Иногда Але нравилось погружаться в историю. Прикасаться к чему-то древнему, вечному и неизменному. В отличие от непредсказуемого настоящего, прошлое казалось надёжным и безопасным.

И она с искренним интересом готовила доклад по истории России о Древней Руси и эпохе князя Владимира. И с таким же неподдельным, липким ужасом ждала очередного часа позора — выступления, пусть и всего лишь перед своим классом. Еще с начальной школы Аля знала этот сценарий наизусть — сколько раз она стояла у доски, чувствовала себя голой и беззащитной, краем уха улавливала шёпот и смешки!

Но не сегодня.

Сегодня ее не покидала странная, почти невесомая лёгкость. Ладони оставались сухими, колени не дрожали. Тревога растворилась, уступив место отстраненному спокойствию, будто всё происходило с кем-то другим, а она лишь наблюдала со стороны.

Это последний урок. Через пару часов она навсегда останется на Ткани Снов.

Она расправила плечи, медленно выдохнула и подняла взгляд. Лица одноклассников размывались, словно фотографии не в фокусе — будто они были не совсем реальными.

«Или это я уже не совсем здесь?»

— Принятие христианства князем Владимиром в 988 году стало поворотным пунктом не только в религиозной, но и в политической истории Руси, — начала она чётко, без обычного дрожания в голосе. Слова лились легко, словно она много лет выступала перед публикой.

За третьей партой Лиза Скворцова что-то шепнула Даше Масловой. Они прыснули со смеху, прикрывая рты ладонями и бросая на Алю насмешливые взгляды. Аля услышала обрывок фразы: «…сейчас опять покажет всем свой лифчик…».

Раньше эти слова вонзились бы в неё отравленными стрелами. А сегодня просто отскакивали от невидимого щита.

«Смейтесь, смейтесь», — думала Аля с холодным, отстранённым превосходством. — «Вечером я перееду. А вы останетесь в этом сером, унылом городе навсегда».

Аля улыбнулась, глядя прямо на шепчущихся девочек, и те удивлённо переглянулись. В их глазах мелькнуло недоумение. Это была не та Аля Кострова, которую они затравили — вечно зажатая, вечно краснеющая, вечно извиняющаяся за собственное существование. У доски стояла Александра — с прямым взглядом, расправленными плечами и лёгкой, почти снисходительной улыбкой на губах.

Кажется, даже Мария Сергеевна, отвлекшаяся от заполнения журнала, слушала ее с приятным удивлением.

Сегодня даже Роман явился в школу, хотя в последние несколько дней его было не видно. Он сидел за последней партой, глядя в окно на серый октябрьский дождь, как обычно, отстранённый от всего происходящего. Под глазами у него снова залегли темные круги, словно он не спал несколько дней, кудри растрепались, а школьная рубашка выглядела слегка небрежно.

Его по-прежнему окружал ореол тайны и недосказанности. Но даже он теперь не заставлял трепетать ее сердце — гораздо больше ее волновал Ноктюрн, его двойник из Ткани Снов. И скоро они всегда будут рядом.

Аля задержала на однокласснике взгляд чуть дольше, чем следовало бы, и он внезапно повернул голову и посмотрел прямо на неё впервые за день.

Их взгляды встретились — всего на мгновение, на долю секунды, — но по позвоночнику Али пробежал холодок. В его глазах было что-то… странное. Словно он увидел в ней кого-то знакомого, кого-то… не отсюда.

Она быстро отвела взгляд, продолжая свой рассказ, но внутри что-то дрогнуло натянутой струной. Жаль, она пока не могла понять, что именно.

Но кто действительно привлек её внимание, так это Полина Лунева. Сегодня на всех уроках она молчала, не сидела, как обычно, рядом с Романом, а забилась в угол, у окна, и выглядела… непривычно. Бледнее обычного, с потухшими глазами и искусанными губами. И на шее — золотистый шелковый шарф, который Полина почему-то сжимала в пальцах, как спасательный круг.

«Может, они поссорились с Романом?»

Впрочем, какое ей дело до Полины Луневой? Особенно после вчерашней пощечины в раздевалке.

— В заключение хочу отметить, что выбор православия определил культурную идентичность России на тысячелетие вперёд, — закончила Аля твёрдо, уверенно, с удивительной скрытой силой. — Спасибо за внимание.

В классе повисла тишина. Мария Сергеевна слегка нахмурилась по привычке, задумчиво пролистнула журнал, а затем кивнула Але:

— Хорошее выступление, Кострова. Твёрдая «пятёрка».

В любой другой день она бы ликовала, звонила бы родителям, гордилась бы собой. Но сегодня… сегодня это не имело никакого значения. Оценки, школа, будущее — всё это потеряло важность.

* * *

Прозвенел звонок, и класс мгновенно наполнился шумом — скрежет отодвигаемых стульев, радостные возгласы, обрывки смеха и обсуждений планов на скорые выходные. От этого гула у Али даже слегка закружилась голова. Мария Сергеевна, собрав со стола бумаги, тоже поспешно вышла из кабинета и направилась в учительскую.

Полина не встала. Она осталась сидеть у окна, куда маленькими призраками падали тени дождевых капель. Смотрела на тяжёлые, свинцово-серые осенние тучи, словно пыталась что-то разглядеть в их бесформенных очертаниях. Пальцы нервно теребили шелковый шарф цвета жидкого золота, напоминающего о солнце и лете, о чём-то далёком и, возможно, навсегда утраченном. Она сжимала его так крепко, будто талисман.

Подруги сбились в стайку у двери, бросая на Полину озадаченные взгляды.

— Что с ней? — прямо спросила Лиза, даже не думая понизить голос. — Она сегодня какая-то странная.

Даша пожала плечами, равнодушно скользнула взглядом по подруге:

— Кто её знает. Может, с Ромой поссорилась. Или ее мама опять привела мужика.

Полина даже не повернула голову. Казалось, она полностью погрузилась в собственный мир, отделённый от реальности стеклянной стеной осеннего дождя. И через несколько секунд её подруги, пожав плечами и обменявшись ещё парой фраз, ушли.

В пустом классе остались только они. Аля и Полина. Жертва и мучительница. Две стороны одной и той же монеты, хотя ни одна из них ещё не осознавала этого.

Аля замерла, не зная, что делать.

«Уйти, оставив её в покое? Или спросить, всё ли в порядке?»

После вчерашней сцены в раздевалке, после пощёчины, после всех насмешек и издевательств — разве Полина заслуживала её внимания? Её заботы?

И всё же… что-то с ней явно было не так. Что-то не вписывалось в привычный образ уверенной в себе, высокомерной «королевы».

В этот момент Аля увидела, как Полина медленными, почти ритуальными движениями достаёт из кармананить. Блик от закатного солнца, с трудом пробивающееся сквозь октябрьские тучи, пробежал по напряжённому лицу. Тонкие пальцы с идеальным маникюром задрожали. Нить оказалась на бледной коже

Сердце Али пропустило удар. Что-то щёлкнуло внутри. Время словно замедлилось. Капли дождя за окном зависли в воздухе, превратились в крошечные хрустальные шарики. Тишина пустого класса стала осязаемой, плотной.

Глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду.

— Эй, — вырвалось у Али прежде, чем она успела подумать. Собственный голос показался чужим, далёким, словно кто-то другой говорил её ртом. — Ты что делаешь?

Полина вздрогнула и обернулась.

Удивление в её глазах быстро сменилось раздражением — маска вернулась на место.

— Ничего, — она отвернулась, явно намереваясь проигнорировать Алю. Голос прозвучал сухо, почти враждебно, но Аля уловила в нём заметную дрожь — трещину на идеальной фарфоровой статуэтке.

Аля сделала несколько шагов и оказалась рядом с Полиной в последний момент.

— Стой! — слово вырвалось выстрелом в тишине. Аля сама не поняла, как её рука оказалась на запястье Полины.

Прикосновение к коже, холодной и мраморно гладкой.

— Это же… это же опасно для жизни!

Полина высвободила руку с неожиданной силой.

— Вау, какая догадливость, — протянула она с горькой усмешкой. Хрипло, как после долгих слёз. — Великое открытие, Кострова. Да, это опасно, Шерлок. В этом весь смысл.

Аля даже растерялась. Замерла на перепутье — между затаённой обидой, поселившейся в её сердце с самого первого дня в этой школе, и неожиданным сочувствием.

На мгновение Аля представила, как просто развернется и уйдёт, оставляя Полину наедине с её демонами.

«В конце концов, разве эта стерва не заслужила страданий?»

«Око за око. Зуб за зуб. Разве не в этом справедливость?»

И всё же… что-то останавливало её. Возможно, взгляд Полины — потерянный, затравленный, болезненно знакомый. Точно так же она сама смотрела на себя в зеркало после очередной изнурительной диеты, после неподходящего платья в примерочной магазина, после лишних килограммов на весах. Взгляд человека, который ненавидит себя больше, чем кто-либо другой. Родство с этой девушкой заставило их враждовать с первого дня знакомства.

— Ты… правда хочешь…

В горле предательски пересохло.

Глупый вопрос.

Резкий, неестественный смех Полины эхом отразился от пустых стен и высокого потолка.

— Какая разница? — она говорила тихо, но каждое слово будто вырывалось из груди с кровью. — Тебе-то что до меня? Иди, радуйся. Одной стервой в школе будет меньше. Это ведь то, чего все вы хотите, правда? Чтобы злобная Полина Лунева перестала портить всем жизнь своим существованием.

Эти слова сочились такой сырой, нелицеприятной правдой, что внутри у Али что-то дрогнуло. Ещё несколько дней назад, увидев поцелуй Полины и Романа, она мечтала, как соперница однажды просто исчезнет из школы. Хуже того, она бы злорадно улыбнулась от плохих новостей об этой стерве.

Но сейчас, глядя в эти тёмные глаза, полные слёз, Аля не чувствовала ни злорадства, ни даже обиды. Только мучительное, щемящее чувство — словно кривое зеркало показывало другую версию её собственной боли.

Она медленно обошла парту и села рядом с Полиной — совсем близко, на соседний стул, так, что их колени почти соприкоснулись. Аля почувствовала сладкий аромат жасмина с нотками цитруса — полную противоположность её дешёвому яблочному гелю для душа.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — произнесла Аля тихо, глядя не на Полину, а на еёнить. Тонкие пальцы, безупречный маникюр, маленькая родинка у основания запястья. Рука, которая вчера оставила горящий след на её щеке.

— Ой, только не надо этих банальных утешений, — огрызнулась Полина, но уже без привычной ядовитой резкости. — «Всё наладится», «время лечит», вся эта чушь из дешёвых психологических брошюр. — Она фыркнула, сдувая прядь волос со лба. — Ты понятия не имеешь, что я чувствую.

Аля покачала головой.

— Нет, я правда знаю. Я сама… я собиралась сегодня вечером…

Она не договорила, испугавшись собственной откровенности. Но Полина уже смотрела на неё — впервые по-настоящему смотрела на неё, а не сквозь, как на пустое место. В её глазах — тёмных, как лесной мёд, с золотистыми крапинками вокруг зрачка — мелькнуло шокирующее понимание.

— Ты тоже?.. — голос Полины стал тише, человечнее.

Аля кивнула, чувствуя странное облегчение от возможности разделить с кем-то бремя собственной души.

— Я всё решила. Сегодня.

За окном пронеслась стая ворон — чёрные росчерки на сером фоне напоминали иероглифы древнего, забытого языка. Их карканье, глухое и зловещее, недобрым знамением донеслось сквозь шум дождя. За дверью царила школьная суета, но в классе стояла гнетущая тишина; Аля даже слышала их прерывистое дыхание.

— Я не могу больше, — Полина заговорила глухо и надтреснуто, крепче сжавнить. — Каждое утро просыпаться и ненавидеть своё отражение. — Она обхватила себя руками, словно ей вдруг стало холодно. — Каждый день играть роль, которую от меня все ждут, быть идеальной во всём. Всегда улыбаться, всегда сиять, всегда быть лучшей… — она нервно сглотнула. — Знаешь, как это выматывает?

От этой искренности и боли в её голосе Аля растерялась. Ещё пару дней назад ей казалось, что у Полины идеальная жизнь — популярность, красота, дизайнерская одежда. И, конечно, Роман, из всего класса обративший внимания только на неё одну.

— А я… я просто устала быть уродиной, — призналась она, глядя на свои руки — широкие, с коротко остриженными ногтями, такие непохожие на изящные руки Полины. — Глупой жирухой Костровой, над которой все смеются. Ты хотя бы… красивая.

Полина издала что-то между смехом и всхлипом.

— Красивая? — её голос вдруг стал резким, почти злым. — Ты считаешь меня красивой? Аля, я вешу сорок два килограмма при росте сто семьдесят. — Её голос упал до шёпота, словно она признавалась в чём-то постыдном. — Но смотрю в зеркало и вижу жир. Везде. Я вижу, как он нарастает с каждым съеденным кусочком. Каждый чёртов грамм… — её голос дрогнул.

Аля тихонько ахнула.

«Полина Лунёва — девушка с болезненно худощавой фигурой, длинными ногами и кукольной талией — и правда считала себя толстой? Такая страшная комедия абсурда».

— Я не могу есть, — продолжила Полина. — А если и ем, то сразу вызываю рвоту. — Она криво улыбнулась. — Да, ты вчера сказала правду. Всю.

Аля медленно кивнула, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Прости за вчерашнее, — сказала она тихо. — Я не должна была вмешиваться. Это было не моё дело.

— Нет, — Полина покачала головой. — Я заслужила. Я ведь… я ужасно вела себя с тобой. Как последняя стерва. — Она глубоко вдохнула, словно собираясь с силами для чего-то очень трудного. — И эта пощёчина… — к удивлению Али, она вдруг протянула руку и коснулась её щеки кончиками пальцев. — Прости. Я просто испугалась. Что все увидят настоящую меня.

Аля замерла, не веря собственным ушам. Полина Лунёва просила у неё прощения? Полина Лунёва признавала, что поступила плохо? И, что ещё более невероятно, — считала себя уродливой?

— Я тоже ненавижу своё тело, — Аля с трудом сдержала нервный смешок, обнажая столь постыдную правду, — Бывает, что даже щипаю этот тупой жир до синяков.

Полина молча слушала. В её глазах не было отвращения или насмешки — только понимание.

— Мне казалось, что к тебе все относятся… хорошо, — продолжила Аля, не в силах остановить поток откровений. — Что твоя жизнь идеальна. Что у тебя есть всё, о чём я только мечтать могу — красота, популярность, внимание… заботливая семья.

Полина покачала головой, и её волосы, такие же гладкие и золотистые, как загадочный шарф с надписью на английском языке, мягко колыхнулись.

— Заботливая семья? — она горько усмехнулась. — С тех пор как отец ушёл, мать меняет мужчин как перчатки. А я… я перестала для неё существовать. Сейчас у неё новый — Дмитрий, такой… — Полина вдруг поёжилась, словно от холода, обхватила себя руками. По её телу прошла видимая дрожь. — Он смотрит на меня… ну, не так, как должен смотреть на дочь своей подруги.

Она не сказала больше ничего, но и не нужно было. К горлу Али подступила тошнота от одной только мысли о грязной правде за этими словами.

— А я… — она запнулась, но потом решилась. Если уж говорить начистоту, то до конца. — Я пошла к психологу. Может быть, ты слышала об Агате? — Имя соскользнуло с губ легко, словно она произносила его тысячу раз. И одновременно странно — как заклинание на незнакомом языке. — Она… она показала мне другой мир. Ткань Снов.

Аля подняла глаза, ожидая увидеть в лице Полины недоумение или скептицизм. Ткань Снов — это звучало как название из фэнтезийной книги, как выдумка, как бред сумасшедшего.

Полина вздрогнула. Нить едва не выпала из её руки.

— Место, где я могу быть любимой, уверенной, красивой, — продолжила Аля, чувствуя непривычное возбуждение, словно её несло течением, которому она не могла сопротивляться. — Нужно только… только сделать выбор. Шагнуть в другую реальность. Туда, где нет боли и отвержения. Туда, где я действительно живу, а не просто существую.

— Ткань Снов? — Полина замерла, и в её голосе послышалась болезненная надежда. — Ты знаешь о Ткани Снов?

В её взгляде мелькнула нездоровая, лихорадочная искра, а зрачки поглотили почти всю радужку.

Аля кивнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Я бываю там каждую ночь. И собираюсь… переместиться туда навсегда, — Щёки вспыхнули от этого признания. — Сегодня вечером.

— Тогда ты меня понимаешь, — голос Полины прозвучал почти нежно. — Ты единственная, кто действительно понимает.

Она взяла руку Али в свою — тонкие, изящные пальцы с идеальным маникюром легли на неухоженную, обветренную ладонь. В этом лёгком, почти невесомом прикосновении было столько доверия, столько уязвимости, что у Али перехватило дыхание.

И прежде чем она успела что-то ответить, Полина выпрямилась, словно приняв важное решение. Её лицо исказилось смесью решимости и покоя, почти умиротворения.

Одним плавным движением онасделала последний стежок.

— Я выбираю свой путь на Ткань Снов, — прошептала она уже немного невнятно, словно издалека. — Встретимся там, Аля. Я буду ждать тебя.

Аля замерла. Логика кричала, что нужно немедленно позвать на помощь, вызвать скорую. Что происходящее — безумие, настоящее, жуткое безумие.

Она видела, как зрачки Полины расширяются ещё больше, почти вытесняя радужку. Как её движения становятся медленнее, тяжелее. Как веки начинают опускаться, словно ей вдруг стало невыносимо трудно держать глаза открытыми. Тонкие пальцы Полины безвольно разжались.

«Разве можно просто… взять и уйти? Разве это не предательство — бросить семью, друзей, весь мир? И что, если Агата всё-таки обманывает? Что, если это просто смерть?»

«Страшно», — подумала Аля, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота. — «Мне так страшно».

Время словно замерло, растянулось, как резиновая лента. Сердце стучало где-то в висках — громко, неровно, отсчитывая секунды, которые оставались у Полины. Часы на стене смотрели чёрной дырой циферблата, механический маятник качался из стороны в сторону с безжалостной методичностью.

Полина побледнела — ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж дальше. Фарфоровое лицо приобрело зеленоватый оттенок, губы задрожали, а глаза расширились от внезапной боли или осознания.

— Мне… дурно, — выдавила она и, не дожидаясь ответа, неловко поднялась на ноги. Пошатнулась, чуть не упала, но чудом сохранила равновесие и, придерживаясь за парты, выскочила из класса.

Аля бросилась за ней. Она догадывалась, куда Полина направляется — в женский туалет в конце коридора, где обычно курила с подругами.

Полина едва успела добежать до кабинки. Аля слышала, как хлопнула дверь, как щёлкнул замок, а затем — жуткие, мучительные звуки рвоты. Не «привычной» рвоты булимика, которую Полина, должно быть, провоцировала не один десяток раз, а иной — насильственной, неконтролируемой, болезненной.

Где-то капала вода из неплотно закрытого крана — мерно, методично, как метроном.

Тук. Тук. Тук.

Отсчёт стремительно утекающего времени.

Аля замерла у двери кабинки, не зная, что делать.

— Полина, — позвала она неуверенно, по-детски. — Полина, ты… ты в порядке?

И снова глупый вопрос.

— Полина, послушай, — Аля вся дрожала, сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас проломит рёбра, — я сейчас позову кого-нибудь, хорошо? Марию Сергеевну или медсестру. Мы вызовем скорую, и всё будет хорошо, ты…

— Н-н-нет, — голос Полины едва различался, был сдавленным и хриплым, как наждачная бумага. — Не надо… Никого не… зови…

Дверь кабинки внезапно приоткрылась — ровно настолько, чтобы Аля могла увидеть происходящее внутри.

Полина сидела на корточках перед унитазом, держась одной рукой за стенку, чтобы не упасть. Её изящная блузка из дорогой ткани испачкалась, тушь растеклась по щекам чёрными ручейками, а волосы свисали спутанными прядями, полностью потеряв свой обычный лоск.

Но хуже всего было её лицо. Мертвенно-бледное, с синюшным оттенком, как у утопленницы, которую достали из воды слишком поздно. Губы потрескались, а из уголка рта стекала тонкая струйка слюны, смешанной с желчью. Глаза ввалились, под ними залегли глубокие тени, как от длительной бессонницы.

— Пусть… всё так и будет…

Полину колотил озноб. Её тело тряслось, зубы стучали, а на лбу выступили капли пота.

Алю пронзило ледяное осознание. Полина действительно умирала. Прямо здесь, в школьном туалете, под моргающей лампой, на грязном кафельном полу. Умирала мучительно, некрасиво, в одиночестве. Не было в этом ни капли романтики, ни грамма красоты. Только боль, только страх, только холодное осознание необратимости.

Полина дрожащими пальцами попыталась снять с шеи шарф — тот самый, странный золотистый шарф с надписью, который она так крепко сжимала весь день.

— Помоги, — прошептала она. — П-пожалуйста…

Аля наклонилась, помогая ей освободиться от шарфа. Ткань была мягкой, неожиданно тёплой, с едва уловимым ароматом — не духов, а чего-то более глубокого, более… настоящего.

— Возьми, — Полина с трудом выговаривала слова, её язык словно не слушался. Губы едва шевелились, синеватые, с кровоточащими трещинками — она прикусила их во время рвоты. — П-пусть будет у тебя… Это ключ…

«Шарф — это ключ, как моя картина. Вот только…»

— Ткань… Снов… — в тусклом свете её глаза вдруг засияли нечеловеческим блеском. На мгновение Але показалось, что зрачки Полины изменили форму, стали вертикальными, как у кошки.

— Полина! — Аля в ужасе смотрела на кровь. Алые разводы на белой керамике унитаза, на бледных дрожащих губах, на некогда идеальной блузке из дорогого шёлка. Это было что-то серьёзное. Внутреннее кровотечение? Повреждение пищевода? Разрыв желудка от сильных спазмов?

— Полина, я сейчас же звоню в скорую!

Она потянулась к своему рюкзаку за телефоном. Но Полина внезапно схватила её за руку, на удивление сильно для человека в таком состоянии. Её пальцы впились в кожу Али, словно когти хищной птицы, цепляющейся за последнюю надежду на спасение.

— Помни, — прошептала она, и её взгляд прояснился, стал осмысленным, почти напряжённым. — Помни… меня…

В её глазах появился животный ужас, смешанный с глубокой горечью, словно она, одурманенная мыслью об идеалах, наконец поняла всю жуткую правду. В этот миг в ней не осталось ничего от школьной королевы — только испуганный ребенок, который осознал собственную фатальную ошибку, но не может нажать на паузу.

Но в следующую секунду тело Полины обмякло, словно из него внезапно вынули все кости. Глаза закатились так, что открылись белки, голова безвольно свесилась на грудь. Рука, сжимавшая запястье Али с такой силой, разжалась и упала сломанной веткой.

Но она продолжала захлёбываться рвотой — уже без сознания, не контролируя процесс. Жуткие, булькающие звуки отражались от кафельных стен в какофонией смерти.

Смерть. Не красивый сон, не мягкий переход на Ткань Снов, а безобразный, мучительный процесс умирания. Тело, которое борется до последнего, отторгая яд. Сознание, которое угасает, но не сразу — долго, медленно, давая человеку почувствовать весь ужас происходящего.

Дверь туалета резко распахнулась — с таким звуком, что Аля вздрогнула и почти подпрыгнула на месте. В проёме показалась фигура школьной уборщицы — полной женщины в синем халате, с морщинистым, вечно недовольным лицом и шваброй в руках.

— Что здесь происходит? — начала она строго, с неизменным возмущением к всякому беспорядку. Но тут её взгляд упал на Полину, безвольно обмякшей над унитазом, но продолжающей захлёбываться рвотой с примесью крови. — Господи боже! Что с ней?!

Её лицо мгновенно изменилось. Вся суровость, вся напускная строгость исчезли, уступив место искреннему ужасу.

Аля не смогла ничего ответить, Слова застряли в горле осколками стекла.

Уборщица опустилась на колени рядом с Полиной, зажала ей рот рукой и повернула голову набок. Другой рукой она выхватила из кармана халата кнопочный мобильный телефон и позвонила с скорую.

Затем повернулась к Але, на её лице отразилась глубокая, почти материнская тревога.

— Так, девочка. Беги к медсестре и классному руководителю. Быстро!

Аля нашла медсестру, потом Марию Сергеевну. Она плохо воспринимала реальность и смогла только бессвязно выдавить из себя:

— Полина… туалет… без сознания...

Потом учительница бежала по коридору, а Аля брела за ней — всё так же сжимая шарф, всё так же в странном, отрешённом состоянии, словно душа отделилась от тела и наблюдала за происходящим со стороны.

Когда они вернулись к туалету, уже прибыла скорая помощь. Люди в белых халатах — двое мужчин и женщина средних лет — суетились над Полиной; её уложили на пол, предварительно постелив одноразовую простыню. Один из врачей делал ей искусственное дыхание — ритмичные движения, вдох-выдох, вдох-выдох. Другой доставал ампулы из чемоданчика — тонкие стеклянные пробирки с прозрачной жидкостью внутри. Третий накладывал жгуты на руки, чтобы найти вену для капельницы.

— Как она? — голос Марии Сергеевны дрожал, срывался.

Женщина-врач коротко покачала головой, не отрываясь от работы.

— Состояние тяжёлое. Внутреннее кровотечение, возможен отёк лёгких.

Короткие, рубленые фразы ударами ножа отзывались болью в сердце Али. Она стояла в дверях, не в силах оторвать взгляд от Полины, распростёртой на полу школьного туалета, как сломанная кукла, которую небрежно отбросил жестокий ребёнок.

«И ради чего? Ради призрачной надежды на что-то лучшее за гранью этого мира?»

Врачи аккуратно погрузили Полину на носилки, пристегнули ремнями, подключили капельницу, надели кислородную маску. Один из медиков — худощавый мужчина с заметной щетиной и усталыми кругами под глазами — что-то говорил директрисе, тоже прибежавшей на шум. Какие-то медицинские термины, фразы о состоянии, о шансах, о необходимых процедурах.

«Пожалуйста», — мысленно просила Аля, сама не зная кого — Бога, в которого не верила; Вселенную, которая не слышит; Судьбу, которая не прощает ошибок. — «Пожалуйста, пусть она выживет. Пусть это будет не так. Не так всё должно заканчиваться».

«Я останусь здесь. Только пусть она выживет».

Полину вынесли из школы и погрузили в скорую. Двери захлопнулись с глухим стуком; от пронзительного, тревожного звука сирены у Али заложило уши.

Только красные отблески мигалок ещё какое-то время мерцали в октябрьской мгле, словно прощальный сигнал из другого мира.

* * *

Аля не сразу пошла домой. Она вернулась в тот же туалет — теперь пустой, с тяжёлым, удушливым запахом хлорки, не способными полностью перебить следы случившейся трагедии. От тревожного, неровного мерцания лампы на потолке рябило в глазах и болела голова.

Аля подошла к раковине и включила воду, медленно поднесла шарф Полины под струю и начала осторожно промывать шарф дешевым хозяйственным мылом, стараясь не повредить нежную ткань.

Вода окрашивалась — сначала слегка розовой от крови, потом желтоватой от желчи, потом снова прозрачной, будто вся жизнь Полины Лунёвой утекала в канализацию.

Аля выжала шарф, сложила и аккуратно убрала в рюкзак.

Почему она так бережно обращалась с этой вещью? Почему ей казалось, что это важно — сохранить этот кусок ткани, принадлежавший девушке, которую она всегда ненавидела?

Может быть, потому, что шарф был последним, что связывало Полину с этим миром?

Внезапно Аля почувствовала прилив ярости — обжигающей, почти болезненной. Она ударила кулаком по раковине, не обращая внимания на боль в костяшках пальцев. Злость была направлена не на Агату, не на Полину.

Злость на саму себя. Она поверила в сказку о лёгком пути. Подумала, что можно просто перепрыгнуть из одной реальности в другую, не заплатив настоящую цену. За то, что проявила себя такой… слабой. Такой доверчивой. Готовой принять любую ложь ради мнимого преображения.

Но сегодня она останется здесь — в этом сложном, жестоком, но реальном мире. Хотя бы ещё на один день.

* * *

Дома никого не было — родители ещё не пришли с работы. Её встретила только тишина — тяжёлая, гнетущая, словно ещё один свидетель произошедшего.

Аля бросила мокрую куртку на пол в прихожей, не заботясь о луже на линолеуме, за которую мама потом будет ругаться. Сейчас это казалось таким незначительным. Она прошла в свою комнату и упала на кровать, не раздеваясь. Мокрая одежда холодила кожу, но ей было всё равно.

Сил не осталось. Вообще никаких.

Случайно она посмотрела на пустующее место на стене над кроватью, где висел портрет с идеальным образом. Теперь он покоился в рюкзаке и ожидал её смертного часа.

Что это было на самом деле? Образ её лучшей версии? Или приманка, наживка, на которую Агата ловила таких отчаявшихся подростков, как она сама?

Агата сказала, что это — своего рода проводник между мирами. Ключ к Ткани Снов.

Но сегодня… сегодня Аля не хотела туда возвращаться. Не желала видеть иллюзорный мир, который, возможно, был просто ловушкой. Не хотела даже встречаться с Ноктюрном: теперь романтические чувства к собственной иллюзии казались ей чем-то жутким, ненастоящим, эфемерным, как всё на Ткани Снов.

Что, если таких, как они с Полиной, было много? Запутавшихся, одиноких, ненавидящих себя подростков, возомнивших красивую сказку о другом мире единственным выходом? Что, если Агата собирала их, как коллекционер — редкие марки? Что, если она… питалась их душами?

Аля достала всё ещё влажный шарф Полины из рюкзака и положила на тумбочку, а рисунок с собственным идеальным образом убрала подальше, в ящик стола.

«Пусть остаётся там. Пусть не влияет на мои сны».

Пусть не зовёт в мир, который, возможно, был не раем, а ловушкой.

Не дождавшись, пока родители придут с работы, она легла в постель, накрылась одеялом с головой, закрыла глаза. Через мокрую одежду холод проникал в самые кости, заставляя дрожать, но у неё не было сил переодеться и даже просто встать.

«Не хочу на Ткань Снов. Хочу обычных снов. Или вообще никаких».

Эта мысль стала последней чёткой вспышкой сознания перед погружением во тьму. Не ту привычную, обволакивающую темноту предсонья, а что-то более плотное и осязаемое. Словно её с головой накрыли тяжёлым бархатным покрывалом, отсекая от мира, от звуков, от воздуха. Абсолютная, гробовая тишина дышала, пульсировала вокруг неё. В такой тишине слышен даже самый тихий шёпот крови в венах, даже самый слабый шорох ресниц по подушке.

Она открыла глаза и увидела бесконечный зал с зеркалами. Тот самый зал, где она оказывалась во время сеансов с Агатой. Самое пугающее место, одновременно дарующее ей надежду.

Потолок, терявшийся в высоте, теперь покрылся паутиной — не обычной, серой и пыльной, а тонкой, серебристой, похожей на причудливые кружева. В промежутках между нитями мерцали крошечные огоньки — то ли пойманные в ловушку светлячки, то ли крошечные звёзды, упавшие с небосвода. Они мигали неровным, тревожным светом, создавали иллюзию движения, словно сама ткань пространства колыхалась от невидимого ветра.

Аля посмотрела на свои руки и сразу поняла, что была в своём идеальном образе — том самом, который нарисовала на портрете под впечатлением от статьи Агаты. Знакомое изумрудное платье переливалось в редких лучах фосфорисцирующего света.

Сделав шаг вперёд, Аля заметила, что все её отражения в зеркалах повторяют движение с секундной задержкой. Это было жутко: за каждым стеклом стоял её двойник, имитирующий её движения, но не совсем точно.

От пола веяло могильным холодом. При каждом шаге от него расходились круги — словно она шла по поверхности воды, а не твёрдого материала.

— Что происходит? — прошептала она. Её голос эхом разнёсся по пустой комнате, многократно отражённый и искажённый. Не один голос, а хор, звучащий чуть вразнобой.

— Почему я здесь?

Последние слова утонули в эхе, отразились от зеркал и вернулись к ней змеиным шёпотом:

— Здесссссь… здессссь… здессссь…

— Потому что ты нарушила обещание.

Голос раздался отовсюду — низкий, с лёгкой хрипотцой, одновременно знакомый и чужой. Словно кто-то говорил через ткань, воду или границу миров.

Аля обернулась, но вокруг — только зеркала.

И вдруг она заметила, что одно из отражений изменилось. Это была идеальная версия Али, но в её лице, в глазах что-то не так. Она смотрела прямо на Алю, но не повторяла её движений, а глядела с хищным интересом, который не имел ничего общего с человеческими эмоциями.

Её глаза были не зелёными, а золотистыми, с вертикальными зрачками. В полумраке они излучали холодное сияние.

— Ты дала обещание, — теперь Але показалось, что это кто-то за гранью использовал отражение как марионетку. — Ты обещала стать мной. Навсегда.

Аля отпрянула, ощущая, как страх ледяными пальцами сдавливает горло.

— Я… — она запнулась, не зная, что сказать. Голос срывался, превращаясь в хрип. По спине скатилась капля холодного пота, оставляя за собой влажную дорожку. — Я передумала. Я не уверена, что хочу…

— Передумала?! — отражение исказилось от гнева, его черты заострились, глаза сузились до золотистых щелей. На мгновение Але показалось, что она видит не своё лицо, а что-то другое — нечеловеческое, чужое, древнее. Лицо существа, которое жило задолго до появления людей и будет жить после их исчезновения. — Ты не можешь передумать! Ты дала слово! Ты уже наполовину здесь!

С этими словами отражение подняло руку и прижало её к зеркалу изнутри. Поверхность стекла пошла рябью, словно потревоженная водная гладь. А затем — о ужас! — рука начала проходить сквозь неё. Тонкие, изящные пальцы с сиреневыми ногтями сначала казались полупрозрачными, но постепенно становились всё более материальными, плотными, настоящими.

Аля сделала ещё один шаг назад, пытаясь увеличить расстояние между собой и кошмарным видением, но спина упёрлась в холодное стекло ещё одного зеркала. Оно прогнулось под её весом и стало мягким, будто пыталось втянуть её внутрь. Волосы на затылке прилипли к поверхности, одежда начала срастаться с ней, сама её кожа превращалась в часть стекла.

— Нет! — вскрикнула она, отскакивая назад. Страх придал ей сил, и она буквально оторвала себя от поверхности зеркала, оставив на нём часть ткани своего платья и несколько рыжих волосков. — Я не хочу! Я хочу вернуться!

— Вернуться? — отражение рассмеялось, и этот смех заставил волосы на затылке Али встать дыбом. Не человеческий смех, а скорее жуткая пародия на него — словно кто-то, никогда не испытывавший искреннего веселья, имитировал его звуки. — Куда? В свою жалкую жизнь? В своё жалкое тело? Зачем? Посмотри на себя сейчас! Ты прекрасна! Ты идеальна! Ты всё, о чём мечтала!

Отражение снова изменилось. Теперь оно улыбалось, но улыбка смотрелась пугающей. Она казалась неестественной, слишком широкой и натянутой, как будто кто-то силой растягивал уголки рта. Зубы стали острее и длиннее, уже совсем не как у человека.

— Останься здесь, — голос отражения прозвучал мягче, соблазнительнее, как у искусителя из древних легенд. — Здесь ты можешь быть кем угодно. Делать что угодно. Никаких ограничений. Никаких страданий. Только… красота. Только… совершенство.

Отражение прижало ладони к зеркалу. Поверхность пошла волнами, как живая кожа под натиском. Зеркало начало растягиваться, выгибаясь в её сторону. Казалось, что существо внутри пытается прорвать тонкую преграду.

— Ты обещала! — прошипело эхо, словно сотни существ говорили одновременно. — Ты дала слово! Ты нарушила договор!

Алю всю охватил парализующий ужас — тот самый первобытный страх, который испытывали предки, сидя ночью у костра и слыша рычание хищников в темноте. Страх перед тем, что древнее человечества, что неподвластно человеческому разуму.

Но вместе с этим страхом пришло и другое чувство — гнев. Праведный, обжигающий гнев на существо, пытавшееся обмануть её, заманить, поймать в ловушку.

— Я ничего не обещала! — крикнула она, и её голос стал сильнее, увереннее. — Ты обманула меня! Ты показала мне только красивую сторону, только иллюзию!

При слове «иллюзия» всё пространство зала зеркал словно содрогнулось. Зеркала задрожали в своих рамах, некоторые пошли трещинами — тонкими, как паутина, расходящимися от центра к краям.

Существо за стеклом зашипело громче, яростнее. Его лицо теперь совсем не напоминало человеческое — оно было текучим, изменчивым, как будто состояло из дыма или тумана, принимающего разные формы.

— Ты цепляешься за свой жалкий мирок, за свои жалкие привязанности. Ты недостойна Ткани Снов! Ты недостойна… меня!

Последнее слово существо прорычало с такой яростью, что несколько зеркал лопнули, осыпаясь осколками. Но странным образом эти осколки не падали на пол — они зависали в воздухе, продолжая отражать Алю и существо.

— Хорошо, — прошептала она, ненавидя себя за эту слабость, но не видя другого выхода. — Я… я обещаю сделать это. Просто дай мне ещё немного времени.

Отражение расплылось в жуткой, неестественной улыбкой, обнажившей многочисленные зубы. Улыбке хищника, почуявшего кровь.

— Умная девочка, — повторил двойник, и его голос многослойным эхом отразился от поверхностей. — Ты вернёшься. Все возвращаются. Но все, кто однажды увидел Ткань Снов, становятся её частью. Рано или поздно.

Отражение протянуло руку — длинную, с паучьими пальцами, с серебряными когтями вместо ногтей — и коснулось лица Али. Ледяное прикосновение, как касание смерти, обжигало кожу и заставляло всё внутри неметь.

— А теперь… просыпайся.

Последнее слово она не произнесла, а выдохнула — словно выпустила его из самых глубин своего существа. И оно повисло в воздухе, разрастаясь, заполняя собой всё пространство зала зеркал, становясь материальным, почти осязаемым.

И зеркала вокруг взорвались, осыпая Алю миллионами острых осколков, которые вонзались в кожу, в глаза, в самую душу…

* * *

Как думаете, выживет ли Полина? Какие последствия сделки ждут Алю?