Вернувшись домой, Аля сразу провалилась в сон — не плоский, как старая киноплёнка, а глубокий, объёмный, пульсирующий; яркий — до рези в глазах, чувственный — до мурашек по коже. Вместо обещанного свидания с Ноктюрном во дворце она оказалась… там.

* * *

Она осторожно шагнула вперёд. Зеркальная девушка тоже приблизилась; улыбка стала шире, глаза сверкнули, как изумруды под солнцем.

Сердце Али отчаянно колотилось. Она чувствовала каждый удар: в висках, в горле, в кончиках пальцев. Воздух загустел, дышать было трудно.

Ещё шаг.

Теперь их разделяла лишь тонкая грань стекла. А может, и вовсе ничего.

Аля подняла дрожащую руку. Под пальцами оказалась не прохладная поверхность зеркала, а воздух между их ладонями. Барьер исчез; оставалось лишь преодолеть себя.

— Я готова, — прошептала она.

Отражение протянуло руку. Их пальцы соприкоснулись — прохладное, но живое прикосновение: не стекло, не иллюзия, а настоящая плоть.

И вдруг мир перевернулся.

Алю затянуло в зеркало, как в ледяной бассейн. Только вместо воды — серебристая текучая субстанция, похожая на ртуть и туман. Она обволакивала тело, просачивалась сквозь кожу и заполняла лёгкие. В тот момент, когда Аля подумала, что задохнётся, она вдруг…

Взлетела.

Комната с зеркалами исчезла. Перед ней открылось бескрайнее небо, усыпанное звёздами. Аля парила над огромным миром, напоминающим страницы волшебной книги.

Внизу проносились луга с высокой травой; каждая травинка, словно впитав в себя искорки молний, светилась мягким голубоватым сиянием.

Вот уже под ней оказалась река — широкая, извилистая, похожая на серебряную змею. В её глубине мерцали огни — словно звёзды упали в воду и не утонули, а продолжали жить на дне. Река пела без слов, но Аля понимала её смысл:

«Отпусти прошлое, стань свободной, растворись в бесконечности».

Она летела над лесом, полным загадочных созданий. Здесь деревья не просто росли, а дышали, двигались, тянули к ней ветви, словно хотели погладить. Листья переливались всеми оттенками зелёного и серебристого. Пахло хвоей, мхом и дикими ягодами. На лету Аля коснулась ладонью кроны дерева, и на коже осталась мерцающая пыльца.

Внизу показались горы с острыми пиками, пронзающими облака. А дальше раскинулся океан, бескрайний, тёмно-синий, местами почти чёрный. По его поверхности пробегали волны света — словно кто-то невидимый играл на гигантском музыкальном инструменте.

Всё это время Аля не чувствовала ни страха, ни сомнений, ни тревог. Только восторг. Только свободу.

Она всегда должна была быть здесь. Всегда быть такой — легкой, свободной, прекрасной.

Этот мир создан для неё, а она — для этого мира.

* * *

Аля проснулась раньше будильника. Странно — обычно её не добудишься. Но тот день был необычным. Последним в реальном мире.

Внутри поселилось странное спокойствие, уверенность и сила, которую она раньше никогда не ощущала.

«Сегодня последний день одинокой и несчастной уродины Али Костровой».

Удивительно, но эта мысль не вызвала страха или печали. Только облегчение, как перед операцией, способной избавить от многолетней боли.

За окном царил серый октябрьский день. Моросил дождь, ветер гнал по асфальту увядшие листья. Обычно такая погода навевала на Алю в тоску, но сегодня казалась… подходящей.

Умывшись, она взглянула на своё отражение в зеркале ванной. Всё та же бледная Аля, с тусклыми глазами и растрёпанными волосами. Но в этот день она смотрела на себя иначе. Как на кокон, из которого скоро выпорхнет бабочка.

Аля собрала рюкзак в школу, аккуратно положила в него главное сокровище — свёрнутую в трубочку картину.

«Сегодня. Сегодня мы станем одним целым».

На кухне царила тишина. Отец уже ушёл на работу, мама сидела за столом, пила кофе и листала новости в телефоне. Она не подняла глаз, когда Аля вошла. Вчерашняя ссора всё ещё разделяла их ледяной стеной.

Аля сделала бутерброд, налила чай. Они завтракали в молчании. Раньше это заставило бы её страдать, мучиться и пытаться заговорить первой. Но сегодня всё казалось мелочью, недостойной внимания.

— Я ухожу, — сказала Аля, вставая из-за стола.

Мама молча кивнула, не отрываясь от телефона. Ни «пока», ни «удачного дня». Ничего.

В сердце Али кольнуло сожаление, но она быстро отбросила его.

Больше ей не понадобится ни эта обувь, ни эта одежда, ни это тело.

* * *

На уроке физкультуры они играли в волейбол, и класс разделили на две команды. Аля традиционно осталась последней и, как всегда, подвела команду. Мяч будто нарочно летел в её сторону, а она, неуклюжая и неловкая, каждый раз упускала его. Их команда проиграла с разгромным счётом.

В раздевалке начался привычный ритуал. Девочки переодевались, бросая на Алю косые взгляды, перешёптывались и смеялись.

— Кострова, ты специально так играла? — Настя Редькина, капитан их команды, не выдержала первой. — Мы из-за тебя продули!

— Да она не специально, — хмыкнула Ира Соколова, лучшая подруга Насти. — Она просто настолько криворукая, что даже мяч поймать не может.

— Или толсторукая, — вмешалась Полина, сидевшая на скамейке и демонстративно разглядывавшая свой маникюр. — И толстоногая. И вообще целиком толстая.

Девочки захихикали. Но Алю их издёвки не задели — она надела блузку, медленно застегнула пуговицы, чувствуя, как внутри что-то трепещет, словно маленькое, но очень сильное существо рвалось наружу.

— А знаете, что самое смешное? — Полина встала, подошла ближе. В её голосе появились знакомые Але интонации — сладкие, ядовитые. — Она ведь думает, что, если наденет мешковатую одежду, никто не заметит, какая она толстая. Но тебя, Кострова, видно за километр. Ты как… как…

— Достаточно.

Аля не узнала собственный голос. Он звучал иначе — ниже, твёрже и холоднее. Она повернулась к Полине и посмотрела той прямо в глаза. Никогда раньше она не решалась на это.

— Что? — Полина на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки. — Что ты сказала?

— Я сказала: достаточно, — повторила Аля, и странным образом с каждым словом её голос становился увереннее. — Достаточно твоего яда, Полина. Знаешь, я всегда думала, почему ты так одержима моим весом? Почему постоянно указываешь мне на лишние килограммы? И сегодня я поняла: ты боишься стать такой, как я. Ты сама каждый день считаешь калории, просиживаешь часами в спортзале, издеваешься над собой диетами — потому что боишься поправиться. Боишься, что если наберёшь хоть килограмм, тебя перестанут любить. Перестанут восхищаться. И тебе нужен кто-то, кто будет оттенять твою «идеальную» фигуру. — Она шумно выдохнула и продолжила: — Кто-то, на фоне кого ты будешь чувствовать себя красивой. Поэтому ты травишь меня. Но знаешь что, Полина? Ты сама по себе — пустое место. Без всех этих масок, диет, тренировок, дорогой одежды — ты никто.

В раздевалке повисла почти осязаемая тишина. Все девочки застыли на месте — кто с блузкой в руках, кто с расчёской, кто с помадой.

Лицо Полины ещё больше побледнело.

— Да как ты смеешь, — прошипела она, делая шаг к Але. — Что ты вообще понимаешь, уродина? Я была добра к тебе, пыталась помочь тебе, дать совет…

— Добра? — Аля нервно усмехнулась. — Да ты с первого дня испортила мне жизнь в новой школе!

— Это правда! — Полина почти кричала. — Это доброта! Если бы я не говорила тебе, какая ты толстая и уродливая, ты бы так и жила в иллюзиях! Я пытаюсь тебя разбудить!

— Нет, Полина. Ты пытаешься себя успокоить. Тебе нужно, чтобы рядом был кто-то хуже тебя. Кто-то, кого можно пнуть, чтобы почувствовать себя лучше.

Это ударило точно в цель. Полина побледнела так сильно, что, казалось, сейчас упадёт в обморок. Но вместо этого она с криком бросилась на Алю и ударила её по лицу — наотмашь, со всей силой.

Удар обжёг щёку. Аля отшатнулась, прижала ладонь к горящей коже. Но странное дело — боль только усилила холодную решимость внутри.

— Ты, — прошипела Полина, тяжело дыша, — ты пожалеешь об этом, Кострова. Клянусь, ты пожалеешь.

— Нет, — Аля спокойно улыбнулась. — Не пожалею. Потому что сегодня — последний день, когда ты можешь меня обидеть. Завтра меня здесь не будет.

— Что ты несёшь? — Полина нахмурилась, не понимая (или, наоборот, понимая слишком хорошо?).

— Полина, хватит, — вмешалась Настя, хватая одноклассницу за руку. — Успокойся. Если учителя узнают, у тебя будут проблемы.

— Да, — Ира встала между Алей и Полиной. — Пойдём отсюда. Она не стоит твоего внимания.

— А вы, — Аля перевела взгляд на этих двоих, — вы ничем не лучше неё. Просто прячетесь за её спиной. Она делает грязную работу, а вы делаете вид, что ни при чём. Но вы такие же участницы травли, как и она. Просто трусливые.

— Аля, — Настя виновато опустила глаза, — мы не хотели… То есть, я…

— Да ладно, — Аля пожала плечами, — не утруждайся. Всё уже не важно. Я говорю же — завтра меня здесь не будет.

Она оделась, взяла свои вещи и вышла из раздевалки, оставив позади себя гробовую тишину.

В коридоре Аля прислонилась к стене и несколько секунд простояла с закрытыми глазами. Сердце едва не выпрыгивало из груди, а щека горела от удара. Но странное дело — она чувствовала себя… живой. По-настоящему живой, может быть, впервые за много лет. Как будто энергия из мира снов теперь плескалась внутри неё наяву.

* * *

После школы Аля направилась на набережную Зимницы. Дождь то усиливался, то стихал, но не прекращался. Ветер швырял холодные капли в лицо и забирался под воротник.

Аля остановилась. Вокруг никого — рабочий день, да и погода не располагала к прогулкам. Она была одна. Достала из рюкзака свёрнутую картину, развернула. Краски немного размазались под дождём, но изображение оставалось чётким. Прекрасная девушка с огненными волосами в изумрудном платье смотрела на неё.

«Сейчас. Сейчас я стану тобой. Навсегда».

Она сжала «ключ» в руках, закрыла глаза и представила, как из этого мира она переносится в другой — яркий, волшебный, где она красива, любима, счастлива.

Но почему-то перед внутренним взором возникла не Ткань Снов. А её комната. Уютный плед бабушкин плед, детские рисунки на стенах. Полка с книгами — от классики до фэнтези, — которые она перечитывала десятки раз. Фотография на обложке семейного альбома: пятилетняя Алечка на плечах у папы на фоне моря. Мамины растения на подоконнике. И лицо мамы. Не холодное и отстранённое, как сегодня утром, а как на дне рождения Али пять лет назад; мама испекла огромный шоколадный торт и радостно смеялась, видя, что Але понравился новый подарок — электронная книга.

И вдруг Алю пронзила мысль:

«Если я перенесусь туда, что будет с мамой, с папой? Они посчитают, что я умерла?»

Она открыла глаза. Волосы прилипли к лицу, а одежда отяжелела от воды. Только картина в её руках почти не пострадала.

И Алю охватил страх. Не за себя — за маму, за папу. За вчерашнюю глупую ссору. За то, что она так и не сказала родителям, как сильно их любит, несмотря на все обиды.

«Не сейчас. Не сегодня».

Аля быстро сунула картину в рюкзак и побежала домой. Впервые за долгие годы её отчаянно захотелось хоть немного побыть просто Алечкой. Крепко обнять родителей, сохранить дорогие сердцу воспоминания. Она не хотела забывать. Не хотела прощаться.

Дома Аля переоделась и направилась к зеркалу в ванной. Увидела… просто себя. Обычную Алю — с мокрыми волосами, покрасневшим носом и следом от пощёчины Полины на щеке.

«Уродина!»— как всегда говорило ей отражение.

Но в тот день что-то изменилось. Она смотрела на себя иначе. После вчерашнего сна, после сегодняшнего противостояния с Полиной и её свитой… что-то сдвинулось внутри. Как будто треснуло зеркало, через которое она всегда видела себя.

«Я сегодня дала отпор Полине. Я защитила себя. Я сказала правду. И мне стало… легче. Свободнее».

Аля закрыла глаза и прижала ладони к лицу. Внутри бушевал шторм: сомнения, страх, решимость, грусть, надежда. Всё перемешалось.

Она взяла из маминой косметички тональный крем и замаскировала след от пощёчины, чтобы не вызвать лишних вопросов.

«Завтра. Завтра я всё решу. А сегодня… сегодня я просто хочу побыть с мамой».

Желание помириться с мамой не отпускало её, как и глубокое чувство вины за собственные слова.

Аля поскорее взялась за уборку: отмыла собственные мокрые следы и отскребла пятна на стенах, поражаясь, как въелся крем за сутки.

«Вот так и обиды въедаются. Если не смыть их сразу, потом не отчистишь».

Потом Аля оглядела квартиру и поняла, что нужно сделать ещё что-то особенное, чтобы показать маме, как сильно она сожалеет.

Её осенила идея — запеканка с курицей и грибами!

В детстве это было их особое блюдо — они готовили его вместе по выходным. А потом начались бесконечные попытки похудения и срывы, и Аля потеряла интерес к кулинарии.

«Зачем учиться готовить, если ты вечно на диете?»

Но сейчас она готовила не для себя — для мамы.

Когда запеканка уже стояла в духовке, наполняя кухню восхитительными ароматами, Аля накрыла на стол — красиво, как на праздник. Достала из серванта парадные тарелки, расставила приборы, сложила салфетки конвертиками и даже поставила несколько искусственных веточек в вазе — так делала мама перед приходом гостей.

Как только мама вернулась, внутри у Али всё словно онемело от внезапного приступа тревоги, даже слова улетучились из разума. Сегодня она казалась непривычно уставшей, даже под глазами залегли круги.

— Мам, — тихо позвала Аля, выглядывая в коридор.

Мама вздрогнула, обернулась.

— Что тебе? — в голосе прозвучала усталость и остатки вчерашней обиды.

— Я… я хотела извиниться, — слова давались с трудом, но Аля заставляла себя говорить. — За вчерашнее. За торт. За всё, что наговорила. Я была не права.

Мама сняла сапоги, прошла в прихожую. Заметила чистую стену, удивлённо подняла брови.

— Надо же, — сказала она сухо. — Неужели дошло, что так себя вести нельзя?

— Да, мам, — Аля опустила голову. — Я всё поняла. Я была ужасной дочерью. Я… я не знаю, что на меня нашло.

Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но старалась сдерживаться. Плакать сейчас — значит, снова выглядеть слабой, снова требовать сочувствия. Нет, не для этого она всё затеяла.

Мама молча прошла мимо, направляясь в спальню, но вдруг остановилась, принюхалась.

— Что это так вкусно пахнет? — в голосе впервые за весь разговор появились нотки интереса.

— Запеканка с грибами и курицей, — ответила Аля. — Как ты любишь.

Мама удивлённо посмотрела на дочь.

— Ты сама приготовила?

— Да. И убрала в квартире. Хотела… хотела загладить вину.

Мама вздохнула.

— Ну, пойдём посмотрим, что у тебя получилось.

На кухне она увидела накрытый стол, запеканку, уже вынутую из духовки и исходящую ароматным паром, салат из свежих овощей, нарезанный хлеб.

— Ну надо же, — она с удивлением всплеснула руками. — Прямо настоящий семейный ужин.

Аля несмело подошла к маме и обняла её — впервые за очень долгое время. От мамы пахло её любимыми духами — лёгкими, цветочными, с нотками ванили. И ещё — осенним холодом улицы и немного — усталостью, тщательно замаскированной за вечным жизнелюбием.

— Прости меня, мамочка, — прошептала Аля, вцепившись в мамину кофту, как делала в детстве, когда становилось страшно. — Я больше никогда не буду так себя вести. Обещаю.

Мама сначала напряглась, но потом расслабилась и погладила дочь по голове.

— Ладно, прощаю, — сказала она, отстраняясь. — Но чтобы это больше не повторялось. Я понимаю, возраст у тебя сложный, но это не оправдание для такого поведения.

— Я знаю, — кивнула Аля. — Я всё понимаю.

— Ну хорошо, — мама сняла кофту, повесила на спинку стула. — Давай попробуем твою запеканку. Надеюсь, она такая же вкусная, как выглядит.

Когда пришёл папа, усталый, но довольный (его проект наконец одобрили), ужин начался по-настоящему. Они сидели втроём, ели запеканку, пили чай — и разговаривали.

Аля чувствовала странное воодушевление.

Обычно мрачная и молчаливая за семейными трапезами, сегодня она рассказывала о школе (умолчав, конечно, о конфликте с Полиной), о своих рисунках, которые начала выкладывать в сеть, о заказах на портреты и о планах стать дизайнером. Ещё вчера она бы постеснялась об этом говорить, но теперь отчего-то ужасно хотелось, чтобы родители гордились ею.

Рыжик, почти всегда напоминавший о себе во время семейных ужинов, вдруг запрыгнул к Але на колени и начал мурчать. Она погладила кота по пушистой шёрстке, чувствуя, как внутри разливается тепло. Прямо как в детстве.

— А что это с тобой сегодня? — спросил вдруг папа, с удивлением разглядывая дочь. — Ты как будто… ну, не знаю… светишься изнутри.

— Правда? — Аля смутилась.

— Точно, — кивнул папа. — В последние месяцы ты ходила как туча грозовая. А сегодня вдруг — бац! — и солнышко выглянуло. Неужели влюбилась?

Аля покраснела.

— Пап!

— Что? — он развёл руками с притворной невинностью. — Обычно девушки так светятся, когда влюблены. Или когда получили пятёрку по алгебре.

— По алгебре у меня и так почти все пятёрки, — слукавила Аля. — А влюблена я разве что… в жизнь.

— О, философом заделалась, — папа подмигнул маме. — Это тоже симптом.

— Симптом чего? — подыграла Аля.

— Взросления, — папа скорчил многозначительную, но оттого особо комичную рожицу. — Страшная болезнь, с годами только прогрессирует.

* * *

После ужина мама вызвалась мыть посуду и отправила Алю отдыхать. Хороший знак — значит, действительно простила.

В своей комнате она повесила рисунок в рамку над кроватью и осмотрела по привычке — красиво. Словно призрак из другого мира звал к себе.

И вдруг её охватил холодный, первобытный страх. А что если она нарушила условия сделки? Что если девушка из картины больше не примет её? Что если Аля навсегда закрыла для себя путь на Ткань Снов?

Но с другой стороны… так ли это плохо? Этот вечер был таким тёплым, таким настоящим. Может быть, осталось что-то стоящее и в этой реальности? Может быть, не всё так безнадёжно?

Но потом она вспомнила сегодняшний день в школе. Пощёчину Полины, скрытую под слоем тональника. Насмешки одноклассниц. Своё отражение в зеркале — бледное, с покрасневшим от удара лицом. Свою ненависть к себе, которая никуда не делась, просто притупилась на время.

«Нет. Завтра. Завтра я сделаю это. А сегодня… сегодня я просто буду наслаждаться последними часами здесь. С семьёй. С котом. С воспоминаниями».

Перед сном она несколько минут смотрела в темноте на размытый силуэт картины над кроватью. Потом закрыла глаза и....

И снова — зеркальный зал. И снова — изумрудное платье, рыжие локоны, стройная фигура. И снова — отражение, которое движется независимо от неё.

Но сегодня в глазах отражения Аля видела что-то новое. Не просто приветливость или приглашение. А нетерпение. Жажду. Почти голод.

— Ты обещала, — голос отражения теперь больше походил на шелест ветра в кронах деревьев, чем на человеческую речь. — Ты обещала мне, что мы окончательно станем одним целым.

— Я знаю, — ответила Аля. — Я помню своё обещание.

— Но ты не выполнила свою часть.

— Я всё сделаю. Завтра. Обещаю.

— Завтра, — эхом отозвалось отражение. — Завтра может быть поздно. Я не могу ждать вечно.

— Сегодня, — поправила себя Аля. — Я имею в виду, сегодня. Как проснусь.

Отражение протянуло к ней руки — бледные, тонкие, почти прозрачные.

— Не обмани меня, — шепнуло оно. — Не заставляй ждать. Я дам тебе всё, о чём ты мечтаешь. Красоту. Любовь. Счастье. Тебя будут обожать. Тебя будут любить. Тебя никогда больше не назовут уродиной.

Эти слова отозвались болью в сердце.

— Я приду, — пообещала она, глядя в зелёные, нечеловечески яркие глаза своего отражения. — Сегодня. Как только проснусь.

И где-то в глубине души понимала: это правда. Сегодня она сделает последний шаг. Или потеряет себя навсегда.

* * *

Как вам момент, где Аля дала отпор Полине? Как вам сцена семейного ужина?