Этот сон снится ей нечасто – раз в год, а то и реже, – и она не рассказывает о нем никому, даже Гану, хотя привыкла почти ничего от него не утаивать.

Он, правда, тоже говорит ей не все. Иногда, когда его взгляд затуманивается при взгляде на вытатуированное на руке солнышко с изогнутыми лучами, Кая видит, что он хотел бы рассказать ей что-то – что-то, для чего, должно быть, трудно подобрать слова.

Всего один раз она оказалась близка к тому, чтобы понять, что его тревожит.

– Как думаешь, – спросил он, когда они сидели на веранде, под тусклым светом электрической лампочки в хороводе мошкары, сонные, блаженно расслабленные, глядя на черное, усыпанное бесчисленными звездами небо, казалось, готовое их проглотить, – после смерти человек попадает в то место, в которое верит? – Он помедлил. – К богу, в которого верит?

Она хотела ответить, но он уже улыбался и говорил о другом, отвлекая ее, явно жалея о своем порыве.

Кая не настаивала на продолжении этого разговора. Ей все равно нечего было бы ответить. Сама она предпочитала просто не думать о том, что будет после – да и будет ли что-то вообще. Ей всегда хватало того, что они имели сейчас, в настоящем, реальном мире, – и это было гораздо больше всего, о чем она мечтала давным-давно, перед тем как покинуть Зеленое.

К тому же она уважала чужое право на секреты. Были у них и общие – например, то, что за все эти годы они так и не дождались удобного случая, чтобы избавиться от осколка Гинна и раз и навсегда забыть о нем.

Может быть, этот сон приходит к ней из-за него. Может, когда они наконец сдержат обещание, данное Ганом Артему, он перестанет ей сниться.

Но до тех пор нет-нет да и приснится снова.

Артем – такой же, каким она знала его когда-то: не изменившийся, не повзрослевший, такой же юный, с той же улыбкой – немного робкой, доброй, – идет по полю, по пояс в высокой незнакомой траве.

Его кожа сияет золотистым светом. Взгляд спокоен, и глаза улыбаются.

Он нашел свое место.

Над чужим миром за его плечом встает, заливая все расплавленным золотом, солнце.