловолосая женщина, встретившая Ульма у их общежития, – госпожа Сэл. Никто не спросил, что она делает в Гнезде, – уже все, кроме Миссе, привыкли, что во время обучения лишних вопросов задавать не принято. Их лучше приберечь для клуба.

Мы расселись за столы, расставленные так, чтобы нельзя было увидеть, что делается за соседними, не оборачиваясь. Впрочем, это меня не слишком занимало: я смотрела на то, что лежало передо мной.

Белая таблетка на блюдце. Стакан воды. Тюбик без этикетки. Шприц. Прозрачная бутылочка. Вата.

«Началось», – вот что я тогда подумала. Почему-то мне не было страшно – но в голове внезапно прояснилось. Вот он, момент, когда действительно важно проявить себя.

Если не я, то другой.

– Я не хочу, – прошептала Миссе дрожащим голосом.

Кто-то – не она – всхлипнул у меня за спиной.

Если не я, то другой.

Не бояться. Не бояться ничего – это не имело смысла.

– Сегодня ваша первая практика усвоения, – сказала госпожа Сэл мягко и спокойно, но без грамма тепла в голосе. – Я здесь, чтобы убедиться в том, что всё пройдет хорошо. Беспокоиться не о чем. При любой нештатной ситуации я сразу вмешаюсь. На следующих тренировках вас будут сопровождать дежурные кропари. Время от времени я буду присоединяться к практикам, чтобы убедиться…

«К особым практикам – особенно значимым, опасным. Так что когда в следующий раз увидишь Сэл – будь начеку».

Не буду врать: было страшно. Я не могла повлиять на то, что случится, вот что пугало больше всего. Усвоение – это доверие к собственному телу. Ничего другого не остаётся.

Кьерки впустил в зал нескольких помощников Сэл – судя по всему, на год или два старше нас самих. Вид у них был серьёзный и сосредоточенный, и я подумала: наверняка и для них это первая такая работа.

– Пожалуйста, выпейте таблетку. Запить нужно стаканом воды, так что ни глотка не оставляйте, – скомандовала Сэл, не обращая внимания на шепотки и всхлипывания, становившиеся всё громче.

Я положила таблетку на язык – она оказалась очень солёной – и выпила воду из стакана. С водой, судя по всему, тоже было что-то не так. Привкус у неё был странноватый, железистый, и я попыталась сосредоточиться на этом.

Соль и железо. Железо и соль. Вместе они напоминали о крови.

В висках застучало, и голова немного закружилась – я сжала край стола изо всех сил, чтобы никто этого не заметил.

– Очень хорошо. Теперь, когда все справились с первым этапом…

Она говорила с нажимом. За моей спиной кто-то увещевал кого-го негромко, и недавних всхлипываний больше не было слышно.

– …Переходим ко второму. Возьмите тюбик со стола. Выдавите немного мази на пальцы и нанесите её на места за ушами. Вот так. – Госпожа Сэл повернулась боком и убрала с висков свои прекрасные белые волосы, чтобы показать, как именно. – Вам нужно немного, примерно с горошину на каждую сторону. Может немного пощипать. Этого не нужно бояться. Такая реакция – в пределах нормы, и через пару минут всё пройдёт.

Я вовсе не была уверена в том, что то, что начало происходить со мной после нанесения мази, было в пределах нормы. Кожу жгло, как будто я решила украсить волосы за ушами горящими углями. Мне даже показалось, что я чувствую запах гари. В висках стучало сильнее – как будто под черепом поселилось что-то маленькое и живое, и теперь, когда его поджаривали на медленном огне, оно прибавило сил в попытках выбраться.

Куда проще мне было бы, объясняй она, что именно мы делаем и зачем, – но, видимо, рекрутам такие мелочи объяснять было не положено.

Кто-то плакал. Кто-то, судя по звукам, вскочил из-за столика, запаниковав, и помощники госпожи Сэл успокаивали его и усаживали обратно. Миссе, как ни странно, молчала.

– Второй этап завершён. Теперь щипать слишком сильно не должно…

Она опять повторила это слово – «щипать», и близко не описывающее то, что происходило сейчас со мной, и я вдруг ощутила с холодной ясностью, что ненавижу её – просто и сильно, как будто она мой старый и личный враг.

– …Теперь переходим к третьему. На сегодня это последний – после него вам нужно будет просто спокойно посидеть здесь ещё пятнадцать минут. Итак, закатайте рукав – лучше выбрать нерабочую руку. Откройте прозрачную бутылочку. Смочите ватку. Вот так. Когда помощник подойдёт к вам, протрите у сгиба локтя. Здесь. После этого сделайте глубокий вдох. Больно вам не будет.

Плевать я хотела на её обещания. Судя по ощущениям, кожа на моей голове продолжала обугливаться, и я отстранённо удивлялась тому, что до сих пор не издала ни звука. Люди вокруг стонали, хныкали, плакали. Кто-то вскрикнул.

Я протёрла кожу ваткой, когда на мой стол упала тень помощницы. Она была, наверное, на голову ниже меня, и руки у неё подрагивали, когда она взяла шприц. Но на этот раз госпожа кропарь не солгала – у моей помощницы была лёгкая рука, и я почти ничего не почувствовала.

Более того, после укола мне стало лучше. В висках больше не стучало, и боль от мази начала затухать. По жилам от руки во все стороны как будто растекался лёд. Меня сильно зазнобило, но это было куда приятнее, чем ощущение огня на коже. Когда я коснулась своего лба, с удивлением обнаружила, что пот катится с меня градом – я не помнила, чтобы хоть когда-то в жизни потела сильнее, чем тогда.

В глазах всё немного плыло, и я сильно и быстро моргала, потому что всё время казалось, что в глаз что-то попало – песчинка или ресница. Я наконец не выдержала, обернулась. Маркус за соседним столом так тёр глаза, что они у него уже совсем раскраснелись, так что, видимо, он испытывал что-то похожее.

Чуть дальше Дигну успокаивал помощник. Она сидела почему-то не на стуле, а на полу, и закрывала лицо руками, и плечи с головой у неё так тряслись, что даже зубы стучали.

Миссе мне видно не было.

Судя по часам на стене, прошло пятнадцать минут, но если бы я не могла смотреть на них, должно быть, подумала бы, что прошло гораздо больше. Время течёт гораздо медленнее, когда чувствуешь боль или когда тебе плохо, и нельзя отвлечься на что-то. Я заставляла себя думать о самых мелких оттенках ощущений, которые мне приходилось переживать, – и это помогло, потому что так рассудку было за что зацепиться.

Боль как от ожога. Давление – как будто за глазными яблоками. Зуд, пробегающий между лопаток. Головная боль. Боль в желудке – может быть, от голода. Озноб. Головная боль…

А потом всё вдруг закончилось. Разом – как будто схлынула вода, выплеснутая из бадейки.

Наслаждение – миг, когда отступает боль. До того раза я об этом не задумывалась.

Судя по всему, не у всех это проходило так гладко. Кто-то продолжал хныкать или стонать, покачиваться на стуле или тяжело дышать, глядя в одну точку.

– Это нормально, – говорила госпожа Сэл, прохаживаясь между рядами, заглядывая в глаза некоторым из нас, беря за подбородки, как будто мы были оленями на ярмарке. – У разных людей усвоение работает по-разному. Сейчас наша задача – понять, как оно работает у каждого из вас. Это наша общая задача. Прислушивайтесь к себе. Ваше тело – ваш друг. Ваш главный друг.

Это имело смысл. Я больше не чувствовала к ней ненависти – как будто и она тоже была одним из побочных эффектов эликсира, который нам ввели.

– Можете встать. Не спешите – геройствовать не нужно. Убедитесь, что голова не кружится…

Судя по звуку, кто-то упал, как куль. Это разрядило обстановку – с разных сторон послышались робкие, пока неуверенные смешки.

– Не так страшно, как я думал, – заметил кто-то – а потом Дигна упала и забилась в судорогах.

У неё по щеке скатилась, от панически закатившегося глаза к вздрагивающим по-звериному губам, одинокая слеза. Дигна дышала тяжело, задыхалась и всхлипывала, пока кропари суетились вокруг неё.

А потом перестала дышать.